Попутчики

             

Arca — Desafio

             Дни прячутся за спиной прошедшего времени, которое стремительно укрывает их в своих объятиях, не давая никому наслаждаться ещё час, ещё минуту, ещё секунду. Закрывает на замки ключами «был», «прошёл», «закончился», и, сколько не стучись в двери, они тебе ни за что не отворятся. Только если во снах или воспоминаниях. Арсений хочет топать ножками и ругаться высоким голосом, — он прорезается в моменты наивысшего недовольства и обиды — потому что остался всего день. Именно сейчас, Арсений считает, обижаться на прошедшее время, забравшее дни с Антоном за пазуху, он имеет абсолютное и неоспоримое право.              Не получится больше лежать, сплетясь в замысловатом узле, и думать, что у них ещё полно маленьких, но растягивающихся, как нуга на солнце, разнообразных «завтра», которые самостоятельно сидят на руках у родителя-будущего и бегут как можно дальше от внешне заботливых, но крайне удушающих рук прошедшего. Прошедшее — это тот родитель, который опекает чрезмерной заботой, лаской и беспокойством, тем самым лишая кислорода, пространства и идентичности. Арсений рад, что подобный расклад ему не был знаком, но в подростковом возрасте он неустанно наблюдал историю за историей, где проще было бы сбежать из дома или постоянно врать, чем обрубить гиперконтроль, который сверху криво подписывали любовью.              Как назло, погода портится вместе с надвигающимся концом отпуска; они вместе читают новости о возможных наводнениях и селях, что легко способны отрезать от цивилизации, и по единственной залитой дороге невозможно будет выехать в аэропорт. К тому же, становится адски холодно и влажно, на что Арсений постоянно бурчит, а Антон непременно ухмыляется расстроенным реакциям и целует в макушку, как надувшегося от обиды ребёнка. Ему холод не страшен, у него магическим образом всегда горячие влажные руки и тёплый нос. Арсений часто подходит к нему в разное время и тыкается своим замёрзшим в его тёплый, пытается забрать себе частичку тепла, будто наэлектризовывает волосы с помощью кусочков бумаги. Между ними не летят искры, но у Арсения всё равно скручивается внутри что-то, и за нижним рядом зубов при вдохе щекотно и трепетно.              В их предпоследний день в горах — от серого света из окна — они просыпаются довольно рано. Ночью было слышно грозу, но дождь так и не пошёл. Антон вздрагивал и настораживался от каждого далёкого раската, рокочущего как мотор старого автомобиля на окраине маленького города. Он тогда смущённо признался:              — Да, я всё ещё боюсь грозы. И мне очень не хочется, чтобы ты надо мной смеялся, говорю заранее. Хотя, это было бы обоснованно, — на последнем слове вновь раздаётся удар, и Антон синхронно с ним вздрагивает, кутаясь в одеяло.              — Эй, ты чего, — на самом деле, Арсений даже возмущён, что Антон решил, будто ему в кайф будет шутить над чужими страхами, какими бы они ни были. — Мы же уже обсуждали, страхи в нас есть, и пусть. Они как не повод для смеха, так и не повод для зацикливания. Хочешь, местами поменяемся, чтобы ты подальше от окна был?              Арсений с самого начала решил спать ближе к двери, потому что удобнее было любоваться видом из окна, но сейчас ему намного важнее обеспечить человеку рядом ощущение безопасности, да и ясно давно, что в окна он смотрит редко, вместо чего любуется искусанными губами или румянцем на чужих щеках, наблюдает за движением пальцев на его члене или смотрит на веснушки, которых у него самого отродясь не было, но всегда хотелось.              — Спасибо, — Антон благодарит тихо, перелезая через него нарочито медленно, притираясь всем телом уютно и по умолчанию тепло. На мгновение хочется, чтобы Антон просто лёг сверху, да так и остался, но Арсений понимает, что попросту задохнется через пару минут.              — Я сейчас буду звучать очень слащаво, предупреждаю, но как насчёт объятий, чтобы тебе было не так страшно?              Антон смеётся и сразу же немного расслабляется, придвигаясь вплотную уже на другой стороне кровати:              — Мне так страшно, Арсений, обнимите меня.              Он говорит нарочито с придыханием, в напускном страхе, хотя всё равно раз в несколько десятков секунд посматривает на занавешенные окна, где через щёлку можно заметить промелькнувшую молнию.              — С превеликим удовольствием, — Арсений поддерживает игру и раскрывает руки, чтобы Антон мог удобно улечься у него на груди. Вообще, он больше любит быть в позиции маленькой ложки, но сейчас обвить руки вокруг худощавого, нагретого постелью тела крайне приятно, и хочется укрыть Антона от любого поселившегося в голове страха, избавить от любого кошмара и вытрясти все сомнения. Это невозможно глупо и невозможно в общем, но он как минимум может укрыть одеялом, уткнуться в чужую ежиную макушку с отросшими волосами, и продеть свою ногу между чужих.                     Сейчас же они надевают на себя все тёплые вещи, что имеются в распоряжении, натягивают на головы капюшоны и головные уборы. Антон — кепку, потому что он в целом выглядит как человек, являющийся амбассадором кепок. Арсений говорит ему об этом, когда они поднимаются на фуникулёре, а Антон держит козырёк, чтобы та не спикировала вниз, к остальным. Антон тогда смеётся и беспечно признаёт его правоту.       Арсений же надевает бини, ярко-оранжевую, которая не прикрывает уши совершенно, пусть шапка для того изначально и предназначена, ему важнее, как он будет выглядеть, поэтому они сходятся на том, что головные уборы многое говорят о человеке. Как с тремя вопросами, которые Арсений задавал в ресторанчике.              Как только они выходят за пределы квартиры, становится ясно, что нужно или возвращаться, или покупать дождевики. Незримые капли оседают на одежде и коже моментально, а вокруг оказывается почти непроглядный туман. Они останавливаются у лестницы и просто смотрят.              — Мечтал оказаться в Твин Пикс, хотя никогда его не смотрел, — нарушает установившуюся тишину Антон, оглядываясь по сторонам. Через пару сотен метров чёткая картинка местности исчезает.              — Или в Сумерках.              — Ну тут кому что, Арс, кому что, — поворачивается к нему и смеётся, пряча глаза под низко надвинутой чёрной кепкой со странным символом.              — Эй, я просто вспомнил, где ещё была похожая атмосфера. Это совсем не значит, что я смотрел. — Арсений в шутку защищается и открещивается от фильма, о котором не имеет особого мнения, просто не понимает общего ажиотажа n-ной давности вокруг книг, а затем и экранизаций. Но кое-что он всё-таки оттуда знает: — Или ты собрался бегать со мной на руках по лесам? Солнца как раз нет, ты не навредишь себе.              — А ты хорошо осведомлён. — Антон играет бровями, исчезающими под козырьком, и засовывает руки в карманы — холодно. — Но нет, Арс. Боюсь, моих силёнок не хватит, я на руках-то над тобой сверху еле держусь обычно.              — А я и не против...              В последнее время они неумолимо и неуловимо скатываются во флирт при каждом разговоре. Обсуждают, что поесть на ужин и через пару минут умудряются перейти к тому, как они относятся к фуд-плей. Не сказать, что их сексуальные взаимоотношения продвинулись до уровня «мы достаточно знаем друг друга для изучения кинков», потому что у Арсения из раза в раз коленки подгибаются от одного вида обнажённого Антона с ним в одной постели, что уж говорить о желании связывания, порки или депривации дыхания — у него происходит депривация дыхания от элементарных поцелуев за ухом. Но узнать — на будущее, размытое и не факт, что исполнимое — полезно.       А если появляется тема, которая совсем не способна коснуться секса, Арсений всё равно начинает томиться, как тушёное мясо на сковородке, которое Антон одним вечером готовит несколько часов кряду, потому что, как он объясняет, «там такой рецепт, Арс, закачаешься! Ещё моя прабабушка записала», и в итоге Арсений начинает не только томиться, наблюдая за уверенными, на удивление чёткими и размеренными действиями Антона с мясом, но начинает томить и гастро-гуру в момент, когда удовольствие от таящей на языке говядины переходит в стоны.              — Арс, просто на заметку, если ты продолжишь так наслаждаться, я не дам тебе доесть и отнесу в кровать на руках, — Антон тогда говорит это охрипшим голосом и смотрит пристально, почти не моргая.              Арсений от подобного заявления начинает только активнее наслаждаться, а потом постанывает до хрипов от чужих губ и рук. Всё тушёное мясо, естественно, вмиг забывается. А Антон отлично справляется с арсеньевским весом в своих руках.              