Преданный

♫ Exitmusic - The cold

Чонгук никогда не жаловался, но мир всегда был чуточку несправедлив. Это было два года назад. Стояло июльское пекло, и он уже чувствовал, как тянется к холодному пиву, зарываясь пальцами в раскаленный песок где-нибудь под пальмами. В его голове все было так реально. Они с Нолой были на чемоданах, когда на работе снова начались проблемы. Снова куча нерасследованных дел, звонки в два ночи с просьбой приехать на место преступления и мелькающая визитка турагентства в кошельке. Отпуск пришлось перенести и Нола ожидаемо расстроилась. Чонгуку тоже было нелегко. Спустя еще три недели заболел его отец. Все обошлось, но Чонгука это добило. Может поэтому он надеялся, что и конец мира — если он вдруг решит случиться — будет таким же громким, шумным, болезненным и суматошным, как последние месяцы его жизни. Как назло, конец этого мира был настолько пугающе-тихим и скромным, что у него по сей день звенит в ушах. Сидя на полу в затхлой, чужой квартирке, на каждой стене которой пузырилась плесень, он смотрел на пистолет. Остался один патрон. Прежний он, думающий на несколько шагов вперед, без сомнений отвесил бы самому себе смачного тумака. Но то были не шутки: улыбка спала, и Чонгук почувствовал, как первобытный страх улетучился, и у него не осталось сил обуздать его. Острые лапки муравьев, цепочкой ринувшиеся ввысь по венам, неожиданно пронзили его затылок, заставив кожу натянуться. Вот так просто, в одночасье все померкло перед ужасом, поджидающим его за дверью. Ему срочно нужен был план: если он останется здесь, стадо гнилых вот-вот наступит ему на пятки, и он будет окружен. В таком случае его смерть будет скучной, голодной и довольно мучительной. Вариант с пулей в лоб — быстро и грязно — он тоже не рассматривал. В конечном итоге он был из тех людей, кто любил жизнь, даже когда она, не щадя его чувств, поворачивалась к нему задом. Невыносимая июльская жара, подло поджидая снаружи, подкосила, стоило парню выскочить из продуваемой многоэтажки и ринуться прочь от настигшего улицу стада. Его план был прост: с рассветом завтрашнего дня покинуть город и перебраться в лес. Ближе к вечеру, когда раскаленное солнце закатилось за горизонт, средь шелестящих мусором улиц, он набрел на старый магазинчик домашней утвари. Магазин этот выглядел таким не тронутым, будто тот ужас, больно уколовший весь мир, прошел мимо. И все его естество вдруг наполнилось предвкушением, не наигранным удивлением и теплотой внутри. Его радость всегда была скромной. Даже будучи ребенком он больше радовался сухому, кривому, но сделанному с большой любовью прянику на Рождество, чем подаркам. Вся его радость так или иначе крутилась вокруг дорогих ему людей, заключалась в обычных вещах и простых истинах. Постучав по двери и подождав пару минут, чтобы удостовериться в безопасности, он вошел с широкой ноги и впервые за все время существования, спокойно выдохнул. Он счел это место удачей за все страдания и очень надеялся, что другим людям повезло не меньше. Чуть позже, после того как Чонгук поел, он осмотрелся. Ему снова повезло: он нашел себе топор, веревку и много-много батареек. Сняв и раскрыв свой рюкзак, он затолкал и помятые консервы, которые ему с трудом удалось найти в обеденной для персонала под сломанным и пыльным столом, и бутылку, в которой воды осталось на пару крупных глотков. Усталое лицо снова озарила счастливая улыбка: его рюкзак никогда не был таким тяжелым, и эта тяжесть вселяла в него невиданную прежде надежду. Надежду в завтрашний день. Опустившись у разбитого стеллажа и устало раскинув ноющие и скованные тугими и местами исшарканными ботинками ноги, он замер в ожидании. Где-то внутри слышалось кваканье благодарного желудка, в ушах стоял белый шум, не прерываемый редким дыханием еще живого мира, а сон, игнорируемый Чонгуком вторые сутки — никак не приходил. Поэтому, подложив под уже онемевший и покалывающий от холодной плитки зад свою куртку, он стал слушать. В эту ночь, слушая пустоту, ему впервые удалось игнорировать бурлящие воспоминания о прошлом. Утром неожиданно пошел дождь. Он слышал, как