Попутчики

             Арсений сидит на нижней полке, рядом уже почти привычно стоит чай на столе, книга, ждавшая своего часа, у него в руках, а маркер лежит рядом.       Он вдыхает запах типографской краски со свеженапечатанных страниц, кое-где видны следы от подушечек пальцев, смазывающих буквы на конце слов. Арсений выделяет очередную понравившуюся цитату, откупоривая маркер фиолетового цвета, когда Антон возвращается от проводницы с дошираком, шипя и ругаясь под нос, как, он успевает заметить, тот любит делать в моменты невезения:              — Сука, ну что за напасть-то, пока кипяток наливал, все пальцы себе облил. Ещё чуть-чуть и можно было бы добавить в лапшу сосиски из пальцев, во было бы вкусно, — он ставит контейнер на столик предельно выверенными движениями, кажется, что с такой грацией ошпариться было невозможно. В следующий момент, когда Антон пытается прижать пластмассовую крышечку поплотнее, кипяток выливается через края, обливает многострадальные пальцы и стол вокруг контейнера.              — Да твою же в душу мать! Ну как так-то. — Арсений посмеивается на эти возгласы, откладывает книгу подальше от зоны поражения и качает головой, мол, непутевый ты мой, растяпа. Хотя как «мой» затесалось туда не совсем ясно, а точнее не ясно вообще. Пасмурно. За окном.              — Антон, и правда. — Арсений берёт свой рюкзак, вжикая молнией. — Давай сюда свою лапу, помажу пантенолом, а то ты так себе ожоги оставишь.              — Спасибо, — буркает, но улыбается всё равно радостно, пусть и морщится, когда Арсений растирает мазь. Этот добрый великан вообще умеет не светить лыбой стабильно?              Закрывая колпачок и кладя упаковку обратно в аптечку, а ту в рюкзак, — у него же любая ему принадлежащая вещь должна иметь своё место, а желательно свой мешочек и мешочек для мешочка — Арсений катает из одного угла сознания в другой вчерашнюю историю Антона. Внутри раз за разом возникает размытое предчувствие, которое невозможно распознать, потому что оно размыто не из-за добровольной расфокусировки зрения, а потому что видишь ты по умолчанию херово, а линзы и очки вне зоны досягаемости. Единственное, что остаётся — это щуриться, оттягивая уголки глаз и угадывать, что ты чувствуешь чувство и оно тебе неприятно. На большее, увы, не рассчитывай.              — Не болит теперь? — интересуется Арсений, почему-то обеспокоено и не может для себя найти причину. Взрослый двадцатипятилетний мальчик может о себе позаботиться, даже если в детстве его испугали до такой степени, что это видится жестокостью.              Может ведь?              — Да, всё пучком. Твои золотые руки, — Антон шутит и сам тут же смущается, мило краснея ушами. Они и так немного обращают на себя внимание, не спрятанные волосами, а уж в приятном оттенке розового созревшего Штрифеля моментально приковывают взгляд. В детстве Арсений обожал сладость этих яблок; сочные, не слишком сахарные, румяные от солнца.              Он возвращается к книге, в очередной раз выплыв из воспоминаний, и берёт в руки маркер, который забыл закрыть, отвлёкшись. Уже подчеркивает цитату, старается, чтобы рука не дрожала, и линия не сбоила, как замечает, что Антон, мастерски засасывая лапшу без звука, изучает его взглядом, в котором отчётливо читается вопрос.              — Что? — не выдерживает Арсений через несколько минут, понимая, что такими темпами он книгу не осилит и за всю поездку.              Антон немного тушуется, но язык от природы развязанный не завяжешь, тем более, когда собеседник не препятствует, и интересуется:              — Я просто, честно, никогда не понимал прикола подчеркивать чё-то в книгах. Ладно девочки-подростки, которые постоянно страдают и играют в драмы, забыв о куклах. Подчёркивают сопливые цитаты или глубокие философские мысли. Им я понимаю зачем это. Но ты? Нафига тебе, Арсений, таким заниматься? Никакого наезда, если что. — Антон, как и тогда с Челябинском, разводит руками в капитулирующем жесте и извиняется за свои слова до того, как это вообще может понадобиться. Арсений расценивает это настораживающим тем же расфокусированным взглядом.              — Люблю находить слова, которые говорят за меня, — просто отвечает он, решая проигнорировать последнюю фразу. — Мне кажется, иметь возможность прочитать то, что в тебе ёкает, дорогого стоит. И мне проще понять, что я чувствую, если я узнаю эти чувства где-то в другом месте. В герое, его размышлениях или диалогах. А про девочек, играющих в драмы, это сексизм какой-то, Антон. И смеяться над ними просто из-за их возраста — тоже как-то неправильно, не находишь?              Арсений наблюдает за тем, как Антон отреагирует на его вскользь критикующие слова, но тот продолжает улыбаться как ни в чем не бывало, только глаза как будто отдельно хмурятся и видно, что внутри происходит переоценка.              — Да, ты прав, наверное, извини. Я не хотел выказывать неуважение или оскорблять как-то, просто лично для меня такое поведение странно. Вот я со своей колокольни и сужу, инфантильно с моей стороны. — Антон потирает шею, штрифельный цвет сходит с ушей, но в плен зубов попадает нижняя губа, которую грубовато кусают, будто наказывают за ошибку.              — У всех бывает. Но круто, что ты задумываешься. Такое я вижу не у многих, — Арсений мягко улыбается, смотря в глаза тёмно-зелёного цвета. Он — цвет — выглядит так, будто в него добавили темноты постфактум, изначально он был светлее. Или это разыгравшаяся фантазия, чёрт его знает.              Арсений усилием воли возвращает себя к книге, старается сосредоточиться, но читать не тянет. Больше или вообще. Ещё и книгу он выбрал тяжёлую, и в плане веса, и в плане смысла. За дверью купе слышатся разговоры, иногда на повышенных тонах, но скорее шутливо, чем враждебно. Между ним с Антоном впервые со вчерашнего вечера повисает неуклюжая тишина и разговор, начинавшийся как продолжительный, сходит на нет. Становится душно, наверное, скоро очередная остановка или Арсению тупо хочется сбежать от этих болотных глаз, которые могут скрывать в себе любую опасность и в то же время какое-угодно спасение. А сложность состоит в том, что невозможно знать наверняка заранее.              — Ты смотришь мне в шею уже шесть с половиной минут, если там сидит огромный паук, а я не чувствую, кивни, — Антон выбрасывает на поверхность своим вкрадчивым голосом, словно правда ждёт подтверждения своим словам и привлекает внимание к выжидательным губам, которые теперь искусаны.       Смотрит внимательно, но легко, никакой мути на дне радужки и никаких сомнений в том, что она там была.              — Извини, книга просто не та, — Арсений улыбается грустновато, чувствует, как неестественно натягиваются губы и мышцы щёк чуть дрожат. Если чужие фальшивые улыбки он привык распознавать по глазам, то свои только так.              — Даже маркер не помогает?              — Туше.              От этого словесного пинг-понга, который и на сет не тянет, становится легче. Что этот великан с ним делает? Глупо называть его так, но иначе иногда не получается. Слишком непонятный он для Арсения, как оказавшийся здесь случайно, среди маленьких, в себе закопанных людей, которых тормоши-не тормоши — не смогут они выпрямиться в полный рост, а ему и выпрямляться не нужно, он уже великан.              — Хочешь, поиграем в города? Опережая твои возможные возгласы, я знаю, что игра скучнейшая, а ещё я не так эрудирован, как ты, — Арсений уже хочет задать вопрос, откуда Антон знает, потому что правда считает себя не дурачком, знающим только Москву и Питер, но его опережают: — по тебе видно, что ты типа всякие умные факты знаешь. Так вот, я предлагаю называть только города, в которых ты бывал и с ними что-то связано. Ведь каждый город оставляет на нас след, — заканчивает он философски, крутя браслет-цепь на руке.              Арсений даже не раздумывает:              — Идёт. Только давай мы называем города друг другу и, если угадал, история, а если проиграл, меняемся.              — Вариант. — Антон сразу продолжает. — Тогда я начну. С банального: Москва. Что-то то должно быть.              — Уф, ты попал. — Арсений задумывается, что он хотел и мог бы рассказать, не чувствуя, что в его личное пространство имеет доступ посторонний чувак-попутчик. Понимает, что думает об этом скорее на автомате и уже готов говорить без утайки, как и говорил вчера вечером Антону.       — Ну, я переехал в Москву, когда мне было двадцать. Поступил в университет на актёра, поступил со скрипом, но учился и был доволен. Не всегда собой, но специальностью и мастером точно. Было тяжело переезжать из... — ха, думал, подловишь меня, не-а — родного города, — Арсений озорно усмехается, ловя немного раздосадованный, шутливый взгляд. — Без друзей, без особых денег. Я в те годы много работал, впахивал по ночам и днём, когда не было пар. В целом, я даже не видел Москву. Не знал, какая она и мне было совершенно всё равно. Когда столько требующих волнения ситуаций скапливается в твоей голове, уже не хочется смотреть на Москву-Сити или гулять по ВДНХ, глазея на отреставрированные павильоны.              — А след?              — След? Думаю, я не могу понять его до конца, потому что он ещё оставляет себя во мне. Мне нравится жить в Москве, это удобно и комфортно. Сейчас я зарабатываю достаточно, чтобы позволить себе то, чего всегда хотелось, когда были только клопы да тараканы. Этот город сделал меня жёстче, но подарил друзей, которых в других обстоятельствах у меня никогда бы не было. Подарил первые серьёзные отношения, когда я открывал для себя Москву, ездил не только на метро и чуть больше ценил окружающее. Наверное, так.              Антон слушает внимательно, не отрываясь взглядом и слухом. Вертит пару колец на пальцах немного нервным жестом, и впитывает каждое сказанное слово, чтобы они не успели разлететься по купе и осесть где-то пылью, теряясь в тысячах других неважных фраз. Они бы растворились в воздухе и запахе чая, фасованного сахара в кубиках и свежевыстиранного одноразового белья, и больше никогда бы не смогли заинтересовать.              Арсений думает, какой город назвать, смотрит по сторонам, как будто он слово придумывает, и вспоминает, что они проезжали Лиски, а это в Воронежской области.              — Воронеж.              — А ты попал невероятно точно. Хорошо. — Антон улыбается, радуясь за него. — Я родился здесь.              Вот такого расклада Арсений точно не ожидал, брови поднимаются в удивлении сами собой.              — Да-да, я воронежский парень и не сказать, что этому рад. Город и люди в нём живущие поступали со мной погано всю мою жизнь, пока я не дал дёру. Ты уже знаешь историю с отчимом, и я могу честно признаться, что это не единственный такой случай. Однажды мне сломали нос дворовые мальчишки, потому что им не понравилось то, как я выгляжу. Мне самому тогда лет четырнадцать было, и я не ебал вообще, что такое самооборона. Поэтому лежал на земле и было больно. И оно-то ладно, бывает, но я вернулся домой, рассказал обо всём отчиму и матери, на что отчим только посмеялся, сказав, что сопли размазывать нечего, лучше он меня отбиваться научит, а мама промолчала. Она вообще всю мою жизнь только и делала, что молчала, когда лучше было бы кричать. Кричали там только на меня.              Арсений слушает и ему становится по-дикому тошно, все его худшие опасения подтверждаются с каждым последующим словом и в этот раз он ненавидит то, что оказался прав.              — В Воронеже я закончил школу, еле-еле домотав срок, не пришёл на выпускной, потому что не было ради чего, потом купил себе чекушку водки «Воронежская», чтоб как подобало, зашёл домой, собрал рюкзак вещей, пока никого не было дома, и уехал на вокзал. Все деньги ушли на водку, которую я благополучно отдал алкашу у вокзала, потому что сам не пью. Скопленные деньги у меня были, пусть и немного, но на билет в Москву хватило, как и на снятие комнаты в хостеле. И да, Арсений, я сейчас дал тебе подсказку со следующим городом, хотя она была очевидной. — Антон всё также улыбается беззаботно, а Арсению жутко, что он снова оказался прав. За солнечной улыбкой всегда скрывается нечто, и чаще всего далеко не хорошее. А если кажется, что это не так, значит, человек хорошо скрывает или обманывает(ся).              Антон будто слышит его мысли и успокаивает в очередной раз:              — Ты не подумай, что мне плевать на всю произошедшую херь. Совсем нет. Мне было и больно, и плохо, просто сейчас легче. Я уже не ухожу в самоотрицание, а проживаю старое, чтобы начать нормально жить сейчас. И даже справляюсь без чужой помощи. Ну, справлялся. Теперь в каком-то роде мне помогаешь ты, так что спасибо за это.              — Антон, я снова повторюсь, что мне пиздецки жаль. Я не хотел возвращать тебя мыслями туда и извини, если задел.              