Попутчики

      В детстве Арсению нечасто приходилось ездить в поездах.              Сначала не приходилось ездить вообще куда-либо, а потом уже родители всегда выбирали самолет или машину. Единственное соприкосновение с поездами было посредством метро, а потом электричек, которые маленький Арсений видел и слышал на даче у одной из бабушек.              Только пару раз ему удалось длительно проехаться и заснуть под стук колес по рельсам. Тогда они с мамой поехали в другой город, название которого он уже не помнит, и зачем они туда поехали он не может вспомнить тоже. В голове только размытые картинки семейных встреч, где он никого не знал и видел в первый и последний раз. Зато Арсений до сих пор помнит тот детский восторг от нового: купе с коричневыми сидениями и поднимающимся вверх низом для того, чтобы они с мамой могли положить свой багаж; верхние полки с лесенкой сбоку и граненные стаканы с чаем, которые дребезжат до того момента, пока поезд не остановится.       Арсений помнит, как заглядывался на проносящиеся мимо пейзажи, выходил из купе, когда все, наоборот, зашли в свои, и прогуливался вперёд-назад, пока мама не звала есть взятые с собой из дома бутерброды. Услышав её голос, Арсений сразу бежал обратно, смотря на номера купе и пытаясь с первого раза не пропустить нужное. Потом помогал застелить спальное место и забирался на свою верхнюю полку, закутываясь в одеяло и взбивая своими детскими руками тяжёлую пуховую подушку. Параллельно убирал вылезшие из нее перья и складывал их под подушку, чтобы потом забрать с собой, благополучно забывая об этой идее утром.              Если бы тогда он был постарше, обязательно взял бы с собой книгу, чтобы сначала сосредотачиваться на стуке колес и гуле от разговоров, а потом погружаться в чтение, ни на что внешнее уже не отвлекаясь. Но тогда ему было лет восемь, и никакие книжки его не интересовали. Он до сих пор не может сказать, что полюбил читать, однако найти нужную книгу по душе сейчас точно способен.              Поэтому, пока Арсений пробирается сквозь неожиданно образовавшуюся на перроне толпу, таща с собой небольшой чемоданчик, в рюкзаке ждёт своего момента бумажная книга. Детские мечты же нужно исполнять в любом возрасте, на то они и детские. Ему предлагали взять электронную книгу, потому что она компактная, удобная и ты можешь загрузить туда всю свою домашнюю библиотеку за пару десятков минут, но Арсений уверен, что это не то. Тем более, он не питает о себе иллюзий и знает — достижением будет прочитать хотя бы одну на четыреста страниц за эту поездку.              Он перехватывает покрепче лямку рюкзака, потому что всегда носит его только на одном плече, и сжимает в другой ручку чемодана. От такого скопления людей становится некомфортно. Особенно напрягает тот факт, что Арсений должен был сейчас идти рядом и обсуждать планы на ближайшие тридцать часов с Серёжей и Димой, его потрясающими друзьями, которые решили слиться в последний момент. Арсений даже не стал разбираться, реальные ли у них обоих были причины. Подводить его таким поганым образом, отказываясь с купленными билетами и забронированным жильём на руках, по его скромному мнению, скотство. А еще большим скотством является неприспособленность Арсения к непредвиденным ситуациям, но это уже его личный сорт неудачи, тут обвинять некого. Хотя обвинить не поехавших друзей приятнее, чем собственную поехавшую крышу.              Арсений смотрит на два одинаковых поезда, стоящих и тихо ждущих своих пассажиров по обе стороны от перрона и на секунду чувствует себя тем восьмилетним мальчиком, которого ненадолго оставила мама, и сейчас он потеряется в толпе, не зная, какой поезд его, и уж тем более не представляя, какой нужен вагон.       Правда, через ту же секунду, он всё-таки приходит в себя, стряхивает странный детский испуг и разумно вспоминает, что в телефоне есть электронный билет, а в начале каждого вагона есть электронное табло с выходными данными. Повторяя про себя эту простую информацию, становится легче.              Дима с Серёгой и правда могли предупредить его раньше.              