Месяц до дня «х»

Как прекрасны новогодние праздники Шира Районные снежинки, похожие на работу ювелира, облетели полмира Но как всегда Произошла новая, срочная беда... Ветер бушевал так, будто сам Эол решил показать все свои силы. Наклонялись как рабы безутешные сосны и елки, показывая всю свою слабость перед могущественной, зимней бурей. Реки и озера были в цепях толстого, густого слоя льда, доходящий до самой недр земли. "Белые шапочки" разных фасонов и размеров были одеты на вершины гор. Снежинки выглядели как тончащая работа ювелира-гнома где-то в глубине величавого Эреборна. Изделия настолько хрупкие, что если захочешь их потрогать, они тут же растают, и тогда весь труд был в пустую. Вся земля была окутана зимней, как смерть, лиминальной пеленой. В местах, где не было людей, а звери давно были в спячке, стояла безжизненная, гробовая тишина: слышны только атональные стоны ветров и хруст веток. Как это устрашающе не звучало, все же в далеке, слышна радость и веселие в детских звонких голосах. Если заострить ухо - маленькие, но в тоже время громкие шажки, будто карликовые, пухленькие существа бегут кому-то помочь, или же мчатся на главную площадь пуститься в пляс. Так и есть. В Шире снова кипиш. Пролетают звуки бьющихся об друг друга стеклянных шаров, оловянных и деревянных игрушек в виде лошадок, медведей, драконов и других средиземских зверей. Слышны громкие, победные вопли, когда толпа хоббитов надела на елку гигантскую (по их меркам) серебряную, покрытую золотой краской звезду, с смертоносно острыми концами. Из труб, которые торчали из маленьких снаружи, но длинных внутри нор, шел теплый, согревающий пар. В хоббичьих "домах", раздаются радостные крики детей, благодарящие своих родителей за подарок, о котором они давно мечтали. Поселение умиротворения и застывшего времени окутали 2 запаха - хвоя и свежие пироги с мясом, картошкой, только что испеченных в каменной печи. У карликов канун их самого любимого праздника - рождества. В это время можно не работать, психологически не трудиться. Взрослые не морочат себе голову о проблемах, связанные с детьми и работой, не вспоминают о своих моральных проблемах. Дети забывают о школе и учебе, размышляют только о задорных развлечениях и подарках. Девушки-хоббиты наконец-то могут похвастаться между подружками какие им новые шубки из овчины, или из меха другого животного, подарили мужья. Парни-хоббиты обсуждали их физический труд, связанный с праздником, например: один из них рассказал, что: "Вот я, пошел и Сам срубил пышную, гигантскую ель, которую еле-еле притащил домой на своих крепких, деревянных санях". Другой рассказал, что: "А я не сильно трудился и пошел срубил объемную, но в тоже время небольшую елочку, а зачем нам огромная? у нас и так дом не очень просторный, а если у тебя в сердце праздник идет полным путем, то и елочку не обязательно рубить крупную". А третий из них безразлично промямлил: "Зачем вы так трудитесь?... Я просто, не мороча себе голову, пошел и купил елку на рынке - все в семье довольны, и не нужно было напрягаться". Как эти трое хоббитов не спорили кто из них сильнее, а кто умнее и хитрее, главное - это то, что у них всех чувствовалось в душе Рождество! А если так, то абсолютно не важно как ты раздобыл елку) Ребятишки планировали захват снежной базы у других ребят, придумывали смешные формы для снеговиков, катались на коньках, разучивая новые трюки. Иногда это было успешно, а иногда кончалось данное развлечение падениями и ушибами, но они не сдавались и пытались снова, тогда, у них все получалось. Можно было веселиться, проводить время с семьей, с соседями. Если ты совсем одинок (а это у хоббитов редкость), можешь пойти прогуляться по наряженной, забитой