Преданный

♫ Wooden Arms — December

Атланта — огромный человейник, но он понял наверняка, что вывеска с витиеватыми иероглифами принадлежала маленькому магазину аниме-комиксов, в который Чонгук, будучи в трезвом уме, никогда бы не зашел. Но он знал этот магазин. Проезжая мимо, он видел горящий даже днем неон, вечно ошивающихся счастливых подростков и зачастую мужчин. Тех самых, кто в тридцать пять жил с мамой и коллекционировал фигурки с большой головой и грудью. Возможно он просто утрировал, да и в конце концов: не он ли фанател по супергеройским фильмам и тащил Нолу в кино на очередного «Железного человека»?. А еще чуть дальше магазина, ближе к переулку ошивался розоволосый, элегантно курящий паренек — тоже кореец. Предположительно ниже Чона на полголовы, крепкого телосложения и идущими в разрез образа крутого парня — пухлыми пальцами, увешанными тяжелыми кольцами. На лицо — с далека из опущенного окна авто — симпатичный, но ничем не цепляющий взгляд и, если бы не розовая шевелюра, Чонгук бы в ту сторону даже не смотрел. Но каждый чертов раз, стоило ему там появиться, Чонгук, слыша хруст собственной шеи, следил за ним. То шумное место, грязный переулок и тот розоволосый пришелец — все это веяло упущенной сериальной молодостью. Но Чонгук никогда и не жаловался, потому что всю свою молодость он провел за учебниками, тренажерами в гараже отчего дома, а еще в окружении любящих и любимых родителей. Поэтому, слыша гудок сзади стоящих машин, он давил на газ почти без сожалений. Внутри, не считая разбросанных комиксов, брелоков с причудливыми аниме персонажами и подстертых постеров, никого не было. Чонгуку оставалось только гадать: была ли это удача, что его не дождались и не встретили с приставленным к горлу ножом, либо величайшим провалом. Тем не менее, плотно закрыв дверь он осмотрелся и решив, что касса будет последним чекпоинтом, не спеша двинулся вдоль стеллажей: просмотрел пару комиксов, взяв их с самых высоких полок и удивлено хмыкал каждый раз, стоило обычной картинке с девицей неожиданно смениться на развратную: ее блаженное лицо, закатанные глаза, приглашающая поза. Она была там, вся раскрытая, сгорающая от желания, пока плохо прорисованный парень обнимал ее сзади. С размером груди мог бы посоревноваться только размер ее глаз и теперь то он понимал тех мужчин, которые выжидали очередь: понимал и не осуждал. Обогнув последний стеллаж, он наткнулся на пустую стену. Но выгоревший от солнца силуэт на бледно-розовой стене подсказал Чонгуку, что эта стена не всегда была такой. На двух просверленных крючках весело что-то тонкое, продолговатое и как бы сознание Чонгука не отшучивалось о специфическом вкусе некоторых покупателей, теней от щупалец не наблюдалось. Он не стал мучить себя догадками, в конечном итоге теперь ему за это не доплачивают. Наконец он прошел к кассе. Тут было скудновато. Все покрылось пылью, повсюду был присущий этому месту хлам. Пробежав глазами по запыленной поверхности, он запнулся о единственную выделяющуюся вещь. Не заметить ее, все равно, что не заметить танк под окнами. Он обомлел, как от глотка вкусного воздуха: на него в ответ уставилось наспех написанное послание на желтой бумажке. «Если вдруг ты все-таки вернулась и читаешь эту записку — знай, что мы пытались тебя найти, но нам нужно двигаться дальше. Рою стало хуже. Прости нас Джина, надеюсь мы еще встретимся…» Он почувствовал, как этот самый глоток свежего воздуха лезет обратно. Чон весь скукожился, почувствовал будто сам он улетучился, а все оставшиеся чувства смешались и нахлынули разом: сначала зародилось вопиющее чувство несправедливости — детское, страшное, всепоглощающее. Оно поднималось из самых недр, горящей волной накрывая с головы до пят. Он негодовал будто