тот зарождался тихим плачем — точно ребенок — и дикой свежестью, которую этот июль еще не видал. Он приоткрыл окно. Никогда прежде глоток влажного, колючего воздуха не был так сладок: воровато оглядевшись по сторонам и не обнаружив свидетелей, он выгнул грудь колесом, предприняв жадные попытки запереть это мгновение в легких. Как же он любил дожди и среды. Воспоминания о средах неожиданно отпечаталось по ту сторону век, стоило Чону зажмуриться. Картинки, голоса, лица из прошлого всегда били звонкой пощечиной крайне неожиданно. Каждая среда в их отделе начиналась одинаково. Круглолицая, вечно румяная и еще зеленая девчушка, вот-вот окончившая университет и работающая на ставке «принеси-подай» приходила с опозданием в три минуты. С Широкой улыбкой и нескладной походкой она заносила большую коробку с дымящейся выпечкой, громко здоровалась, прекрасно зная, что в ответ услышит тишину и уходила заполнять шкафчик в их обеденной. Чонгук любил отвлекаться от расплывающихся на бумаге букв и наблюдать за ее неизменным ритуалом. Слегка пританцовывая, она с присущей многим девушкам аккуратностью расставляла коробки с дешевым, пакетированным кофе, сахаром и стаканами. Когда дело доходило до замены воды в кулере, Чонгук спешил на помощь. Не потому, что жизнь с Нолой вдруг потеряла краски и не потому, что эта девушка, имени которой он даже не знал, вдруг всколыхнула в сердце то, чего даже его девушка всколыхнуть не могла. За все полгода работы под одной крышей они не сказали друг другу ни слова: ее обворожительная лента губ складывалась в благодарной улыбке, щеки наливались спелым румянцем. Каждую среду внутри Чона зарождалось это опьяняющее чувство. Чувство, когда ты в состоянии помочь хоть кому-то. После этого наступал четверг: давление, недопонимание, полное отсутствия контроля над собственной жизнью. Чонгук жил от среды до среды, пока однажды и среды не стали безвкусными. Шкафы в обеденной больше не пополнялись, воду в кулере принципиально никто не менял. Погрузившись с головой в работу, он гнался за тем опьяняющим чувством и после, несмотря на раскрытые преступления, слегка склеенную жизнь с Нолой и выздоровление отца — ни черта не произошло. Чонгук открыл глаза и почувствовал, как от внезапного крика за окном, по канатам вен пробежал страх. Короткий и пронзительный, он прогремел на всю улицу, отскочил от разбитого стекла и зыбучих кирпичных стен, пронесся словно вихрь над крышами и, прежде чем опуститься тяжелым грузом на сердце, подарил Чонгуку очередную надежду. В этой оглушающей мольбе о помощи, Чонгук разглядел грязную, худую женщину с потрепанным, как и его хозяйка рюкзаком. Он затаился, воровато и настороженно оглядывая улицу через окно: она стояла у разбитой машины, с рюкзачком в руках. — Не может быть, — выдохнул он, не узнав собственного голоса. Живой человек. Целый год блужданий и наконец, обросший одиночеством, страхом и отбросивший былую осторожность, Чонгук, рванул к двери, крепче сжимая топор в руках. Слегка приоткрыв ранее придавленную стеллажом дверь, он оглядел непривычно пустую улицу, крыши домов и, выйдя на улицу и поднимая руку вверх, чтобы привлечь внимание незнакомки, направился прямо к ней. — Эй, — не громко отозвался он, переходя с хромого шага на бег, — вы в порядке? Густые брови незнакомки надломились, дрожь в коленях совсем выбила ее из сил, и она рухнула, потирая ладони и благодаря Бога. Чонгука охватил ступор. Она благодарила того, кого он не вспоминал даже в самых жутких ночных кошмарах и, прежде чем из уст вырвался смешок, щеки ее оросило слезами. Бога нет, иначе почему он так жесток к своим детям. Цепкая хватка на ноге заставляет остолбеневшего парня перевести взгляд с пустоты на женщину. Его некогда острый взгляд был полон сожаления. — Пожалуйста, — мычала та то ли от боли, то ли от страха, — не бросайте меня одну. Он проследил за стремительно ускользающей каплей на ее шее, пока не наткнулся на рванные следы от чужих зубов на руках. Он знал кому они принадлежат. Ее обезображенный вид вдруг больно кольнул между тугих ребер. Кожа ее была бледной, точно мел, с маленькими, раскиданными