украшениями главной площади, которая заряжена аурой праздника и теплом лилипутских сердец полуросликов. Смех. Рождество! Весь день все норы в Шире горели семейным теплом, но от одного дома веяло пустотой и трагедией... Это место было в высоком, отдаленном от города холме, будто хозяин специально выбрал именно это место, чтобы отгородить себя от народа, закрыться и никого не видеть. В этой норе жил наш старый друг Бильбо Бэггинс, который сегодня не горел желанием веселиться, гулять по главной площади, кого-либо видеть. Впрочем, он такой всю жизнь, но сейчас Бильбо асоциален сильнее, чем обычно. Все полурослики города жалели Бильбо, писали в письмах слова соболезнования, которые они клали нашему другу в его почтовый ящик, вспоминали, что все-таки одному хоббиту в данный момент абсолютно не до праздника, веселья. Как не хотели ему помочь, поддержать его, все знали, что лучшая помощь Бэггинсу сейчас - это оставить его в покое и не беспокоить. Так в чем же заключается трагедия? Как на зло, сегодня годовщина траура - ровно 70 лет назад отец Бильбо погиб от несчастного случая. Есть предположения, что отца Бильбо убили, но на это существует мало оснований и доказательств, поэтому хоббит предпочитает думать, что папа ушел на небеса не с помощью другого хоббита. Хоть это было очень давно, Бэггинс не может забыть свои эмоции, пережитые в ту ночь тогда, а также не может выбросить из головы его уход из жизни.

***

Та ночь была спокойной и не предвещала беды. Бильбо со своими родителями спокойно доедали 2 ужин, который был более менее полезным (запеченная форель с вяленными помидорами, отварной картошкой и тыквой), хотя так и не скажешь о рационе питания хоббитов. Мама Бильбо предпочитала готовить такое, ибо не хотела, чтобы у двух мужчин в семье были плохие последствия с желудком. За это ей огромное спасибо. Семья любила поговорить за столом, обсудить своим планы на будущее, например: какую рассаду будем сажать, какое нужно купить удобрение для маминых цветов, у кого скоро день рождения и что им подарить тому подобное. Но сегодня из-за того, что все устали, потому что готовились к рождеству, семья ничего не обговорила, только жевали мягкие кусочки рыбы и уплетали овощи за обе щеки. — Ой батюшки, что-то я устал сегодня, из-за это чертовой елки аж спина ноет и ноги ломит. Представляете, ель такая тяжелая, что сани прям у дома сломались! -- протараторил отец, дожевывая свою порцию еды. — Хоть я елку и не таскал, и сани у меня не сломались, устал я не меньше папы. — Зевая произнес Бильбо, который почти домыл посуду за себя и за маму. — Иж вы мои работящие. Бильбо, ты тогда посуду домывай и иди спать, и ты, Бунго, доедай и ложись, а я пойду. —утвердительным, но теплым тоном объявила Белладона, поцеловав по-материнский обоих хоббитов в лобик, перед тем как уйти. — Спокойной ночи, мам! —Произнесли оба мужчины с любовью и теплотой. Когда Бильбо домыл, отодрал господи-какую-большую-гору посуды, он собрался пойти в ванную, дабы помазать и так сухие ладони жирным травяным маслом, ибо их без сожаления губила хозяйственное мыло. — Приятных снов, пап, я... — не успел договорить полурослик, как отец перебил его, останавливая мужественной рукой узкое, но пухлое плечо. — Бильбо, мальчик мой, не уходи и присядь за стол, хочу с тобой серьезно поговорить. — Бунго смотрел куда-то в дебри души сына, чуть надавливая на его плечо, чтобы тот спокойно-послушно сел. Бэггинса младшего всегда пугали такие зазывания, заставляющие переживать и нервничать. Хотя он знал что ничего не натворил, но тревога в сердце не прекращалась. — Да, отец, что-то случилось, я что-то натворил? — вопросительно произнес хоббит, безостановочно перебирая пальцы. — Нет, мой хороший, нет, ты ничего не натворил, вопрос заключался в другом. — Отец немного "протрезвел", пододвигаясь ближе к столу. Бильбо сразу стало легче, и он спокойно начал пить чай. — Вопрос вот какой - девушка есть у тебя? Если есть, то когда свадьба?