Кажется, Арсений всё чаще погружается в воспоминания, которые даже остыть не успели и руки прошедшего добрались до них совсем намедни. Но хочется оставаться в недавнем, не видеть бег секунд, не слышать пробирающий жуткий грохот камней, которые ворочает река своим полноводным потоком. Они как раз решили пройтись в сторону леса, а идти надо по мосту прямо над мрачным грохотанием. Антон идёт чуть впереди и, будь он немного дальше, пропал бы из поля зрения. Туман — или облака, опустившиеся низко с гор — закрывают небо, воздух и окрестности своим синтепоновым покровом. Над рекой белая плёнка висит очень низко, и Арсений вдруг думает, остановившись у перил, что упасть туда было бы вмиг смертельно. Вода грязноватая, поднимает со дна грунт и смешивает в себе, превращается в коричневый поток, холодный до обморожения, и бурный, что сносит деревья и с лёгкостью сдвигает с места валуны. Наверное, умирать там было бы правильно только в такую погоду, когда твой труп не нашли бы даже если бы старались. Он пропадёт в природном свежем смоге, а вода смоет следы жизни.       Мысли мрачноваты для оранжевой бини на голове и всё ещё Антона рядом, но Арсений здесь бессилен. Они окутывают голову таким же непроглядным, неосязаемым туманом, теряются здравый смысл и уравновешенность, остаётся единственное ощущение: как только горы снова появятся из-за стены конденсированной воды, как только станет видно дороги, леса и окружающий мир — ничего там не окажется. Привычный пейзаж исчезнет безвозвратно, потому что его также забрало за пазуху прошедшее.              — Арс, всё хорошо? — Голос пробирается в сознание поступью, не вырывая из размышлений, но руки обвиваются вокруг талии, и думается, что в тумане есть и позитивная сторона: людей на улице нет, а даже если и появляются прохожие, они уже через несколько секунд исчезают за завесой.              — Думаю, как холодно и больно было бы умирать в этой реке, — слова вырываются сами собой, хотя Арсению не хотелось настораживать Антона подобными идеями; будет ещё время погрустить в одиночестве.              Антон напрягается позади и бодает его в макушку, спрятанную под оранжевой бини, и дышит на замёрзшее, наверняка покрасневшее, ухо:              — Мне не нравится твой мрачный настрой. Пойдём-ка подальше от этой безрадостной воды, а то она нас обоих утянет и ударит камнем по голове напоследок.              В хрящик на ухе приходится обжигающий теплотой поцелуй, хочется прижаться к мягким губам, от которых Арсений отрывал обветренную кожу, а потом мазал их своим бальзамом, пусть Антон и долго противился. Зато теперь он чувствует нежность прикосновения, пусть и не чувствует нежность в них заключающуюся. Или, потому что там правда её нет, или потому, что не готов пока признать её.              — Пойдём же, надо дождевики купить, а то нас скоро выжимать можно будет, — Антон целует напоследок и второе ухо, касаясь-таки замёрзшим носом щеки на долю секунды и тянет за руку, подальше от перил.              Арсений только кивает, и они идут вперёд, пропадая в тумане так же, как и остальные. Доходят до поляны, где продают сувениры, безделушки, еду и, к их большой удаче, дождевики. Они покупают ярко-фиолетовые, чтобы если что найтись по цвету, а не только по голосу. Им продаёт их харизматичная бабушка, без зубов и ростом сантиметров сто сорок, улыбчивая и относящаяся ко всем клиентам, как к своим внукам.       Правда, Арсений чуть не прыснул и не разрыдался со смеху, когда Антон расплачивался с бабушкой и они оказались рядом друг с другом. Тогда-то он понял, что и правда познакомился с великаном. Бабушка была ему ростом чуть ли не по пояс, учитывая, что у неё имелся ещё и горб, из-за которого она была только ниже.              Бабушка оказывается с юмором, поэтому, когда они уже собираются уходить, говорит с улыбкой, обнажая отсутствующий ряд зубов:              — Высоковат ты, конечно, для меня, дорогой. Большой вымахал.... Другу твоему хорошо только, ты себе как он и ищи девочку. Чтоб удобно было.              