Выдохнув, Арсений выполняет данные самому себе инструкции и подходит к проводнице, протягивая паспорт и ожидая следующих инструкций. Иногда ему кажется, что жить по инструкциям, дающимся кем-то, было бы крайне удобно и безболезненно. Всё знаешь наперёд и нет ситуаций, мыслей и людей, которые могут застать врасплох. Но за такими размышлениями из раза в раз следует напоминание, что Арсений ненавидит быть ведомым и самостоятельность отвоёвывал с боем в подростковом возрасте, и периодически до сих пор продолжает. Поэтому он бы эти инструкции выплёвывал с гордостью и посылал куда подальше.              — Ваше место – четырнадцать в купе пять, проходите, пожалуйста, — проводница поднимает взгляд от просканированного паспорта и приветливо улыбается.              — Спасибо.              Арсений кивает и быстро затаскивает чемодан, стараясь не мешать другим и мешать себе. Вдруг хочется развернуться и бежать с этого вокзала со всех ног, закрыться в своей уютной квартирке в пятнадцати минутах от центра и гладить своего кота. Шарик же сейчас в котячьем отеле, сидит там в клетке и охреневает от жизни, ведь хозяин бросил его там. Арсений понимает, что, скорее всего, настолько осмысленных обвинений Шарик ему предоставить не может, но мысли помогают зацепиться за желание не уезжать.       Однако отступать поздно, и Арсений очень давно готовил эту поездку, готовился к ней сам и готовил Шарика, тренируя его своими длительными уходами из квартиры. Ему уже тысячу лет как хотелось уехать в отпуск, он тот ещё старик по внутреннему самоощущению, и давать заднюю сейчас было бы непозволительной роскошью. Или слабостью.              Арсений заходит в нужное купе, пыхтя с чемоданом наперевес, и оглядывается. Пока что никого нет, — хотя он знает, что все четыре места куплены, а значит один человек с ним ехать должен точно — свет приглушён, а белая скатерть на столике между сидениями крахмально чиста.       Сравнивая с воспоминаниями, всё стало намного эргономичнее и современнее, что очевидно, но казалось, что изменений здесь происходить не должно. Как когда видишь спустя время место детства и тебе до последнего кажется, что там по-старому. Никто не умер, ничто не разрушено, все тропинки такие же протоптанные, ни одно дерево не упало и всё вокруг, включая тебя, застыло во времени. В данный момент Арсений в который раз убеждается в обратном, и в который раз от этого становится немного тоскливо.              Арсений располагает чемодан внизу, под чужим спальным местом, а рюкзак закидывает на верхнюю полку. Повёлся на детские воспоминания и выбрал то же место, хотя поезд совершенно другой и он сам совершенно другой. Ладно, ничего страшного, он просто надеется, что его почти сто девяносто сантиметров поместятся и не поломаются по пути.              До отправления ещё каких-то пятнадцать минут, прощаться ему не с кем, потому что ни Дима, ни Серёжа, ни даже его ближайшая подруга Катя не соизволили его проводить.       Катя сказала: «Арсюш, дорогой, никак не получается, проект надо сдавать уже сегодня в восемь, а у меня там поле непаханое. Ну прости, миллион поцелуев, можешь в наказание не привозить мне магнитик, хорошей дороги!» — и положила трубку, Арсений даже ни одной ядовитой фразочки сказать не успел и потом ещё минут десять ходил по квартире, скидывая нужные вещи в рюкзак и придумывая как наиболее изощрённо и пакостно он мог ей ответить. В шутку, конечно.Он всё понимает, но в тот момент хотелось разъяриться хоть на кого-нибудь, Серёжа с Димой только-только сообщили радостные новости в телеграмме.       Всё-таки Арсению было обидно, что сейчас никто не будет махать ему белым платочком с перрона, пока он будет смотреть в окно, горестно вздыхая, и что поедет он не знамя с кем. Хорошо, что только одного незнакомца придётся терпеть эти тридцать часов. Они могут забиться в противоположные углы купе и не поднимать глаз, деля только столик и приветствия с прощаниями. Не то чтобы Арсений такой уж мизантроп, но в последнее время нет настроения видеться и знакомиться. Катя говорит ему, что двадцатисемилетнему мужчине стоит больше социализироваться. Арсений на это убежденно отвечает неизменно шаблонным: «Катенька, так ли уж важно, что я именно мужчина, мы же в современном обществе, всем надо общаться, и хватит говорить про социализацию, мне же двадцать семь, а не десять». И обязательно в конце фразы улыбается, чуть-чуть натянуто, кривя улыбкой набок, тем не менее без посыла обидеть оскалом. Арсений отлично понимает, что Катя беспокоится: уж если у неё не складывается удачно личная жизнь, — после расставания с Кириллом она с Арсением смотрела мелодрамы самых разных сортов с ведерками мороженого месяца четыре — пусть хоть лучший друг поработает над своей. Но также Арсений отлично понимает, что удовлетворение собственных не реализованных желаний посредством других людей — не самый здоровый вариант.       