Попутчики

                    Собирать чемодан в конце отпуска — сущая пытка. Добавляются подарки, покупки, сувениры, объёмные шарфы и тёплые носки из овечьей шерсти. Добавляются вещи, которые вёз на себе, а теперь по щелчку пальцев нужно сделать вторую половину чемодана бездонной, или надеть на себя две пары кроссовок, две куртки и три свитера. Арсений же любит красиво одеваться, вот теперь можно и насладиться.              — Арс, ну как так тебя угораздило... — Антон смотрит на его танцы с бубном вокруг распухшего от вещей страдальца на четырёх колёсиках и посмеивается: его большой рюкзак собран спокойно и удачно, со всеми магнитиками, носками дедушке и даже взятая с собой коллекция кепок уместилась. Он никто иной, как магическая бестия, или фокусник.              — А вот не говори мне тут ничего, мы изначально в неравных положениях были... — Арсений кряхтит, между делом пытаясь запихнуть во внешний карман тапочки, которые он взял с собой, пусть и отельные, а ещё помимо них хорошо бы впихнуть две шапки, включая ту оранжевую бини-спасительницу. Битву эту Арсений проигрывает.              Антон только заразительно, зараза такая, смеётся, лежит на кровати:              — Чего это неравные? Начали мы одновременно.              — Зато возможности по вместительности у нас разные.              — У тебя больше.              — Так, всё, не отвлекай меня. А то я начинаю думать о другом.              — Тогда я лучше продолжу...              Арсений сам понимает, что это нелепо, но с такими шуточными перепалками собирать в чемодан и воспоминания тоже — легче. Не думаешь о грустном, о том, что всё заканчивается и через несколько часов — в такси и на вокзал или в аэропорт. Вот у них с Антоном до приезда машины шесть часов, а потом вылет в Москву. Они взяли билеты на лоу-коустер и специально доплатили, чтобы сидеть рядом.              Они всё ещё не говорили о том, что дальше. Арсений не может себя заставить, а размышлять, почему медлит Антон не хочется. Пока что хватает и перешучиваний совместных, и перерыва на поваляться в кровати, пока все вещи — будем честны, все арсеньевы вещи — разбросаны по полу и сваливаются с полок полупустого шкафа.              ***              — Только бы не перевес, только бы не перевес...              — Ну Арс, не волнуйся, всё нормально будет. Мои ощущения не могут соврать.              — Ага, конечно. Ты меня поднимал на руки и говорил, что я пушинка, стараясь не морщиться. Так я тебе и поверил.              — Ты же правда лёгкий, дурила. Не загоняйся, не будет никакого перевеса, говорю тебе.              Они стоят на регистрации, Арсений нервно топает ножкой и поглядывает опасливо на свою четверо колёсную торбу, которая запросто может весить больше десяти килограммов. Перед окончательным выходом из квартиры, Антон четыре раза по просьбе беспокоящихся проверил чемодан, приподнимая поочерёдно то в одной, то в другой руке. Потом, правда, он и так спускал его по лестнице вниз, потому что не дал Арсению «нести тяжесть, мне же несложно».       Общим выводом было: нормально всё.              Под конец Арсений уже начал беситься со слова «нормально», так что теперь он стоит и продолжает топать ножкой, пока очередь из бабушек и дедушек, возвращающихся из санаториев, неумолимо сокращается. Эти пожилые одуванчики, с которых пух почти слетел, стараются запихивать ручную кладь в калибратор, но утрамбовать большую спортивную сумку в не растягивающийся металлический короб не представляется возможным. Одуванчики сникают, некоторые ругаются и их всё равно сдувает ветром к кассе на доплату.              Арсений стоит рядом с Антоном, почти опираясь на его плечо, но старается сохранять какую-никакую дистанцию. Никто их по головке не погладит, если отпустить себя и привалиться усталой тушкой к другой усталой тушке твоего же пола, пусть они и не собираются лобызаться в дёсны.              «Меня не волнует», звучит в голове у Арсения слова со стойки регистрации, когда очередной пассажир старается что-то личное втолковать. «Меня не волнует» идеально относится и к катающимся как металлические шарики мыслям.       Правда, Арсения волнует, и многое.              — Хочешь, сначала ты пойдешь, чтобы я за тобой стоял и тебя не доёбывали? — Антон склоняется поближе и шепчет тихо, чтобы за гулом голосов точно не услышали.              У Арсения пальцы на руках неосознанно сжимаются, так хочется притянуть этого мужчину к себе и поцеловать так глубоко, чтобы у всех вокруг глаза на лоб вылезли.              — Давай... Спасибо, Антош, — ему непривычно обращаться ласкательным сокращением. Они это не обговаривали. Но лицо Антона расцветает в самой мягкой улыбке, что Арсению доводилось рассмотреть, так что обратно слова он не берёт.              ***              — Ты у окна, да? — звучит обыденно, как будто Антон и так давно в курсе, что Арсений из раза в раз летает на местах С или F.              — Могу уступить, если тебе нужно.              Они стоят в проходе и как два пингвинчика указывают друг другу на свободное место, пока мужчина, сидящий у прохода, даже не думает обращать на них внимания. Смотрит в книгу, а видит там как минимум фигу, а может быть и хрен. Пялится он на те же страницы уже минуты три, или читает по-черепашьи — вдумчиво. Кто-то за спиной Антона уже фыркает недовольно, они очень неудачно загораживают возможность остальным пройти, так что Арсений быстро соглашается и протискивается к окошку. Мужик только сдвигает ноги вбок и продолжает меланхолично сидеть, пачкая обувь Антону, который продолжает стоять в проходе.              ***              Когда самолёт набирает скорость при разгоне, уши закладывает моментально и гул немного затихает. На лоукостере не раздают конфетки, да и вряд ли вообще уже где-либо раздают, кризис на дворе. Поэтому Арсений сглатывает слюну как можно чаще, и прикрывает глаза, когда они отрываются от земли.       Он в самолётах полный профан, знает о них ещё меньше, чем о поездах, но каждый раз при турбулентности, взлёте и посадке в животе бесятся американские горки и ему так приятно видеть под собой поля, города и целые страны, в которых он может никогда не побывать. Арсений возвращается пассажиром в небо снова и снова: потому что удобно, потому что быстро, потому что ни на что не похоже.              Антон рядом ёрзает на сиденье, колени упираются во впереди стоящее кресло и хорошо, что лететь им всего два часа.              — Будешь? — Антон протягивает ему наушник где-то через пол часа, поглядывая заинтересованно. Будто если Арсений откажется, это сотрёт и всё прошедшее связанное с музыкой. Тем не менее на лице его снова не отражается ожидания, недовольства или желания склонить к нужному решению. На удивление, последнее вообще никогда не появлялось у Антона даже мельком. Хотя так привычны уже манипуляции, которые нужно учиться отличать, так привычны наезды несмотря на то, что он окружил себя максимально экологичными людьми. Они и мусор раздельно выкидывают, и одежду сдают, и не ебут тебе мозг.              — Ага, — и вдевает себе наушник в ухо, хотя обычно брезгует и как минимум старается незаметно почистить амбушюру или сразу предлагает свои. Протереть потом мирамистином и как новенькие. Но, наверное, брезговать чужими ушами, когда член этого же человека был у тебя в руке, во рту, между бёдер — не самая логичная смысловая цепочка. Арсений старается не вспоминать, где Антон у него был, потому что кабина самолёта не располагает к пространству, а лететь ещё час с напряжённым членом нет никакого желания, так что своё желание он гасит, вдевает поглубже наушник и прикрывает глаза. Играет что-то английское, Арсений вроде бы различает британский акцент и слова «losing my time». Усмехается себе под нос.              Позже оказывается, что с аудиальным английским у него плоховато и на самом деле там было «loosen my tie».              ***              Увидеть Москву за иллюминатором можно, наверное, даже сквозь облака. Арсений чувствует её приближение, и только потом различает многочисленные огни, реки, леса ближайшего Подмосковья и Останкинскую башню с небоскрёбами, которые видно отовсюду.       Это далеко не самый родной его город, и вообще ему по душе Питер, но в Москве чувствуется то стремительное течение жизни, когда мгновения спрыгивают с кончиков пальцев и теряются в прошедших часах. Арсений слишком много думает о времени, а в этом городе о нём почти не думается. Только приходится следить за часами формально: успеть на встречу, не пропустить автобус, рассчитать время на метро с пересадками и сколько будет ехать такси до аэропорта. Он просто считает, но не впивается взглядом пристально, не ищет песчинки, потому что вокруг него и так пустыня времени.              Также Москва даёт ему возможности стать кем-то, даёт возможность видеть Антона. Пусть город огромен, в нём живут десятки миллионов, затеряться в нём проще простого, тем не менее теснота мира никуда не девается. Арсений надеется на эту тесноту. И на Антона.              