Арсений не очень любит, когда продавцы отпускают подобные комментарии и выдают оценки по личным поводам, о которых их никто не просил, но сейчас раздражение не накатывает. Просто забавно, что она говорит об удобстве и девочке, потому что им правда удобно с таким ростом, даже приятно, что Арсений может вставать на носочки, если хочет поцеловать.              — Да, нам с ним очень удобно... Всего хорошего Вам! — Антон отвечает двусмысленно, но, кажется, она так и не понимает, что им только на руку.              — Что, воспользуешься советом бабули? Могу послужить рулеткой, будешь приводить девочек, ставить спина к спине и смотреть, достаточно ли роста, — он поглядывает шутливо, как только они выходят из магазина. Почему-то кажется крайне забавным представлять в голове подобную сцену. Хорошо хотя бы мысли о камнях и ледяной воде сменились на более позитивные.              — Во-первых, Арс, у меня не настолько плохо с глазами и глазомером, могу и так прикинуть, — пауза. — А, во-вторых, я пока девочку искать не планировал, достаточно мне. — Антон не смотрит на него, только шуршит дождевиком, застёгивает кнопки на ткани и надевает на кепку капюшон. Арсений не знает, услышал ли он намёк в последних словах верно, но спрашивать не решается. Сам не знает, нужен ли ему такой намёк.              — Пойдём уже до леса дойдём. — Антон переводит тему, застегнув дождевик до конца и поворачивается в сторону леса, что видно исключительно по карте. Сейчас в белой мгле не различить даже соседний ларёк.              Они благополучно доходят до хвойного леса с мягкой почвой, по дороге срывая чернику. Арсений не ел свежей с куста с детства, а Антон не ел никогда. Они собирают мокрые ягоды, цепляясь за листья, и встречаются иногда в траве пальцами. Особо не разговаривают, потому что после бабушки появляется странный осадок, Арсений не понимает, это чувствует только он от того, что немного запутался, или не высказанные слова создали напряжение. И отнюдь не желанного характера. Впервые Арсению не полностью комфортно рядом со своим попутчиком, но он не решается обдумывать появившиеся эмоции.              Постепенно кусты черники заканчиваются, а они по тропинке заходят поглубже в лес. Видно два-три дерева с каждой стороны света, и туман завораживающе покрывает их мир. Арсений уже хочет спросить, не потеряются ли они и вроде как замечает подступающие сумерки, когда его аккуратно, но крепко прислоняют к ближайшему дереву. Он поворачивается к Антону лицом и не может разобрать его выражения. Оно не закрытое, но в то же время его невозможно прочитать; нет обычной открытости и честности, в глазах снова какая-то тревога и непонимание, дымка, как и вокруг них. Она застилает глаза не полностью, но разобраться в их зелени становится невозможным. Арсений смотрит в ответ и думает, что его глаза такие же, только цвет другой, не яркий голубой, какой он видит в зеркале в солнечные дни и ловил в эту неделю, а серый, смешавшийся со вторгшейся внутрь мглой.              Антон прерывает зрительный контакт первым, скользит пальцами по щеке и гладит уголок глаза, от чего хочется его закрыть. Арсений повинуется и закрывает, и сразу же его губ касаются антоновы. Почему-то прохладные, но всё такие же мягкие. Они целуют отрывисто, будто правда отрывают по кусочку и забирают себе. Арсений пытается углубить поцелуй, но получает укус посильнее в нижнюю губу и сразу же аккуратное посасывание. Теперь он понимает, что сейчас особой власти не имеет, и его это устраивает. Он как может откидывается на ствол дерева, оранжевая бини помогает избавиться от врезания коры в макушку. Как только он откидывается, на его теле появляются руки, ведущие путь к его рукам. Пальцы переплетаются ненадолго, после чего Антон захватывает одной рукой его и обхватывает запястья в замок.       Пальцы тёплые, а глаза Арсений всё ещё держит закрытыми, не знает, почему. Может, чтобы не видеть чужую дымку и не показывать свою. Между ними никогда её не было. А через закрытые веки она не сможет просочиться.              Антон поднимает руки Арсения над головой, несильно фиксируя их у дерева. А сам целует, наконец-таки глубоко, сразу же юркает языком в рот и оглаживает всё, чего может коснуться. Арсений на это тихонько полувыдыхает-полустонет, что Антон принимает за сигнал.       Он отпускает руки, прижав их напоследок к коре: держи их там.              