Вот он и свои желания не удовлетворяет, и через других это делать не пытается. Никто не в выигрыше, все на исходных позициях.              Арсений варится в собственном соку до тех пор, пока мимо купе не проходит кто-то неимоверно высокий с одним, но очень громоздким — в половину туловища — походным рюкзаком и сумкой наперевес, обвешанный ими как быстро собиравшийся беглец. Раздвижная дверь открыта, потому что во всём поезде кондиционер не работает, пока они стоят, и Арсений может наблюдать, как этот великан проходит мимо, чуть ли не заваливаясь в каждую раскрытую дверь и, очевидно, высматривая нужный номер.              Комфортно заняв место наблюдателя, Арсений лениво думает, почему этот парень ищет номер, смотря на билет, если проводница ещё при проверке паспорта должна была всё рассказать и разъяснить. А ещё юрко проносится мысль, что уж такому пассажиру точно на верхней полке делать нечего, Арсению со своими сто восемьдесят семь ещё повезло.              Незнакомец проходит дальше и скрывается из виду, тихо бормоча себе под нос и гремя чем-то металлическим. Следом за ним мимо проходит миленькая девушка, лет двадцати пяти, в ярко-розовом платье, подчеркивающим талию и довольно быстро заканчивающимся где-то на середине бедра. Волосы вьются, собранные в расслабленный пучок с выбивающимися прядями. Арсений не фанат разглядывания незнакомцев, но именно эти два человека неведомым образом привлекают внимание. Как будто почувствовав, девушка замедляется напротив Арсеньевского купе, поворачивается спиной и разглядывает перрон за окном; теперь с его места становятся заметны босоножки на каблуке и изгиб поясницы.       Как будто выждав нужное ей количество времени, она плавно поворачивается к Арсению лицом, ловит его взгляд с непринужденной ловкостью и подмигивает, игриво улыбаясь, а потом совершенно спокойно скрывается из виду. Арсению начинает казаться, что эта поездка может стать довольно запоминающимся событием и в момент, когда он хочет выйти и проследить взглядом за той девушкой, — может, она еще не скрылась в своем купе — тут же впечатывается в рюкзак того великана. Великан же впечатывается своей головой в потолок, сдавленно ругаясь, а кепка, надетая на нём, съезжает на глаза, обнажая чуть вьющиеся волосы. Прямо-таки джекпот на кудрявых людей.              — Ох, извините, я не думал, что кто-то войдёт, вы не сильно ушиблись? — Арсений первый приходит в себя, извиняясь и чуть отходя вглубь, ближе к столику.              Незнакомец трет ушибленную голову через кепку, и Арсений походя замечает массивные браслеты на запястьях, понимая, откуда был металлический грохот.              — Да не, ничего страшного. Это вы извините, я же рюкзаком вас задел. Это же пятое купе? — Великан, как продолжает называть его про себя Арсений, снимает кепку и откидывает съехавшую на лоб челку, смотря в глаза и улыбаясь. Ах вот каков его сосед.              — Да, это пятое.              — О, отлично, а то я сдуру прослушал, чего там проводница рассказывала и потом не мог на билете найти ни номер купе, ни номер места, а к ней возвращаться неловко было как-то. Ещё Эд, друг мой, заболтал меня, позвал его на свою голову провожать меня, а ему только в радость. Веник какой-то купил мне, типа на прощание, чуть ли не белый платочек приготовил, чтоб махать, голосить начал, что скучать будет, сил нет. Я ему этим веником по дурьей башке и дал, чтобы закончил спектакль одного актера в дурке. — Незнакомец нелепо размахивает руками, рассказывая про своего друга, всё также почти перевешиваемый рюкзаком и с сумкой в руке — Арсений замечает, что это запасы еды — и даже не задаёт себе вопроса какого черта сейчас происходит и как ему ехать столько времени с не умолкающим соседом.       