это его бросили и не искали, будто это он умер в том магазине. А еще эта издевательски-кислотного цвета бумажка. На желтых стикерах люди рисуют придурковатые рожицы или напоминают прикупить чего-нибудь к чаю, но никак не это. Интересно, если Чонгук так вспетушился на эту записку, что сказала бы та самая Джина? Пролегла ли меж тонких бровей хотя бы складочка? Или обида снесла бы с ног, точно осенняя хандра? Он поджал губы в острую полоску, слегка качнув головой — все не то. Он не знал ее так, как знают лучшие друзья или хотя бы соседи, но ему и не нужны были эти картонно-притворные несколько лет знакомства. Он умел чувствовать, умел прощупывать, умел видеть людей. Ее светлый лик озарила добрая улыбка и уста растянулись бы в притворно-возмутительном: «Ну что за люди!». Выстроенный образ женщины будто завладел им и тем самым привнес и понимание: эти люди, если они не были близки, ничего никому не должны. Они попытались, возможно — раз, возможно — два и потерпев неудачу, двинулись дальше. Джина бы это приняла, так кто он такой, чтобы этого не сделать? В конечном итоге он остался с грустью: сердце его — далеко не каменное и ничуть не затвердевшее — сжалось в углу. По крайней мере теперь он знал ее имя. Простояв так еще минуту, он сложил записку и закинул ее в боковой карман рюкзака. Казалось бы дело привычки — пока взрослые мужики покупали себе фигурки девчонок, гадая что больше: глаза или грудь, он никогда не выбрасывал подаренные открытки, бережно вытирал пыль с семейных фотографий и даже дурацкие сувениры, ничуть не вписывающиеся в их с Нолой задуманный интерьер, но привезенные из-за границы его мамой, имели место в собственном шкафу. Прежде чем похоронить в воспоминаниях и это место, он решил проверить выдвижные ящики. Самое ценное, нужное и вкусное — уже разобрали, но присущее даже собакам любопытство в конечном итоге пересилило его. В первом же, под документами и блокнотами он нашел зажигалку. Не дешевый подарок, подумал Чонгук и подхватив ее, разместил на ладони: тяжеловатая, приятный холодок от металла, а еще гравировка с замудренными завитушками, но даже так легко уловимое «P.J.». Владелец? Просто кассир? Пока в голове переплетались догадки, он дважды чиркнул зажигалкой, пока не увидел совсем слабый огонек. У его младшего брата тоже была зажигалка. Как капризный ребенок, увидевший машинку в магазине, его брат ревностно таскал зажигалку с собой: ел с ней, спал с ней, спасибо Господи, что не ходил с ней в туалет. Кажется, зажигалка эта ему досталась от его подружки: сделанная на заказ — так хвасталась его возлюбленная — вся такая с черепами и зеленым огоньком. Прикольная вещица для девятилетки, как любил подразнивать Чонгук. В этом они с братом были похожи, бережно хранили подаренное. А он ведь даже не курил. Но даже без вредной, бунтарской привычки, он — в отличие от Чонгука — всегда был яркой личностью: встретив его всего один раз, заметив красивое лицо среди сотни тучных, забыть его уже было невозможно, точно образ его хранился в тщательно упакованной коробке на чердаке — той самой, которую никто не выкидывает даже во время уборки. Вот и Чонгук помнил, так же болезненно-ярко, хмурясь наяву, пока память вырисовывала целые истории по ту сторону век, а появившийся вдруг сладкий вкус на языке, означал лишь отчаяние, с которым Чонгук пытался раскрыть тяжёлые уста и произнести имя брата. Он пытался отпустить его образ вот уже десять лет. — Чонгуки, — будто наяву разносится где-то сбоку. Он узнает эту интонацию и помнит тот день. Тогда его младший брат впервые напился, — ты пришел! Иначе и быть не могло: Чонгук пошел бы за ним за кровавый горизонт, где утопает солнце, отбил бы все пороги и без сомнений, простоял бы вечность под чужими дверьми и еще