то там, то тут тонкими ниточками вен. Вся одежда была ни то в грязи, ни то в крови и разила мертвечиной. Этот тошнотворный запах врезался в нос, выбивая почву из-под ног. — Вас укусили. Ему ответили тишиной, хотя он и не спрашивал. Уродливые мысли в его голове вдруг начали делиться и их становилось все больше. Они удваивались, утраивались и как чернила расползались из самых глубин, заполоняя собой все и в последнее время заставляя Чонгука бояться. Бояться самого себя. — Вы можете идти? Она подняла свои огромные оленьи глаза, но он смотрел куда-то в переулок: был ли это стыд за свои безмолвные мысли или его правда привлекла густая, грозная туча, раскинувшаяся над магазином. Он и сам не знал. — Я остановился в том магазине, там безопасно и, — он запнулся, раздраженно толкнув язык за щеку. По ту сторону век отпечатались ее рванные раны от зубов, которые не давали покоя. Она — не жилец. Ее нужно списать, перечеркнуть и забыть, но под кожей вдруг засвербело. Что-то закопошилось. Что-то склизкое, мерзкое и противное, точно горсть опарышей — это была его потерянная совесть. — Нам нужно уходить. Бесцеремонно и не дожидаясь ответа, он обхватил ее худую талию и помог ей подняться. Она испустила болезненный хрип, а потом вдруг взорвалась в тихой благодарности. В ее воспаленном мозгу что-то переклинило, что-то зажевало как пластинку, и она не затыкалась, пока они не зашли внутрь. Последнее «спасибо» она сказала себе под нос, но даже так он услышал. Он не мог сказать почему его это так раздражало, но он не мог успокоиться. Все внутри него дребезжало от желания накричать на эту беззащитную женщину, подтрунить над ней, припомнив обожаемого ею Бога. — Не стоит, — раздраженно выплюнул он и, прежде чем упасть в углу, плотно забаррикадировал дверь. Спустя примерно двадцать минут гнетущей тишины, она подала голос. — Как тебя зовут? — робко спросила женщина. — Чонгук. — Ты хороший человек, Чонгук, — она покачала головой и на ее лице расползлась теплая улыбка, — поэтому не стоит отказываться от благодарности. Это все, что у меня есть. — Верится с трудом, — он выдохнул короткий смешок и то, что он вложил в него эхом отразилось от пустых стен, чуть ли не выдавливая окна. — То, что я помог вам и предложил еду, не значит, что я хороший. Она помедлила прежде, чем продолжить. — Мой бывший муж сказал бы «притащил». — Что? — Притащил тебя сюда. — С этого момента улыбка приклеилась к ее лицу и не слезла стоило ему снова хмыкнуть, — твои поступки, даже то, как ты говоришь, понимаешь? — У вас отвратительный вкус в выборе мужчин, — съехидничал тот, оставшись жутко довольным таким ответом. Она тихо засмеялась. Так по-доброму, как это делала его семья и все те, кого он знал и любил. Такой смех — чарующий своей искренностью — просто не мог принадлежать плохому человеку и это заставило его взглянуть на нее под совершенно иным углом. Так и зародилась их беседа. Началась с погоды, плавно перетекла к любимому времени года. Поначалу он пытался ощетиниваться и отшучиваться. Пытался вести себя насторожено, будто она могла сорваться со всех ног, выхватить топор и всадить его ему меж глаз. Думать так — что-то вроде привычки, оставшейся у него еще с работы. Но шаг за шагом, ему становилось легче в ее компании. Вот они пропустят по стаканчику, разойдутся хорошими друзьями, а завтра снова на работу и мир уже не катится в темное никуда. Где-то внутри он вдруг почувствовал себя прежнего, разбуженного от долгого сна. — И твои глаза, — выпалила она на последнем вздохе, наконец замолчав и стараясь разглядеть в этой темноте его лучистые глаза, — именно они выдали тебя, там на улице. Весь такой в иголках, а на деле потерянный щеночек. Я знаю, о чем говорю. Она сравнила его с псом, ну что за женщина! Несмотря на это, он не отпрянул от ее слов, скривившись как от пощечины, наоборот прыснул смехом, снова стараясь смотреть ей прямо в глаза. — На моей прошлой работе меня все называли псом. Забавно вышло, — все еще беззаботно ухмыляясь и качая головой, он подтащил к себе рюкзак, вытащив все то, что нашел до встречи с ней. — А кем ты был до всего