Арсений зажмуривается и только острее чувствует забирающиеся под дождевик пальцы, которые щёлкают кнопками, шуршат и касаются влажной ткани, проникают под толстовку. Антон гладит его живот еле касаясь, от чего мышцы пресса вздрагивают, а трепет внутри поднимается несмотря на холод.       Поцелуи становятся фоном для разворачивающихся движений пальцев, и Арсений глубоко теряется. Ему тепло и холодно одновременно, хорошо и неясно тоскливо, он чувствует возбуждение и странное желание тепла, хотя Антон никогда не был тем холодным партнёром, от которого получить ласку было невозможно, только жёсткий трах.       Совершенно нет, он был очень чутким, заботливым и внимательным, он удивительным образом чувствовал его, и наоборот. И почему в голове мелькает исключительно «был», а не «есть», теряется в тумане.              — Если тебе будет неудобно или неприятно, сразу скажи мне, — Антон шепчет на ухо, целует в мочку и чуть лижет, а потом тепло в секунду пропадает. Арсений чувствует себя дезориентированным и оставленным, хочется сразу опустить руки и открыть глаза, но он не делает ни того, ни другого.              Ждёт.              И сразу же чувствует касание к ширинке, приятное, потому что расстегнуть её хочется уже пару минут как, и ёрзает бедрами по коре дерева. Только когда Антон расстёгивает ему джинсы и утыкается носом куда-то в районе головки, он до конца осознаёт, что тот собирается делать.       В очередной раз негласно и обоюдно они обходили какой-либо вид секса, кроме дрочки. Так было удобнее, так было проще, так было ожидаемо. Антон не предлагал, а Арсений почему-то стеснялся предлагать. Как в сторону того, чтобы отсосать, так и в сторону того, чтобы отсосали ему. Более неловким всегда был второй вариант. Арсению ещё в подростковом возрасте не удалось научиться озвучивать свои желания и не стесняться этого. Будучи взрослым, он научился говорить словами через рот об эмоциональных желаниях и решать конфликты до их развития и переход в крики или рукоприкладство, но научиться называть словами физические желания казалось ему невозможным. Поэтому теперь, даже со всем флиртом, поражающим уровнем доверия, открытости — открыть собственный рот и подвигать языком из стороны в сторону для собирания звуков в слова, для удачного движения языком уже в другой плоскости, усилий понадобилось столько, что они разбежались задолго до аккумулирования.              Вот и сейчас Арсений жмурится только сильнее, чувствуя, как Антон проводит носом по члену через белье, которое наверняка слишком быстро и стыдно станет влажным, и не может открыть глаза, посмотреть на Антона, который с какого-то перепугу решил сделать ему минет в лесу и в тумане, и сказать «да» или «нет». Очевидно, что в «нет» отсутствовала бы искренность, наличествовала бы только паника, но важен сам факт ответа.              Арсений дёргается, когда чувствует, как нос, немного замёрзший и потому прохладный, сменяется горячим языком. Дрожь пробегает сверху-вниз по телу и хочется опуститься на землю, лишь бы не пытаться удержаться на ногах и удерживать руки в давно уже никем не фиксируемым положении. Арсений думает, что, наверное, не очень приятно лизать ткань; как бумагу языком трогать, но мысль эта лопается с глухим звуком, как резинка, которую оттягивает Антон, забираясь влажными, не согревшимися пальцами в его боксёры. Может быть, Арсению должно быть неприятно от этих пальцев, ведь они напоминают не о страстности, а о тумане и влажности вокруг, о надетом и шуршащем теперь постоянно дождевике, но ему совершеннейше хорошо. Потому что эти пальцы чертовски ему симпатичны, как и губы, целующие тазобедренную косточку, как и язык, лижущий себе путь от одной косточки к другой, как и любая другая часть тела человека, который стоит сейчас перед ним на коленях, упирается в мягкий хвойный покров, а Арсений даже не может заставить себя открыть глаза и посмотреть.              