— Глава семьи начал пристально смотреть на сына, наблюдая за его дальнейшей реакцией на свой же вопрос. Бильбо резко поперхнулся от услышанного и разлил все. Тишина. Гробовая тишина. Хоббит сидел не дыша, не двигаясь, даже не моргая, настолько его пронзил вопрос отца. Тем временем Бунго так и продолжал неотрывно смотреть на него, дожидаясь ответа. Бильбо знал, что если он не ответит сейчас, то отец будет его просто доставать и выводить из себя. — Что прости? Есть ли у меня девушка? Нет у меня девушки, я вообще не люблю девушек... то есть нет, я люблю девушек но не в романтичном плане. Я это произнес вслух? Ха-ха, я что совсем что ли такое говорить?! Не слушай меня я несу полную чушь. Отвечая на твой вопрос - нет и не будет, нет ну может будет, а может не будет я не знаю. — Язык начал тараторить и выкидывать информацию быстрее, чем ее обрабатывал хоббитский мозг. У младшего члена семьи была одна очень не на его стороне особенность: когда тот нервничал или врал, Бэггинс начинал говорить, точнее трещать очень быстро и не понятно, или же пробалтывать все свои мысли вслух, поэтому: врет - видно. Помилуй Зеленую Леди, легче этого не делать. Ну когда Бильбо начинал тревожиться, то остановить такой же бесконтрольный язык и тремор всего тела было, к огромному несчастью, практический невозможно. Отец сразу же заметил "нервяк" сына. Если был день или начало вечера, то Бунго точно бы докопался до фразы: "Я вообще не люблю девушек...", но поскольку на часах примерно час ночи, он решил не пытать сына своими новыми вопросами, связанными с очень "странными" высказываниями в сторону любви и отношению к женщинам. Хоть папа и был под влиянием сонного опьянения, намек, связанный с ориентацией Бильбо, он прекрасно понимал. Решив также намекнуть сыну, Бунго произнес: — Я ничего не понял что ты сказал, но запомни, я приму любой твой выбор. Ладно, вижу что ты очень устал, иди спи. Спокойных снов. — Засыпающем голосом сказал отец, похлопал сына по плечу и ушел в свою спальню. — И тебе спокойной ночи, отец. — Бэггинс также, как и папа, ушел в свою комнату, давно забыв про ванную и жирное масло. Всю ночь хоббит думал над словами папы: "Я приму твой выбор". У него так взбудоражились шестеренки в голове от раздумий, что довел себя до разговоров самим с собой, встряхивая голову движением отрицания: — А точно отец примет мой выбор? Он вообще осознает, каков мой выбор? Думает, что мне нравятся подружки сыновей его соседей, ха, он такой самоуверенный?! Он точно не знает и даже не догадывается, что мне нравятся те самые сыновья соседей его чертовых друзей! Какое же я ничтожество! — От такого напряжения и ярости к самому себе, Бильбо вскочил со своей кровати и тут же понял, насколько громко сказал последнею фразу. Хоббит долго стоял, не двигаясь, пытаясь понизить градус гнева в своем сердце; прильнул к стене, тяжело дыша, и через несколько минут скатился по ней, трясясь в рыданиях. — Я настолько плохой? Мой отец точно не примет мой выбор. Он соврал... соврал мне -- захлебываясь в собственных слезах сказал Бильбо. Он очень старался не плакать громко, ибо не очень хотел, чтобы услышали, а тем более увидели столь душераздирающую картину его родители. Как бы он не пытался, безвучно биться в агониях у его плохо получалось. Сердце стучало столь сильно и громко, что полурослик слышал только его в своих ушах. Казалось, что прям сейчас оно вырвет все капилляры, потихоньку прорвется через все кожные покровы и мышцы, а затем вылетит из груди