этого? — Это уже неважно, — он почувствовал, как пересохло во рту. Язык его сморщился, глотка слиплась, а в груди, где-то между ребер задрожало все естество. Он не хотел вспоминать, не хотел помнить и не потому, что он был плохим человеком — нет — скорее наоборот. Слишком хорошим человеком, который все потерял. Он чувствовал вопиющую несправедливость только к себе, забывая, что перед ним сидит человек, который возможно потерял куда больше. И даже так продолжал верить в Бога. Стыдливо опустив голову, он взял консервы и воду, и подполз поближе к женщине. Было видно, что она хочет завалить его ненужными вопросами. Как ее губы слиплись в тонкую потрепанную ленту и горят от желания захлестнуть всем сразу. Но все на что она решилась… — Всегда важно помнить о том, кем ты был, Чонгук, — пучки ее пальцев, которыми она коснулась его ладони были горячими. У нее был жар. — Расскажи мне. Лучше бы молчала. Он вдруг нахмурился, остолбенел и его вытолкнуло из реальности. Посмотрев на свое мрачное отражение в консервной банке, он попытался разглядеть прежнего себя. И не смог. На него смотрел совершенно чужой человек и дело было не в пробивающейся щетине, в темных и жирных полумесяцах под глазами и не в непривычной для него худобе. Дело было в глазах — в самом его мрачном взгляде — которым этот незнакомец извне пугал его. Когда он успел стать таким чужим? Когда он успел родить себя заново этому миру? Он уже и не помнит. Случилось ли это в день, когда движимый всеобщим хаосом он вернулся домой, столкнувшись с бледной Нолой, пожирающей их пса с перекошенным ртом? Ах Нола… Он ведь хотел сделать ей предложение в их несостоявшийся отпуск, на пляже. Бесспорно, он не питал к ней большой любви, и она это знала, но они были реалистами. А еще, в свои двадцать пять он был простаком, решившим, что для него, с его то жизненными приоритетами и с полным отсутствием погони за идеалом женской красоты, будет достаточно и важно просто иметь под боком кого-то, кто тебя любит и ждет. Эти мысли казались ему слегка эгоистичными и долго мучали и без того забитую голову, но поговорив с девушкой и расставив все точки над «i», они пришли к выводу, что вместе им будет комфортно. Нола, чего греха таить, была без ума от парня: от его тела и в какой—то степени смазливой мордашки, от сексуальности его мышления, а он в свою очередь, просто сделал ее, и все, что было связано с ней — своей зоной комфорта, из которой просто не хотел выходить. Поэтому, после разговора и третьего свидания, когда она пригласила его к себе, сказав, что сама приготовила ужин, он то и решил, что она та, с кем ему по крайней мере легко. Что-что, а готовила Нола просто шикарно. «Путь к сердцу — через желудок» как раз про Чонгука, поэтому, он и предложил ей встречаться. Парень по своей природе человек, который умеет адаптироваться, поэтому все, что он смог сделать — слюбиться и, как если бы он все же верил в настоящую любовь, разбавив реализм каплей романтики, быть причиной ее улыбки, а не слез. И, к его маленькому удивлению — она даже расцвела, как бутон магнолии в мае. Картинка вдруг сменяется рябью из цветных мушек, а в ушах стоит тревожный белый шум. А может это было в день, когда он впервые встретил группу выживших? Он вздрогнул. То были страшные люди, в которых что-то с треском надломилось. Они были голодные, потерянные и озлобленные на весь этот мир. Спустя три недели бегства от них, он увидел их обезображенные лица в толпе мертвецов. Но все не то. Он что-то упорно упускал. Старался как можно дольше уходить от ответа на главный вопрос. Он потерял самого себя спустя месяц, когда вернулся и остался один в их с Нолой квартире, в этой оглушающей сердце пустоте. Тогда-то и родился новый Чонгук — капризный, озлобленный шторм после секундного затишья — человек, которого мотало из крайности в крайность. — У прежнего меня все всегда было под контролем, даже на работе. Я четко знал, чего я хочу и упрямо шел к этому, — он глубоко вздохнул, прикрыв вдруг окатившие усталостью глаза и улыбнулся, — а сейчас, я как и все сижу на пороховой бочке. Еще чуть-чуть и я сдамся. — У меня в жизни