Они садятся мягко, касаясь покрытия шасси и совсем уже не страшно. Музыка давно выключена, все спинки и так нельзя было опускать, а откидных столиков не было в помине. Арсений только чувствует на подлокотнике тепло Антона и прижимается к нему плечом ближе, делая вид, что от окна дует, хотя через десять минут их тут уже не будет.       Они вместе выглядывают в окно и высматривают автобус, но надеются на рукав прямиком в нужный гейт.              Их, конечно же, обламывают и приходится трястись в автобусе.              ***              — Антон, я...              Арсений стоит рядом с лентой, выплёвывающей багаж, и теребит ручку своего, пойманного. Он впервые с поезда не знает, куда деть руки, куда спрятать глаза, что сказать и не знает, почему вопросы наводняют голову единовременно, лопая его надувную байдарку спокойствия. Наводнение ожидается сильным.       Он наблюдает за тем, как Антон отрывается от высматривания своего рюкзака-переростка и поворачивается к нему, вопросительно подняв брови; одну он никогда не поднимает — слишком подвижное лицо.              И вроде бы всё как раньше, Арсений может спокойно сказать ртом и в лицо те слова, что хочет, однако слова уплывают от лопнувшей байдарки и не хотят собираться в стройный ряд мыслей, челюсть отказывается выполнять свою работу, словно механизм успел отсыреть и уже немного ржавеет. Может, антоновы поцелуи были смазкой или подпиткой. Они не целовались с момента выхода из их квартиры, что Арсений находит символичным. Позже Антон только придерживал его чуть выше талии, пропуская вперёд, клевал в висок и в макушку незаметно и дышал в волосы, пока они сидели в соседних креслах.              Сейчас же Арсений осознаёт, что боится. И ведь даже не иррационально, а вполне себе обоснованно. Они не говорили об их внезапно образовавшихся отношениях (?), или как вообще можно назвать то, что между ними. И сейчас аэропорт — последнее пристанище.              Как только они из него выйдут, они больше не будут попутчиками друг для друга. Исчезнет все дозволенная искренность, рассыплется откровенность, потускнеет спонтанная близость, и ничего от них может не остаться. Арсений не желает ставить крест сразу же, но уже выбирает красные чернила, очерчивает нужное место и примеряется карандашом, прикидывая, насколько большим стоит его рисовать.              И у кого из них двоих потенциально могут быть проблемы с доверием?              — Арс?.. Ты в порядке? — Антон не дожидается продолжения вопроса и привлекает к себе внимание самостоятельно. Смотрит выжидающе, с так и застывшими бровями, они выглядят приклеенными и стягивающими кожу, оттого и появляются на лбу морщинки. Вроде бы Арсений видит его лицо как раньше чётко, читает там нужное, но своё показать уже боится.              — Я... — снова слова застревают по пути и скатываются по глотке вниз, сохраняя спокойное обиталище и не желая оказываться снаружи, когда есть возможность, что их никто не поймает, что они не обретут в чужом горле или лёгких новое место.              — Не знаю, что сказать и как, в общем.              Выдыхает, выталкивая парочку фраз с упорством и взгляд опускает. Арсений даже не уверен, что через гул аэропорта Антон слышит его. Хочется ударить себя по лбу от настолько высокого уровня накатившей неуверенности.              Он буравит свои ноги, тайно надеясь, что сможет таким образом выпилить себе падение, как в мультиках, которые ему запрещала смотреть мама, когда его руки касаются тёплые, влажные пальцы и сжимают пульсацией, привлекают к себе внимание и мысль о самоустранении закашливается и отходит на пару шагов.              — Хэй, Арсений, ты что-то уже успел придумать себе там, в своей голове? — второй рукой касаются его лба еле ощутимо. Полное же имя привлекает внимание ощутимо. — Я сейчас поймаю рюкзак, и мы поговорим, идёт?              Арсений поднимает взгляд, и кивает согласно. Антон как будто только этого и ждёт.              Через пять минут или около того, они выходят и встают около крутящихся дверей. Антон поджигает сигарету, а Арсений просто смотрит, как тот выдыхает дым. В этот момент кажется, что он мог бы наблюдать так за Антоном, будь он кем-угодно и где-угодно: флористом, выглядывающим за запотевшее окно и замечающим курящего у витрины человека; пилотом, который также стоит у выхода из аэропорта и видит рядом высокого парня в гавайских шортах, майке и с чемоданом, хотя на улице плюс десять; бариста, делающего кофе постоянному клиенту, от которого неизменно пахнет дымом; продавцом в магазине, учителем, профессором, и кем там ещё Арсению чудилось он хочет стать.              