настолько далеко и резко, что хоббит даже не почувствует боль, и в ту же секунду покинет этот несчастный, тяжелый мир. Данная тема являлась очень болезненной для него, Бильбо не мог переставать размышлять и думать об этом. На протяжении 2 лет эта мысль, как мерзкий таракан, съедала все время для раздумий, а вскоре, полностью захватила разум и поселилась глубоко в крохотном хоббичьем мозгу. После продолжительного нервного срыва, Бэггинс направился в ванную, дабы привести себя в порядок. В зеркале, он длительное время рассматривал свои опухшие от слез глаза. — Убей меня орк, как давно я не плакал. — произнес Бильбо, оттягивая нижние веки , чтобы четче осмотреть глаза, которые были кроваво-алые, а настоящий цвет глазных яблок был еле виден. Зрачки, которые долго рассматривали себя же, были полностью опустошенные, разбитые, а взгляд, направленный будто сквозь, был холодный. Бильбо не узнавал самого себя. Он долго пытался прийти в себя, чтобы увидеть обычного мальчика-хоббита, любящего вкусно поесть и читать. Бэггинс снова хотел расплакаться, но физически у него не хватало сил. В скором времени, он окончательно успокоился. В результате того, что Бильбо редко плакал, а особенно так долго и продолжительно, начала сильно болеть голова; было чувство, что вены в висках сейчас лопнут через несколько мгновений, а череп, от напряженности, просто разлетится на маленькие кусочки. Медицинскими средствами он не знал как понизить боль, но в голову пришла мысль пойти на кухню и сделать чай, заварку которого делала сама мама из целебных трав. В основу заварки лежали: Одуванчики, боярышник, остролист и ромашка. Как семье не казалась эта заварка горькой и ингредиенты в ней не совместимы, Белладона утверждала, она полезна и снимает любой стресс. Придя на кухню, хоббит не сразу нашел деревянный чайник с заваркой, хоть и луна светила в эту ночь очень ярко, кухню все также окутывала темнота. Бильбо подошел ближе к столешницам и начал аккуратно, будто трогая воздух как предмет, передвигать пальцами, ища чайник. Через минуту, опираясь на осязание, он нащупал гладкую ручку чайника. — Что ж, теперь нужно найти кружку, только я ничего не вижу, ладно, разберусь. — щурясь сказал хоббит, пытаясь что-либо разглядеть. Ему было лень идти за свечой, поджигать её, поэтому он остановился на решении подождать немного когда глаза привыкнуть к темноте. Прошло несколько секунд, и вот Бильбо более менее видит очертание кухни. Все шкафчики и полочки были сделаны специально низко, но хоббит все равно не дотягивался до них, ибо семья была очень высокой для хоббитов, а Бильбо пошел не в родителей, а в своих предков. Он взял стул и пододвинул к столешницам. Держа равновесие, он встал на него и открыл шкафчик где лежали кружки. В темноте он не сильно отличал кружки, поэтому схватил какая первая попалась под руку, потом хоббит разглядел, что взял мамину, красивую серебряную кружку с узорами. Хоббит слез со стула, чуть не упав с него; поставил кружку на столешницу и убрал стул на место. Бильбо приступил к готовки чая: налил на половину заварки, а на половину простой воды комнатной температуры. Он любил немного не типичный, "извращенный" вид чая, дабы больше не попадать в ситуацию, когда он обжог язык так, что потом не мог говорить целый день. Сидя за столом, легонько смакуя, чего то безумно не хватало, то ли пейзажей, то ли какого-то соединение с природой. Вскоре, Бэггинсу пришла идея выйти и сделать то, что в простонародье папа называл «вредным» - покурить. Да, полурослик и все прекрасно понимали, мол это губит здоровье, а точнее легкие, но как отказаться от сладострастного запаха травяного дыма с привкусом дерева в рту? Для него это было что-то непостижимое, грешное, но тянущее