Он может только запустить мягко руку в чужие волосы, забыть напрочь о том, где их надо держать, когда ловкие пальцы надевают на него презерватив (как он только бесшумно достал его?), а потом губы касаются головки едва ощутимо. Арсений не хочет ничего жёсткого, поэтому зарывается в спутанные кудри поглубже, перебирает прядки, массирует кожу головы, пока может посылать сигналы в свои пальцы и пытается хотя бы так сказать, что восхищён. Антон же аккуратно, медленно, но неотвратимо погружает его в себя и останавливается почти у основания, помогая чудом согревшимися пальцами. Он смыкает губы, двигая головой плавно, а Арсений дрожит весь, лишь бы не толкаться и не делать лишних движений — он знает по себе, каково подавиться чужим членом. Антон же мычит еле слышно, но вибрация в горле ощущается как разряд тока, и в животе скручивается спиралью подступающее довольство. Перед крепко закрытыми глазами уже бегают и разворачиваются звёздные галактики, разноцветные и странные, а Арсений всё держится за чужую голову ладонью, гладя вихры, а правой рукой держится крепко за чужое плечо. Руки Антона то блуждают по низу живота, массируя мягко, то касаются основания члена, помогая рту и языку.              Антон каждым движением так неумолимо подводит его к оргазму, так трепетно обхватывает бёдра, не чтобы удержать, а чтобы удержаться, что почему-то за закрытыми глазами набухают слёзы и хочется перестать жмуриться, посмотреть в дорогое лицо и не разглядеть в глазах тумана.              — Антон... — вырывается протяжно, почти скуляще, но ему даже не стыдно, потому что в этот момент он всё же открывает глаза и встречается со светящимся, нежным, зеленющим взглядом, в котором не осталось и следа мглы, в котором спокойно, и в этот момент довольство ухает вниз и растекается негой, но взгляда Арсений не отрывает. Смотрит в ответ и чуть сжимает на импульсе пальцы.              Они смотрят друг на друга и когда Антон аккуратно отстраняется, стараясь не задеть зубами сверхчувствительный сейчас член, снимает презерватив, перевязывает его дрожащими пальцами и суёт себе в карман — не мусорить же. Всё это — не разрывая взглядов.              Антон так и стоит на коленях, будто застывшее изваяние, только моргает, когда Арсений шепчет чуть слышно, даже не хочет проверять, насколько у него охрипший голос:              — Иди ко мне, — и тянет руки, помогая встать.              Ноги у Антона подгибаются, хрустит что-то, но Арсений просто сгребает того в охапку и целует крепко, глубоко, оглаживая языком нёбо, щёки, ряды зубов, встречаясь с опешившим хозяином и они целуются долго, он просто не может Антона отпустить от себя.       Так и продолжая целовать, пробирается пальцами к чужим джинсам, касается выпуклости и ловит губами выдох, расстёгивает не глядя пуговицы одну за одной и ныряет рукой. Не спрашивает разрешения, чувствует, что ему можно, да и как иначе?       Он доводит Антона до оргазма в пару движений, касаясь открытым ртом его рта, чтобы не задыхаться, а потом целует в скулу, свободной рукой зарываясь снова в волосы.              Антон только тихо стонет звук, напоминающий «Арс», но слышится только «А» и «С», наверняка не скажешь, показалось ли ему своё имя. Хотя называться «асом» — тоже приятно.              Бини в очередной раз помогает не поранить голову, когда вес чужого тела нагружает и припечатывает к дереву — Арсений так и не проверил, сосна это и ель. Неизвестно, зачем.       Антон дышит ему в шею изнеможённо, будто совершил что-то важное, собрался перед этим с силами, а теперь абсолютно отпустил себя. Арсений лениво раздумывает, как хочется опустить их обоих клубочком на мягкий хвойный и моховой покров, слишком тяжело держаться на ногах, и лениво елозит мысль, что вообще сейчас было.              Антон кряхтит, поднимая голову и теперь уже утыкаясь носом в ухо:              — Очень сильно навалился?              — Можешь ещё полежать, — гладит за ухом, снова дотрагивается волос. Умалчивает, что ноги на грани того, чтобы не образно подломиться. Сейчас антонов комфорт важнее.              Они молчат какое-то время, вслушиваются в тишину, в отдалённый звук двигающихся водой валунов, приходят в себя, заземляются, дабы не шендарахнуло разрядом — Арсений на время прикрывает глаза и гладит Антона по волосам, спине, шуршит их дождевиками и чувствует спокойствие, которого не существовало в нём до этого никогда. Арсений не знает, что будет дальше: по моменту отлипания друг от друга, по выходе из леса, по приходе в квартиру, по прилете в Москву, тем не менее спокойствие и уверенность обволакивают и стискивают мягко так же, как губы Антона пару минут назад стискивали его.              