Арсений испытывает вину за каждое слово, которое говорит и от этого чувствует себя паршиво и глупо, хотя его уже убеждали в том, что всё хорошо. Убеждают ещё раз:              — Арсений, Арс— можно я к тебе так? — всё совершенно нормально. Сейчас ты помогаешь мне проживать, а не переживать, и я всегда могу отказаться. Не забывай, что я не безвольная кукла.              Он смотрит проникающе, но некомфортно не становится, привычная уже улыбка искренне светит с лица. Арсений видит, как рука, до этого без остановки вертевшая кольца, замирает и Антон кладет ладонь на стол, чуть ближе к середине, чем обычно делают люди. Как если бы хотел взять за руку. Арсений кладёт ладонь в ответ, рядом, но не касаясь, и они сидят так, не касаясь друг друга, но почти, потому что пока рано, но момент напряжения достаточный для этого «почти».              А сокращение имени проходит мимо сознания, кажущееся своевременным и логичным. Эти три буквы перекатываются на языке Антона правильно, и Арсений только фоном удивляется, как тот догадался, ведь девяносто процентов его новых знакомых проваливаются в пропасть неприязни со своими «Сеня, так приятно». Потом вспоминает, что все его друзья стали таковыми в момент озвучивания верного сокращения, хотя он заранее не предупреждал никого из них. Знак или совпадение — совершенно не важно, но отчего-то приятно греет внутри грудины.              — Да, можно просто Арс. Твой ход. — Они улыбаются друг другу, как решившие без слов дилемму люди.              — Так... хочу угадать место твоего рождения, раз ты так просто меня раскусил. Можно вопрос?              — Этого не было в правилах, но давай. — Арсений раздумывает, надо ли ему делать хорошую мину при плохой игре или и здесь взять открытость за аксиому.              — Город миллионник?              — Да.              — Дальний Восток?              — Не попал.              — Тогда... — на лице Антона — мягкий азарт, он не хочет вырвать победу любой ценой, но хочет получить чужое удивление. — Смотрю в твои холодного цвета глаза и предполагаю, что это Сибирь.              — Хм, тепло, сыщик.              — Не Ельцин-центр?              — Не-а. — Арсению искренне интересно, догадается ли он и каков будет следующий вопрос.              — Сибирский Чикаго?              Не засмеяться — выше его сил.              — Чего? Я не представляю, что это значит.              — В таком случае ставлю на Омск!              — Ставки сделаны, ставок больше нет, — Арсений выдерживает драматичную паузу. — И вы назвали верный ответ!              Антон издает довольный возглас, вскидывая руки, и улыбается так, будто сейчас ему вручат небывалый приз. Лестно верить, что для него это правда важно.              — Я знал! По глазам. Теперь я весь внимание, — и даже локти ставит на стол, в ладони пряча подбородок.              — Ну, родился я, как ты правильно догадался, в Омске. Родился в любящей семье, но, как оказалось позднее, слишком для меня сдерживающей. Чем старше я становился, тем больше ожиданий на меня сваливалось. Отец видел во мне экономиста, потому что это «достойная профессия», там можно достаточно зарабатывать, а мать хотела видеть прилежного Арсюшу, возвращающегося домой стабильно в десять вечера и любящего играть на фортепиано. А я становился старше, становился тем самым подростком-бунтарем, который не хочет как мама и папа, а хочет по-своему, хочет быть актёром и служить в омском театре. Хочет возвращаться домой хотя бы в двенадцать, хочет периодически выпить пива, а потом плеваться от него, потому что самому не понравилось, а не потому, что родители запретили. Из-за различия взглядов на жизнь с родителями я ссорился постоянно и, когда настал момент поступать на экономиста, — сбежал в Москву со всем, что было, чтобы стать актёром. Про Москву ты уже знаешь. А про след города... — Арсений задумывается, прокручивая в голове те почти двадцать лет жизни. — Омск по-сибирски меня закалил, сделал холоднее, но и научил, что добиваться желаний всегда можно. Даже нужно.              — А сейчас с родителями как?              