Антон прерывает затянувшуюся змеёй на шее тишину, и говорит серьёзно:              — Ты не знаешь, что будет дальше?              Вот так сразу, в лоб.              — Не знаю.              Как бы только лбов не расшибить.              — А чего хочешь, знаешь?              — Не уверен. — Пауза. — А ты?              — Я, вроде как, уже решил.              Антон усмехается смешанно, сменяющих одна другую эмоций не разобрать. Арсений чувствует себя подобным образом, картинки листают быстро, а остановить большой палец, хрустящий ими, не выходит.              Не входит, но и не выходит всё равно.              — Что ты не просто мой попутчик или сопутешественник, как ты мог, возможно, подумать. Что я хотел бы увидеть тебя в своей съёмной квартире, в своём любимом баре и пересечься случайно в какой-нибудь кофейне, хотя город огромный. — Антон говорит прямо, без утаек и хождения вокруг да около. Вот так есть, и дальше сам решай. И не жалей, потому что жалко у пчёлки, а их в Москве почти не водится.              То ли эффект попутчика сохраняется, то ли Антон с ним может быть таким всегда.              — Я... не знаю, смогу ли быть таким же, Антон, — Арсений отвечает тихо, стараясь поймать уползающую от него честность, пока её окончательно не перекрыли тревога и привычный лёгкий страх. — Здесь у меня обязательства, личина, которую я надеваю и не могу спрятаться за горами или низкими облаками. Там я прятаться не хотел — здесь я не прятаться боюсь.              Трус я, наверное, проглатывает он и становится кисло во рту.              Антон кивает на удивление понимающе, тушит сигарету, подходит почти вплотную, залезает самовольно в карман крутки, где у Арсения лежит телефон, поднимает его перед лицом хозяина, открывает контакты и вбивает свой номер.       Глупо, но за всё время они правда так и не обменялись телефонами, просто постоянно были рядом, и необходимости не возникало.              Антон заканчивает вбивать номер, пишет «Антон-горы», звонит себе и возвращает телефон обратно в карман:              — Как только разберёшься — звони. Я давить не хочу, Арс. До встречи.              И хлопает странно по плечу, улыбается так, будто уверен, что Арсений не позвонит, но прощается так, что убеждает в обратном, настолько твёрдо «до» и «встречи» звучат вместе.              Арсений смотрит ему вслед, пока долговязая фигура не скрывается за поворотом.              Запоздало думает, почему Антон не заказал такси.                     ***              Первый вечер в квартире Арсений спит, забывая раздеться. Утром очень болит спина и за ночь талию сильно перетягивает его модный ремень. Можно различить орнамент на коже.              Второй вечер Арсений проводит в ванной, отмокая от присутствия душа. Лежит в пене, впервые, и чувствует себя принцесской. Но приятно.       Помимо этого, старательно вычищает из головы мысли о ком-то высоком и редко курящем, пока моет голову, массирует себе кожу головы до головокружения.              Третий вечер Арсений уставший старый пёс, пришедший впервые в офис и раздаривший всем магнитики, вина и шерстяные носки. А что, Димке полезно ноги держать в тепле. Катя обнимает Арсения крепко и заглядывает в глаза, хмурясь. Арсений только отмахивается улыбкой во весь рот, щёки снова дрожат.              Четвёртый вечер Арсений гипнотизирует глазами телефон, но не трогает его даже пальцем. Кажется, если он будет пялиться на иконку без фото с именем Антона, будет совсем как в мелодрамах. А он — пока что — не так сильно пал.              Ещё через два дня Арсений уверен, что нахер Антону не сдался и звонить уже поздно. Странные у него стадии принятия, конечно. Да и принимать нечего. Что, неужели невозможно поверить, что человек в тебе заинтересован и признаться себе во взаимности интереса? Арсений думает зло, напряжённо и устало как-то.              Спустя ровно неделю с их последнего разговора, Арсений в своей квартире, в которую в последние отпуска рьяно убеждал себя, что рвётся. Сидит в кресле посреди комнаты и думает, есть ли шанс.              ***              — Привет.              — Привет... Арс? Ты знаешь, сколько времени?              — Забыл часы? Сейчас два сорок утра.              — Я бы сказал ночи, Арс, ночи.              — Может и так.              — Ты позвонил, чтобы подышать мне в трубку? Не скажу, что против, кстати.              — Только без рук!.. Антон, я... на самом деле, я хотел сказать, что тоже всё решил.              — Я догадался, дурачок.              — Хорошо.              — Хорошо.              ***