Оканчивая свою речь, тот будто спохватывается и тараторит:               — Ой, вы простите, что я столько левой информации на вас вывалил, мне, когда неловко, я всегда болтать без умолку начинаю. Меня Антон зовут.              И улыбается так скованно, но тепло, что Арсений находит его совершенным очарованием. И даже не удивляется такой не характерной для него реакции.              — Всё в порядке, Антон. Я Арсений, очень приятно.              Они пожимают друг другу руки как-то официально, Арсений чувствует чужую влажную, крепкую ладонь с длинными пальцами, и его собственная рука кажется в этом рукопожатии чем-то на удивление миниатюрным.              — Вы проходите, располагайтесь, мои друзья должны были быть в этом купе, но не смогли поехать, так что будем с вами вдвоем. — Арсений начинает отодвигаться куда-нибудь в сторону, но быстро понимает, что отодвигаться некуда, только если садиться на сидение. Поэтому они с Антоном неуклюже кружат по свободному пяточку пространства, пока Арсений всё-таки не оказывается в проходе.              — Ой, хорошо, спасибо. То есть, жаль, что твои друзья с тобой не поехали, ой, то есть, с вами. — Антон параллельно снимает с себя сумки, и, кажется, в этот момент забывает про правила общения с незнакомцами, хотя Арсений всегда считал, что если человек тебе приятен и вы с ним примерно одного возраста, то смысла расшаркиваться и «выкать», если можно избежать пласта неловкости и сразу быть на одном уровне, нет никакого.              — Да ты всё правильно сказал, давай на «ты», я же не мужчина в преклонном возрасте, — Арсению становится интересно, сколько же лет Антону. Определить его возраст становится непростой задачей. По молодёжной одежде, свисающей на лоб челке, съедающей пару лет и какой-то подростковой неловкости, тянет дать ему лет двадцать, но рост и взгляд автоматически содержат в себе другие сигналы. — Сколько тебе лет? — срывается с языка прежде, чем Арсений успевает себя убедить, что вопрос не тактичный.              Антон вдруг смеётся по-доброму, щуря глаза и сразу отвечает с улыбкой:              — Ставлю сотку на то, что ты дал мне лет двадцать. Мне двадцать пять, но я знаю, что выгляжу как пацан зелёный, привык уже. Да и веду я себя примерно, как вчерашний школьник, не без этого.              — Ты извини за бестактность, — Арсений тушуется от такого лёгкого ответа на свой вопрос и цепляется за фразу Антона про друзей. — И да, спасибо, что посочувствовал. Паршиво строить планы на троих, а потом понимать, что поедешь ты не с друзьями в трип, а в одинокую поездочку.              Арсений усмехается полугрустно-полушутливо и уже думает, что бы ещё спросить у Антона, как оба вздрагивают от зычного голоса проводницы:              — Уважаемые провожающие, просьба покинуть вагон, поезд отправляется через две минуты.              Такой голос слышно, наверное, из любой точки и даже если ты замечтался, зацеловался и запрощался, проигнорировать оповещение об окончании всех «за» невозможно.              Антон спохватывается наравне с провожающими и, стараясь протиснуться мимо Арсения максимально ловко, параллельно тараторит:              — Я ж чуть про Эда не забыл!Он там платочком махать должен.              И быстро подходит к окнам, выходящим на перрон, чуть ли носом не утыкается, отодвигает занавесочки. Арсений тоже решает посмотреть на этого друга с веником и встает рядом. Становится интересно угадать самому, кто есть этот Эд, поэтому он молчит и разглядывает стоящих людей, не спрашивая ничего у Антона.              — Вот придурок, ну, — Антон усмехается очень тепло, не вкладывая никакой агрессии, даже шуточной, и корчит рожи Эду, которого Арсений пока не может заметить. Но потом взгляд натыкается на молодого парня в тельняшке с обрезанными рукавами и серыми полосками, с джинсами в дырках такого размера, что правильнее было бы сказать дырки с джинсами, весь в татуировках, в том числе на лице, с веником ромашек в левой руке и белым накрахмаленным платочком в правой. Эд — у Арсения нет сомнений, что это именно он — скалится радостно, размахивая этим самым платочком и вытирая несуществующие слезы, когда поезд трогается, на что Антон хихикает и показывает другу средний палец. Тот, отбросив платочек вбок, показывает в ответ. Каким грязным ткань будет, когда Эд поднимет его с земли.              