тоже все было расписано, начиная с того, что я буду есть на завтрак, заканчивая подарками для детей, вплоть до их совершеннолетия. А сейчас живешь и не знаешь, что будет завтра. Хотя в моем случае… — она друг опустила взгляд на свою руку и улыбнулась, —вот ведь как бывает. Чонгук взгляда не опустил, боясь, что после уже не сможет смотреть на нее, как сейчас. Жалость — последнее, что ей было нужно. — Как звали ваших детей? — Он знал, что этот вопрос может задеть, но она умирала. Люди перед смертью не могут наговорится, и он хотел дать ей эту возможность. Он протянул ей открытые консервы и на отказывающийся взгляд, упорно вложил ее в горячую ладонь вместе с найденной в рюкзаке вилкой. — Вам нужно поесть, — и прежде, чем она открыла рот, чтобы пошутить про свое состояние, он продолжил, — так что насчет детей? — Элис и Рик, — она мягко улыбнулась, подцепив жалкое подобие мяса вилкой, — их не стало три месяца назад. Думаю, тебе не нужно объяснять, как это произошло. — Какими они были? Она судорожно выдохнула, смущенно поджав губы. — В глазах хорошей матери ее дети всегда самые лучшие, но вместе с тем… О Боже, ну и намучилась же я с ними! — По-доброму заключила она, заливаясь хриплым смехом, — сколько бессонных ночей с градусником у кровати, сколько нервов и слез. Первое слово, улыбка, синяк, драка, влюбленность. Когда они делятся с тобой, смотря своими большущими глазами. Всего уже и не вспомню, — она сделала паузу, откладывая консервы в сторону и, чуть помедлив, накрыла ладони Чонгука своими, — быть родителем — всегда непросто, порой трудно, но оно того стоит. Я надеюсь, что однажды и у тебя будет семья. — Все изменилось. — Мир менялся и раньше, Чонгук, —почти шепотом, — где смерть, там и жизнь. Мы с тобой не единственные люди, просто помни об этом. За окном послышался шум и Чонгук напрягся. Мертвец неуклюже шаркнул телом по двери магазина и двинулся дальше, за ним сразу же последовал другой. Стадо, наступающее ему на пятки вчера, наконец заполнило каждый переулок, вытеснив шум дождя своими отчаянными хрипами. — Нам нужно просто переждать, —увидев страх в глазах напротив, прошептал он, мазнув указательным пальцем по губам. Он сел поближе к входу, заваленному шатающимися стеллажами, придавив их своей широкой спиной. И слушал, как за сырыми окнами ревел все тот же поломанный Атлантом мир. Слышал, что несмотря на обещанное незнакомкой будущее, все катится в самое темное никуда. Чувствовал, как чуть сгорбившись от никуда не уходящего страха и прохлады, пролетает каждый миллиметр этого падения. Вместе с отчаяньем пришла усталость прошедшего дня. Грузно вздохнув, он наконец прикрыл глаза. — Ты устал. Тебе бы отоспаться пару часов. — Я не могу спать… — Пока я рядом. — Это совершенно не то, что я хотел сказать, — не открыв глаз и положив ногу на ногу, он продолжил, — вам определенно станет хуже и когда это случится, не хочу быть козлом, который даже воды подать не может, потому что заснул. — Где же мои восемнадцать? — вопросила она в пустоту, прыснув тихим смехом. Спустя час женщина уснула и Чонгук, накрыв ее своей курткой, теперь без зазрения совести вперился в нее своими усталыми глазами. Угасая в объятьях смерти она выглядела спокойной: веки больше не дрожали, лицо разгладилось, а на синеватых устах все еще играла легкая улыбка. К новому рассвету, когда по карнизам тарабанил слепой дождь, а солнце пряталось за капризными тучами, ее грудь почти не вздымалась. Появились хрипы, крупная сетка вен обезобразило доброе лицо. Чонгук стал собирать свои пожитки. — Люди, с которыми я была, — неожиданно на выдохе прохрипела она, — неоновая вывеска с иероглифами, через пять кварталов отсюда. Должно быть они все еще там. Чонгук взглянул на нее через плечо. Ее глаза древесного цвета заволокла мутная пелена. Ей осталось недолго. — Спасибо. Безмолвно попрощавшись, он вышел из магазина, оставив женщине без имени свой пистолет и куртку. Там, куда она отправится, ее встретят детские улыбки и объятья того, в кого она верит до стертых коленей. Чонгук готов поверить тоже. Если еще одна вера выстелет ей дорогу в рай — Чонгук верит.