за собой. «Так и еще на улице с чаем» - от таких мыслей можно только сщурить глаза и в глубине души томно-сладко простонать. Мысль затуманила разум - хоббит решился на данную авантюру. Бильбо аккуратно вышел из норы, не до конца закрыв за собой дверь, чтобы когда он заходил, эта чертова дверь не скрипела. Нежно наступая на скользкие ступеньки лестницы, он подошел к скамейки, которая была ели видна из-за сугроба. Хоббит тяжело вздохнул, поставил чай на ближнею ступеньку и приступил чистить скамейку, все таки не хотелось стоять на морозе, либо сидеть на ледяной лестнице. Он не долго расчищал скамейку, ему нужно было чуть места, чтобы сесть, замереть и наслаждаться ночью. Бильбо с удовольствием взял кружку и присел на краюшек замерзшей скамьи. Хоббит закинул ногу на ногу, тихонько попивая ледяной до боли чай. Ему просто хотелось забыться в потоках мыслей и в холоде. Ночь была очень холодной. Звезды блестели ярче, чем алмазы, а может ярче, чем кого-то желания на Рождество. Луна светила не меньше звезд, она была будто королевой звезд, как-будто звезды ее маленькие подчиненные, а она царица, царица ночей. Маленькие снежинки падали, сливаясь с снегом и сугробами. Свет в домах давно погас, дети сами выключали свет пораньше и ложились спать, чтобы поскорее заснуть и увидеть завтра большой подарок под елкой. Светилась только главная площадь, обвешанная гирляндами. Бильбо закрыл глаза, уходя в глубокий астрал. Его ресницы потихоньку покрывались тонкой коркой льда, руки от холода покраснели также, как нос, губы медленно онемевали, становились цвета индиго. Состояние "потихоньку превращаться в лёд" - это самое странное, что любил хоббит зимой. Как это грустно не звучало, ему намного комфортнее существовать именно в таком виде, нежели в других. Состояние, когда замерзаешь почти до смерти, ничего кроме холода не чувствовать. Доведя себя до такого, самое время достать из бархатного кармана не менее бархатную штуку - трубку с табаком. Держа пухленькими ручками чуть шершавое дерево, Бильбо запихнул ароматный табак, утрамбовал, зажег пахнущим костром спичку, прислонил к холодным губам, звук шипения и - долгожданное наслаждение, блаженство. От каждого нового вдоха и выхода Бэггинс закатывал глаза от удовольствия, тело расслабилось до состояния идиллии. Абсолютно вся картина происходящего стала красочной и успокаивающей, даже ледяные ноги не тревожили, только добавляли остроту ощущений: внизу - холодно, в горле - тепло, руки - что то среднее. Все для Бильбо было в балансе, который испытывался как эстетический оргазм. Потерялся счет времени, будто мировые часы сделали огромные вдох и не могли выдохнуть, пока наш сударь не насладиться вдоволь. Резкий звук крика, смешенным с плачем, раздался где то, как мимолетность, но почему-то оры приближались. Стоп, это же из хоббичьей норы. Погодите, это же…мама?! Бильбо вмиг отрезвел, осознавая, что вопли доносятся из его дома, более того, эти вопли его матери. Хоббит резко бросил все, чем он занимался, влетел в нору - звуки доносились из папиной комнаты. Вбегая туда, Белладона стояла на коленях около кровати и билась в истерике: слезы текли рекой, голос превратился в резкие, пронзительные животные крики, а папа «спокойно спал». Сын, стоя в полнейшем оцепенении, не понимал, что господи Боже происходит: — Мам…? Зачем ты плачешь? — старался не паниковать; подошел к матери и взял ее лицо в руки. — Бильбо я не знаю, я просто пришла поцеловать Бинго, просто пришла понимаешь? Все вроде нормально, но твой папа, твой папа не дышал, я подумала что это бред, мне все мерещиться, я начала проверять, а грудь его не двигалась, он лежал МЕРТВЫЙ! Мертвый… Отец мертвый…