Арсений хотел, чтобы его провожали с белым платком в руке, технически, он получил то, чего хотел.              В этот же момент приходит смска от Димки, где он желает хорошей дороги. Арсений решает не отвечать пока, но все же рад, что его не забыли.              — Хочешь чаю, Арсений? Я думал сходить-попросить, — Антон поворачивается к нему, легко улыбаясь, как будто это обычное, нейтральное его выражение лица, и вопросительно поднимает брови.              — Не отказался бы, спасибо.              Кажется, не так уж и плохо знакомиться с незнакомцами.              ***              Арсений наблюдает за тем, как подстаканники на столе неизменно, по-старому дребезжат. От обоих поднимается пар, а если дотронуться до ложки, обязательно обожжёшься. Арсений уже обжёгся.              За окном стук колес, к которому он пока не привык, поэтому каждый раз, обращая на него внимание, проваливается в детские воспоминания.       Но напротив сидит Антон, какой-то притихший, и даже своим молчанием обращает на себя внимание. Смотрит напряжённо, совершенно не важно, в какую точку, потому что очевидно: о чём-то задумался. Они знакомы от силы час с копейками, которые могли бы звенеть как чашки сейчас, но тишина всё равно не звучит натянутой. После первого разговора новый не спешит завязываться, и Арсению странно желать обратного. Заходя в купе перед отправлением, единственное, чего правда хотелось — в спокойствии проехать весь маршрут, периодически спрыгивая со своей полки только чтобы сходить поесть в вагон-ресторан, который, он надеется, здесь есть, и буркнуть соседу благодарность, отказываясь от чая.       Теперь же он из раза в раз переводит взгляд на нахохлившуюся фигуру напротив, гадая, что творится в его голове, что могло расстроить такого солнечного на вид парня. Создаётся впечатление, что Антона легко читать: по мимике, похожей на бездонную сокровищницу, по словам, без зажимов слетающим с языка, но Арсений не считает себя примитивным, поэтому понимает, что это только первое впечатление. Люди привыкли говорить, что первое впечатление правдиво — как тебя воспримут вначале, так и будут относиться. Арсений вот совершенно не согласен. Сколько раз он очаровывался человеком при первом разговоре, а потом разочаровывался каждый следующий, и наоборот. Первое впечатление — это магия или её отсутствие, но и первое, и второе проходит.              Тем не менее его так и тянет залезть не в свое дело и спросить, что произошло. Произошло ли вообще. Как будто один разговор и одно разделённое на двоих наблюдение за Эдом, дало Арсению карт-бланш на проникновение внутрь.              Спустя пару минут метаний и обожжённого от чая языка, Арсений решается и тихо, чтобы ненароком не напугать далеко ушедшего в мысли Антона, интересуется:              — Знаю, что это ни черта не моё дело, но всё-таки, что-то случилось? Ты выглядишь немного подавленным... — Хочется сказать парочку извиняющихся за очередную бестактность слов вдобавок, так как рядом с Антоном отключаются все системы равнодушного общения с незнакомцами и стираются все границы. Арсению это пугающе начинает нравиться. Пусть и, очевидно, они видятся в первый и последний раз.              Антон выныривает ещё на извинениях, хмурится и вслушивается в вопрос, чуть поворачивая голову, чтобы лучше слышать. Если Арсению не показалось.              — Да я чёт резко понял, что впервые еду куда-то один так надолго. Всё время были поездки с друзьями, а до этого с родителями. Недавно, конечно, начались командировки по работе, но это же работа. Да и ненадолго всегда, там не до променадов по городу. Плюс в каком условном Челябинске променад, со всей любовью к Челябинску. — Антон, стряхивая с себя оцепенение, снова легко делится мыслями, забавно разводя встороны бренчащие металлом руки, и улыбается, защищая Челябинск от своих же нападок.              — Тут мы с тобой товарищи по несчастью.... — Арсений вздыхает, вспоминая, что так и не ответил Димке на смс, а сейчас сети совсем нет, они едут в лесу или где-то ещё, из темноты только слышится стук колес. — Но ты вот сделал выбор осознанно, решившись поехать один, а мне такой расклад подкинули друзья. Не знаю, что из этого грустнее, но я понимаю твою потерянность. Кажется, что ты снова ребёнок маленький, который из-за неопытности ничего сам сделать не сможет, не справится без «кого-нибудь» рядом, но это же иллюзия. Ты отлично справишься сам, Антон, не сомневайся. Как минимум есть опыт с Челябинском, если ты там правда был.              