Арсений слышит в голосе удивительное участие и в груди становится теплее, становится не важным даже то, что об Омске вспоминать не очень приятно и даже если он давным-давно прожил произошедшее, горестно бывает всё равно. От упущенной родительской теплотыи его собственной, от того, что он по-прежнему любит родной город и до сих пор не до конца привязался к Москве, но потом он вспоминает, что исполнил мечту и перестаёт жалеть попусту. Всегда приходится расставлять приоритеты и главное потом не звать ушедшее.              — С годами они приняли моё решение, но не скажу, что у нас всё по-старому. Я немного холоден к ним после всех слов, а они немного холодны ко мне после всех моих. Я знаю, что надо бы прилететь к ним и поговорить нормально, но пока думаю, что не готов. Я люблю их, но спокойствие для меня важнее.              — Чертовски понимаю, Арс. У меня то же самое с мамой, с отчимом мне разговаривать не о чем.              — Важно уже то, что ты определился с порядком действий. Потом дело за малым.              Они улыбаются друг другу ободряюще и решают пока закончить с городами. Хочется переварить сказанное, чтобы слова не разбежались по углам и не потеряли в весе. Поэтому Арсений в третий раз берёт в руки книгу, а Антон достает наушники, спонтанно садясь на его сторону и теперь они едут молча, соприкасаясь плечами.              ***              Вечер проникает через окна поезда, и Арсений совершенно забывает, где он. Исчезает в полях жёлтого пшеничного цвета, которые хочется услышать и затеряться в этом шорохе, как в шуме моря. Арсений был на побережье буквально год назад и понимает сейчас, что успел невыносимо соскучиться. Он никогда не был фанатом купания в водоёмах, даже в больших, которые кажутся бескрайними и солёные до стягивания кожи, но слышать звук прибоя, разбивания волн о камни или даже об обычный песок, приносило ему такой огромный пласт спокойствия, что нигде больше он не чувствовал себя безопаснее.       Если только сейчас, в этом купе, пока смотрит на проносящиеся мимо поля, окрашенные в золото и огонь закатного солнца. Кажется периодами, что через стук колес слышится несмолкаемый стрёкот. Арсений разглядывает низкую кукурузу, ещё без початков; то ли виноград, то ли что-то другое, посаженное ровными рядами вдалеке; идущих домой с пастбища коров, которых и рассмотреть-то непросто, но ему удаётся. Только шторка на окне мешает, и её постоянно приходится придерживать.              — Арс, дай я... — Как из ниоткуда появляется тихий, спокойный голос с улыбкой, сбоку чувствуется тепло тела и в тот же момент в поле зрения появляется рука, аккуратно берущая шторку и скручивающая её в небольшую трубочку, которая потом цепляется за веревку, чтобы не мешала.              Становится намного лучше видно, и Арсений в тысячный раз поражается, как Антон заметил и догадался. Тихо благодарит за это.              На что ему только усмехаются и похлопывают по плечу, в конце еле ощутимо проводя ладонью. Но ладонь такая горячая и влажная, что не заметить касание не получается.              Они вместе смотрят в окно, пока не начинают пялиться в собственные отражения, потому что за окном темнота.              — Скоро остановка будет на десять минут, где-то минуты через четыре. Если хочешь выйти, размяться. — Антон говорит отрешённо и не использует «мы», как делал все разы до этого. Может, хочет побыть один?              — А это идея, спасибо. — Арсений решает не спрашивать ничего и не тревожить, если есть вероятность такого расклада.              Поезд и правда останавливается через четыре минуты, точно, как Антон сказал, и ведь не смотрел никуда, приложение со схемой не открывал, Арсений бы заметил. Как у него получается?              — Ты не пойдёшь? — Он интересуется лениво, будто бы невзначай.              — Не, мне Эду звякнуть надо, проверить, жив ли он там вообще. Ты иди спокойно.              Ему усмехаются и тоже поддерживают игру в «невзначай». В голове возникает абсурдная мысль, а не хочет ли Антон поговорить с Эдом в одиночестве, потому что между ними что-то есть? Может, они встречаются, а Арсений, дурак этакий, не заметил? Глупо, но от этой мысли становится неприятно. Антон тогда так улыбался своему «другу», утыкаясь носом в стекло, а теперь, наверное, скучает?              Бред. Но, может быть, обоснованный бред? Обычно ему не кажется.              — Ну ладно, — Арсений спокойно пожимает плечами, отодвигает дверь с усилием и с усилием не оборачивается. Выходит на платформу, остывающую от жара и глубоко выдыхает. Слишком истерично думает про незнакомого парня, так не годится.              — Привет. А вы же из пятого купе, верно? — Он вздрагивает от вкрадчивого женского голоса. Оборачивается и видит ту девушку в розовом.              — Привет, да. А ты... ой, то есть, вы? Извините. — Арсений смущается от такого неловкого соскакивания, обычно он твёрдо контролирует каждое слово или хотя бы субординацию, избегая фамильярности так же, как не избегает с Антоном откровенности. Девушка же на ошибку довольно улыбается, обнажая стройный ряд маленьких белых зубов, с ровными, явно сделанными клыками. Гипнотизирует.              — Да нет, продолжай. Я из десятого. Всё хотела поймать тебя, если честно. Ты прямо-таки неуловимый. Я — Юля, кстати.              Девушка — то есть Юля — улыбается кокетливо, опуская взгляд, и так очевидно, что каждое её движение — выверенная годами, поступательная игра. Выглядит она довольно молодо, стало быть, рано начала. Но гипнотическая она чертовски, взгляд оторвать не возникает возможности.              — Я — Арсений, очень приятно. Случаем… не хочешь клубники? — Неподалёку стоят бабушки, продающие всё: от вяленой рыбы и чебуреков до шелковицы и мёда.              — Случаем хочу. — На него смотрят из-под ресниц довольно, чуть ли не облизываясь. А эта Юля кажется волчицей в овечьей шкурке.              Они идут к бабушке, у которой пахнет клубника даже издалека, и Арсений берет два стаканчика — Юле и, сам не знает зачем, в последний момент берет второй для Антона. Девушка явно счастлива такому раскладу и кусает ягоду довольно, такую сочную, что сок чуть ли не течёт по губам.              Разговор же течёт легко, но ни о чём. Юля что-то рассказывает о своей работе, и что едет в отпуск впервые за три года. Параллельно она сама даёт Арсению откусить ягоду, оставляя только хвостик и он почти касается губами её пальцев, становится некомфортно от такой резкой близости. Хочется отстраниться, но она заразительно смеётся, околдовывая и поэтому он только не даёт больше кормить себя с рук, сохраняет пресловутое личное пространство, про которое Юля будто бы и не слышала.       В случае с Антоном Арсения такое поведение устраивало бы, но он исключение из всех правил. Интересно, наговорился там этот великан с Эдом?              — Арс, поезд поедет через минуту. — Голос Антона слышится неожиданно близко, приглушённый и словно раздосадованный. Арсений оборачивается, отвлекаясь от не очень интересного рассказа Юли и видит, что на платформе, кроме них двоих и бабушек, никого нет, а проводница уже всех предупредила и поднялась в вагон. Если бы не Антон, они бы здесь так и остались?              — Да, точно, спасибо! — Арсений быстро поднимается по ступеням, как джентльмен, помогая Юле подняться, а потом скомкано прощается, игнорируя игривый взгляд и быстро заходит в купе вслед за Антоном.              — Как поговорили?              — А если бы я не позвал, ты бы так там с ней и остался?              Они задают вопрос одновременно и оба звучат вызывающе. Сразу после становится неловко: они устраивают сцену как будто друг другу должны, что совсем не так. Но Арсению наивно хочется дать этому открытому лицу обещание и соблюдать его. Какое обещание, правда, не ясно.              — Нормально поговорили, он жив-здоров, никто его не избил, пока он там шляется по клубам без меня, — Антон отвечает первым после паузы и впервые звучит недовольно. Арсений не может понять, раздражение направлено на него, или на непутёвого Эда.              Боги, как же странно.              — Нет, я бы там с ней не остался, зачем мне? И да... это тебе, — Арсений снова отвечает напоказ беззаботно и бурчит к концу, вытаскивая из глубокого кармана стаканчик с клубникой, о которой поначалу забыл.              У Антона лицо на порядок светлеет и нет больше недовольства с хмуростью. Он улыбается тепло и улыбается конкретно ему, шепчет чуть слышно «спасибо» и сразу запихивает в рот несколько ягод. Довольный ребенок.       Оба садятся с одной стороны и едят клубнику на двоих, сталкиваясь руками в стаканчике и шутливо борются за каждую ягоду. Последнего гиганта на дне Арсений торжественно отдает Антону, потому что она и так предназначалась ему вся.