***

Да, «Мертвый отец» - эта фраза дребезжала в голове Бильбо во все последующие рождественские дни - этот не исключение. В итоге, никто так и не выяснил, по какой причине отец умер, как будто это несчастный случай, или же нет - абсолютная неизвестность. Хоббит ненавидел этот праздник, поскольку пришлось испытать то, от чего никто живой никогда не отречется - смерть. Пришлось осознать то, что это единственная неисправимая вещь в нашем жалком мире. В темной норке, где свет излучали только свечи около красивого черно-белого портера отца, который Бильбо нарисовал, Бэггинс силе напротив и безутешно ревел. Смешанные чувства: непонимание, неприятие, скорбь, любовь - много аспектов, которые вдребезги разрушали сердце хоббита. Он никогда не сможет принять того факта, что отца попросту нет. больше никогда не слышен его чуть мерзковатый смех, больше никогда не отведаешь вкуснейшую рыбу, приготовленную руками этого мастера, больше никогда не поговоришь по душам, больше никогда не будет вопросов о девушках… ничего нет, этого хоббита - не существует! Самое больное для Бильбо - все время говорить о отце в прошедшем времени. «Он был, он делал, он смеялся» - это угнетает до потери пульса. Поцеловав картину, Бэггинс с бессильным сердцем и опустошенными глазами затушил свечи и намеревался спать. В итоге - уснул почти сразу же. Измучился, бедный. На утро с гигантской нечеловеческой силой раздались стуки в дверь, да такие, что казалось дверь пробьется насквозь. Полурослик до последнего пытался не просыпаться, стараясь внедрить их в сон. К сожалению, это плохо получалось, поскольку вдобавок стукам, неизвестный начал что то достаточно громко неразборчиво орать, то ли имя хоббита, то ли не пойми какой-то бред. Через невыносимую борьбу между теплой кроватью и стоянием у порога, разговаривая с тем хамом, Бильбо пришлось выбрать второй исход событий, дабы продолжить первый. Аккуратно поправляя бордовый халат с золотыми вставками, хоббит со всеми возможными напряженными лицевыми мышцами, олицетворяющие гнев и недовольство, открыл дверь: — Простите, какого черта вы имеете права так орать под дверями и…— Бэггинс разъярено начал разглагольствовать, но остановился, поднимая голову вверх, поскольку увидел данного «неизвестного» - это был тот не иной как Кили. —Бильбо, здравствуйте! Простите пожалуйста меня за столь ранний приход к вам, но это мое поручение. — Гном с радостной улыбкой, с немного нервными глазами стоял около двери и пытался не поддаться чувству тепло обнять полурослика. — Кили? Господи, как же я рад тебя видеть, проходи, не стесняйся, прости что так, я только проснулся. Заходи заходи, не стой на пороге! — Бэггинс сразу же растаял, увидев старого доброго знакомого. В ту же секунду он мигом полетел ставить чайник и что то поддать ко столу. Но Кили чуть приостановил гостеприимную мотивацию, положив руку на плечо: — Мистер Бэггинс, чай с вашими великолепными деликатесами я отведаю позже, а пока у меня срочное письмо, адресованное вам лично! — большой акцент гном промолвил на последнем слове. — От кого оно? — Хоббит недоверчиво поднял бровь. — От короля Эребора… вашего Торина. Пожалуйста, прочтите его, а потом - решение за вами. Я подожду в другой комнате. — Замешкаясь, Кили протянул до безумия красивый черный конверт, где по центру сверкал чистейший бриллиант. После имени, произнесенного в конце фразы, вмиг поменялась атмосфера - она попросту накаливалась с каждым приближением руки Бэггинса к данному столь пафосному куску бумаги. Брезгливо открывая его, хоббит, даже не смотря куда, сел и начал читать вслух: «Дорогой Бильбо, как старого приятеля, я прошу вас о помощи. Проблема высшего уровня, умоляю, приедь! Если вы согласитесь, мой племянник Кили отвезет вас в Эребор. Men gajamu. Tak natu yenet».