Арсений слабо улыбается, немного коря себя за наивные фразы с «я тебя понимаю», но он правда понимает. Буквально сегодня ему хотелось сбежать с вокзала именно по этой странной, не сформулированной ранее причине. Он даже решается продолжить откровенность и делится своим сегодняшним тревожным порывом.              На что Антон начинает задумчиво, медленно кивать, ускоряясь всё больше и в конце уже кивая быстро-быстро, как будто пришло просветление. Даже хмурость сходит с лица постепенно, чужие глаза ловят взгляд Арсения, обращают внимание на стоящий чай. Антон берёт стакан в руки, даже не обжигаясь, — наверное, уже остыл — и отпивает немного.              Может быть, это эффект попутчика, когда ты знаешь, что видишь человека в первый и последний раз или странное совпадение типов личности, они не проходили тесты на совместимость, чтобы узнать наверняка, но говорить без утайки почти болезненно хочется. Даже парочка честных фраз приносит облегчение. Особенно, когда ты знаешь, что тебя слушают.              А Арсений чувствует это внимание к себе, чуткость, которая не кажется чужой и понимает, что заключает внутри себя то же самое. Романтические мысли наводняют голову и уже хочется резко остановить поезд, лишь бы выйти куда-нибудь на простор из купе, подышать пусть и жарким, но ночным воздухом.       И тут, буквально через пару десятков секунд, поезд начинает притормаживать. Что вообще?..              — О, уже первая остановка. Не помню названия, но стоим мы здесь десять минут, можем выйти, если хочешь, — Антон отвечает на его немой вопрос, уже окончательно оживляясь. — Я поразглядывал карту остановок, когда только зашел, там их охренеть как много. Ощущение, что мы будем больше стоять, чем ехать, — усмехается. — Но точно сможем размять ноги и шею, а то я уже устал постоянно складываться в три погибели. Пойдем?              Арсений напрочь забыл посмотреть маршрут поезда, отвлекшись на расстройства и сборы, так что Антон открывает ему интересную информацию. Как приятно, когда романтические порывы можно сразу же претворять в жизнь. И тут неясно, то ли порыв был так вовремя, то ли мир решил подстроиться.              — Да, да, пошли.              Они выходят из купе в момент, когда поезд окончательно останавливается у перрона, кондиционер автоматически выключается и вдвойне хочется выйти на воздух поскорее. Они спускаются по неудобным ступенькам, спрыгивая на платформу, которая здесь находится очень низко, Арсений идёт первым и как только он собирается оглянуться, слышит грохот запнувшегося тела позади и непрерывное «твоюматьтвоюматьтвоюмать» вперемешку со смехом. Быстрая ли это реакция или совпадение, потому что Арсений никогда не замечал за собой способности быстро реагировать на происходящее, но он успевает обернуться и в момент перед окончательным падением Антона, схватить того за рукав и удержать в вертикальном положении. Разница в росте скрадывается и на несколько секунд они замирают лицом к лицу, полусогнувшиеся, смотрят друг другу в глаза и обоих разбирает смех.              — Охх, неуклюжесть, Арсений, — мой конек, чтоб ты знал. Запнуться о собственные ноги? Как нечего делать. — Антон говорит о себе шутливо и так легко. Словно никакие слова не могут обидеть, а говорить о себе «неприглядные» вещи, делающие тебя неидеальным — норма, доступная любому.              Арсению никогда не удавалось так легко относиться к словам. Его всегда они задевали, и в хорошем, и в плохом смыслах. Могли задеть друзья, при этом не имея ввиду желания обидеть. Чаще всего, Арсений просто ждал от них того, что не мог получить, а от тупиковости было больно. И, наверное, это было совершенно нормально — ты чувствуешь. Страшнее, когда совсем перестаёшь. А Антон выводит его на чувство. Вывел на чувство тем, каким великаном показался, вывел своей неуклюжестью и болтливостью от волнения, вывел странной открытостью, как будто тому не приходилось обжигаться не то что чаем, но и людьми.              — Понял, будем следить, — Арсений похлопывает Антона по плечу, отпуская чужой рукав толстовки и внезапно нахлынувшие мрачные мысли. Они решают пройтись туда-сюда по платформе. Времени не так много.              Пока они прогуливаются, переговариваясь ни о чем, Арсений замечает почти на другом конце платформы ту девушку в розовом платье. Она разговаривает с проводницей. Слов, конечно, не разобрать, но слышится мелодичный смех, и он видит, как её рука поправляет совсем растрепавшуюся прическу. Девушка всё ещё необъяснимо притягивает к себе взгляд и кажется, издалека не разобрать, она тоже поглядывает в ответ.              — Положил глаз? — интересуются сверху, Арсений даже вздрагивает от неожиданности.              — Да не то чтобы. — В обычное время он ответил бы резко, обрубая личные вопросы, но смирение заполнило грудь до краёв и противиться желанию говорить честно с этим человеком кажется глупым. — Она просто какая-то... притягательная, что ли. Не могу объяснить, но хочется смотреть на неё. Как хочется говорить с тобой, за ней хочется наблюдать.              — О.              Антон больше ничего не говорит, только машет рукой в сторону их вагона за минуту до того, как проводница начнет объявлять об отправлении.       Арсений даже не обращает внимания, в чём признался на платформе.              ***              Они ложатся спать вскоре после того, как возвращаются в купе. Арсений не видит, как девушка в розовом заходит обратно в вагон, она как-то сама собой забывается, отходит на дальний план. Арсений с Антоном застилают спальные места, периодически сталкиваясь локтями и переглядываясь. Верхняя полка оказывается сущим наказанием, потому что залезть туда и постелить простынь не представляется возможным. Он пробовал. Бился головой о потолок, а Антон ржал внизу, запутываясь в пододеяльнике.       С горем пополам спальная эпопея заканчивается, они забираются под свои одеяла, и Арсений ногой выключает верхний свет.              Вспоминается, как он восьмилетний очень боялся темноты, поэтому дома у него всегда стоял ночник у кровати, чтобы спокойно засыпать. В поезде же верхний свет на ночь выключали, с тобой ехали ещё двое незнакомых людей, что исключало возможность включить лампу над головой: она была слишком яркой. Поэтому мама гладила его по голове, успокаивая, и говорила, что он может смотреть на проносящиеся мимо фонари, пока они будут в городе, а потом на полоску света из коридора. Маленькому Арсению это было не по душе, но другого варианта не было, так что пришлось засыпать по маминым инструкциям, после мягкого поцелуя в лоб. Зато, когда они вернулись домой, ему уже не понадобился ночник, а если становилось не по себе, он отодвигал занавеску и смотрел за окно, где непрерывно светящие фонари были готовы сторожить его сон.              — Спишь? — тихо шепчет Антон, и возникает ощущение, будто ты на ночёвке у друга, только сейчас рассматривается вариант, что Арсений правда может спать и никто не говорит громко, вырывая из сна и не тормошит за плечо. Это даёт ещё одно подтверждение тому, что Антон хоть и выглядит зелёным пацаном, таковым не является.              — Нет.              — Не представляю, зачем говорю тебе это, но я тут вспомнил, что в детстве очень боялся темноты, да и до сих пор бывает, если уж совсем честно. Даже понял сейчас, в какой момент начал бояться, — Антон замолкает на несколько минут, и за это время Арсений успевает удивиться тому, что им в голову даже одинаковые мысли приходят. Потом Антон продолжает неуверенно: — Ничего, что я всё время нашего знакомства болтаю? Ты просто тогда, на остановке, сказал, что тебе хочется говорить со мной. Я тогда застопорился, не придумал, что ответить, но мне тоже хочется. С тобой. Вот и лезет изо рта всё, что в голове появляется.              Арсений приподнимается на локте, включает свою лампу и садится в не совсем ровную позу лотоса, глядя сверху вниз — исключительно из-за того, что на верхней полке — на лежащего напротив Антона. Он отчасти удивляется прозвучавшим словам, совсем не помня их.              Что с ним творится, если он не может вспомнить того, что никогда обычно не произносит вслух?              — Слушай, давай откровенно: я не самый открытый человек. У меня есть друзья, как ты уже понял, но им со мной бывает довольно тяжело, потому что я не подарок, и даже могу это признать. Мне сложно открываться людям, мне кажется, что меня не поймут, но с тобой иначе. Я не знаю, поезд ли это, вкупе с моими детскими воспоминаниями и тем, как редко я бывал в таком волшебном для меня мире со стуком колес, или мы просто друг другу подходим, но мне просто с тобой. Легко говорить честно, легко слушать тебя, легко тебя понимать. Так что давай отбросим все эти условности про «надо сначала танцевать вокруг друг друга, умирая в смол-токах, а потом переходить на личное». Всё, что ты хочешь рассказать, я хочу услышать.              Арсений переводит дыхание, произнося как на духу слова, которые срываются, словно он складывал на язык каждое, нумеруя места, но в последний момент забыл, что они были предназначены для более позднего момента. Он не знает, насколько странно они прозвучали и поймет ли их Антон так, как хотелось бы, но он не решается посмотреть на него, поэтому молча опускается обратно на полку, выключает свет и ждёт.              Антон оправдывает ожидания:              — Я начал бояться темноты, когда мой отчим — отец ушёл, когда мне было года три, я не помню его совсем — решил, что отличной идеей будет повернуть рубильник и отключить электричество у нас в квартире, чтобы разыграть меня. Мамы тогда не было дома, она ещё не вернулась с работы, на улице темно, я сижу катаю машинку по ковру и вдруг становится совершенно темно. Я не вижу ни своей руки, держащей машинку, ни тем более двери из комнаты. — Антон говорит как ни в чем не бывало, находясь сейчас примерно в такой же темноте, и Арсению резко хочется включить лампочку обратно, лишь бы Антон не оказывался в той же ситуации полной дезориентированности. — Сейчас я уже могу это контролировать, мне совершенно нормально, но тогда я звал отчима, идя по комнате на ощупь, а он только топал по квартире и не отзывался. В какой-то момент, когда я был уже в прихожей, входная дверь хлопнула, и я по-настоящему сильно испугался. Решил, что кто-то чужой в квартире. Помню, рыдал я тогда сильно, с подвываниями. Дверь снова хлопнула, отчим крикнул мне что-то, ещё больше пугая и включил свет. — Антон внизу переводит дыхание, ворочаясь под одеялом, а Арсений пытается собрать в голове хоть какие-то слова, кроме «ёбанный, блять, мудак». — Я тогда следующие года два мог спать только со включённым верхним светом и с закрытой на щеколду дверью.              Арсений говорит осторожно, стараясь подбирать слова, и внезапно чувствует такое огромное желание защитить того мальчика, что дышать становится тяжело:              — Мне пиздецки жаль, Антон. Я... даже не совсем знаю, что уместно было бы сказать, потому что лезут только ругательство. Это ужасно неправильно, и я бы за такое в рожу дал незамедлительно, если бы была возможность. Тебе комфортно сейчас или включить свет?                     Антон вздыхает спокойно и успокаивающе, для себя или для Арсения, говорит:              — Да не, сейчас я в порядке, в полном. И твой голос звучит как-то безопасно, не знаю. Извини, если это стрёмно звучит.              — Звучит хорошо. Я тоже, на самом деле, боялся темноты. Но у меня это было из разряда тех страхов, которые бывают у детей не понятно почему. Поборол его как раз в поезде.              Они делятся мелочами из детства какое-то время, перейдя на более веселые воспоминания, но Арсений не может перестать фоном думать обо всей этой жуткой ситуации и не решается спросить, сделала ли что-то мама Антона после того, как узнала и узнала ли вообще.       И не решается спросить, почему Антон сказал, что понял «только сейчас», словно возможных вариантов для катализатора испуга было слишком много. Чужую боль никогда не хочется ворошить, тем более семейную, здесь работают совершенно иные правила, которые Арсений никогда не позволит себе нарушить. Поэтому, когда они засыпают на середине разговора, ему снится, как он ребёнком едет в поезде, в котором вырубается свет и тот резко останавливается, почти сходя с рельсов. Арсений просыпается от липкой тревоги, понимая, что они на самом деле где-то остановились. Вспоминает про технические остановки и заставляет себя обратно закрыть глаза, слушая размеренное дыхание Антона.