Они выходят из леса вместе, плечом к плечу и издалека выглядят, наверное, как один большой фиолетовый ком, только две головы выделяются своей отдельностью.       Сейчас Арсений и чувствует себя также, будто бы Антон стал ближе, прикоснулся теснее и проник глубже. Только появившийся между ними пугающий туман рассеивается, отступает перед очертившим свои твёрдые границы спокойствием, и вместе белая мгла остаётся только влажным следом на щеках, губах и одежде. Антон касается мизинцем мизинца Арсения, чувствуется его фиолетовый тонкий рукав, касающийся запястной косточки, и они хватаются друг за друга мизинчиками, идут так до самой квартиры. Единственный раз разъединяются, когда слышат колокольчик где-то справа во мгле. Останавливаются и переглядываются.              Антон шепчет:              — Уже можно кричать: «Ёжи-и-ик»?              Арсений улыбается удивлённо и кивает. И правда похоже.              Они стоят в тумане, невдалеке река, по которой, конечно, нельзя спокойно дрейфовать, но атмосфера соответствующая.              — Давай подождём, — Арсению не хочется идти в непроглядную размытость и случайно напороться на чьи-нибудь рога.              — Давай, Медвежонок.              — То есть, ты меня в медведи распределяешь? — Арсений грозно хмурится, но за капюшоном дождевика и съехавшей бини, брови скрывают свою угрозу, а потом теряют окончательно, когда антонов палец мягко нажимает на нос. Не улыбнуться невозможно.              Антон отвечает всё также тихо, словно их могут подслушать:              — Ну так ты же назвал меня ежом, вот и сохраняю за собой позиции.              — Ладно, резонно, — Арсений признаёт неудачность наезда и притирается ближе к великану-ёжику, который отфыркивается от упавших на глаза и нос волос, смешно морщась.              В этот же момент мимо них вальяжно проходит корова с колокольчиком, почти вплотную, почему-то совершенно не обращая на них внимания. То ли из-за тумана не видит, то ли к людям привыкла. Антон пристально следит за траекторией её пути, провожает взглядом и потом поворачивается к Арсению лицом, вглядывается уже в него, и резко сокращает расстояние, целует в губы на контрасте мягко, тягуче и несколько раз почти отстраняется, чтобы издать недовольный звук и прикоснуться снова. У Арсения скручивается внутри знакомая спираль от каждого его прикосновения.              — Очень хочу целовать тебя. Всё время. — Антон всё-таки отрывается от губ с грустным выдохом и говорит так прямо, искренне, что не остаётся опасений о завтра. И вообще, как они выяснили тогда в поезде, кто сказал, что завтра ещё будет?              — То ли ещё будет... — вторит мыслям шёпот.              На лице Арсения отражается такой колоссальный уровень удивления, что сразу следует объяснение:              — Не волнуйся, телепатических способностей не имеется. Просто ты начал проговаривать губами что-то, и я разобрал «завтра». Подумал, что это было бы закономерным, — и пожимает плечами так, будто ничего необычного и не сказал. А у Арсения в очередной раз мир чуточку сдвигается с привычной оси, потому что никогда люди вокруг не наблюдали за ним так внимательно, не считывали с черт его лица или движения губ — эмоции и вспыхнувшие в голове мысли.              Не хочется, чтобы утро завтрашнего дня наступало.              Хочется надеяться, что возникшее спокойствие не рассеется как туман вокруг них следующим утром. Но спросить язык не поворачивается, не время ещё. Нужно вернуться в квартиру, свернуться одним большим клубочком под одеялом, не смотреть за окно, не смотреть телевизор, ни на что не смотреть. Закрыть глаза и целоваться, пока руки прошедшего не забрали и эти моменты их общего одиночества от остального мира.       Потому что в Москве будет Димка, Катя, Сережа, будут работа и дорога туда-обратно, набившая оскомину, будет родная квартира, будут Эд и другие антоновы друзья, будет их обычная жизнь, но может совершенно не быть их самих, сегодняшних.              Мысли скачут от спокойствия и уверенности до тревоги и расшатанности, и Арсений не успевает ухватить ни одно из ускользающих от него состояний. Поэтому отмахивается от мыслей и делает то, что хочет сейчас больше всего. Целует в ответ, и они идут в квартиру под руку, скрытые во влажности мглы.