навскидку полчаса, если был бы уверен, что его Чонхён где-то там. Даже его имя — тягучее, как ириска — услышав мимоходом которое, ты не выкинешь из головы. Оно застревало в зубах, проседало и закупоривалось промеж трещин на языке. — Черт, — тихо ругнувшись, он отнимает обожженный палец от накалившегося конца, но не успевает опомниться, не успевает вынырнуть из капризного моря воспоминаний, как его внимание привлекает тень за грязным окном. Огонек потух и силуэт задвигался. Привиделось — думается ему — просто мертвец бесцельно проходящий мимо, но нет. Это темное нечто уж очень быстро рвануло куда-то за угол. Под кожей засвербело и его кадык дернулся, точно перезарядили ружье. Это был человек не из группы, до которой Чон хотел добраться. Сжав в ладони зажигалку, другой рукой схватив оставленный топор, он рванул к двери. Он должен был его догнать, проследить за этим человеком. Выбежав наружу, он осмотрелся: пару мертвецов столпились у помятого авто, еще несколько бесцельно бродили в другом конце улицы. Казалось, что здесь собрались все: воспоминания о Джине, младшем брате, мертвецы и мчащийся в никуда мир, только загадочный силуэт никто не приглашал. Он будто испарился и если это не рожденный со сборником по выживанию в руках человек, то черт возьми Чон готов пожать ему руку. Так быстро, бесшумно, почти незаметно — восхищение отошло на второй план, потому что этот некто только что сделал Чона своей жертвой. Возможно, он и не собирался ему вредить, но он мог за ним следить и как бы Чонгук не любил загадки и прятки — ему уже не пять. Зевать и дожидаться — тоже не выход. Когда с одной стороны тебя припирают мертвые, а с другой охотиться кто-то живой, тут нельзя просто заявить в полицию или закрыться у себя дома. Тут нужны радикальные меры. Чонгук должен стать охотником. Где-то сбоку захрипели: грузные, гниющие мешки, учуяв что-то повкуснее машинного масла, двинулись навстречу Чону. Расправляться с мертвецами в одиночку — самоубийство, а если их много… Чон и думать не хочет, что было бы встреть он стадо лицом к лицу в тот день, но и трех сейчас, в конечном итоге многовато. Поэтому, пнув одного что есть силы в грудь, чувствуя, что гниющая плоть под подошвой точно пластилин, он оббежал оставшихся и рванул за угол. Впереди была лишь недостроенная трехэтажная парковка: так и не открывшаяся, пустая — как холодильник после рождественских праздников — она встретила его запахом мокрого бетона и колючим ветром. Идеальное место для обзора, идеальное место, чтобы спрятаться в тени. План был прост и надежен, как швейцарские часы: если место встречи изменить нельзя, то Чонгук возьмет силой. В итоге силой взяли Чонгука. Последнее, что он помнит, забежав на второй этаж — маленького мальчика. Разом выдохнув весь воздух, он уставился на ребенка: Чон вперил свой смягчающийся взгляд, отвел топор в сторону и попытался выдавить хотя бы пару слов этому маленькому миражу. Все тщетно. Ребенок — на вид лет шести — весь скукожился в сожалении и до Чонгука дошло. Он ведь знал! Знал черт возьми, что они не одни, был еще тот самый некто, которого он видел за окном. Не успев среагировать и развернуться, кто-то приложил его по затылку чем-то ощутимо тяжелым. Грузно свалившись на пыльный бетон, последнее, что он услышал была какофония голосов: ободряющий, с ноткой нервозности, видимо адресованный ребенку и грудной, но мягкий, как шелк. А потом Чонгуку выключили свет.

♫ Barns Courtney — Babylon

Ему снился дивный сон — сон мечта — такая жизнь, какой его глаза олененка Бэмби давно не видели. Раковины ушей, точно кучерявое море, омывали уже знакомые ему звуки из прошлого. Стояло аномально-жаркое лето, за окном кружила пыль и гудели машины. Чонгук открыл глаза. Он лежал в их с Чонхёном комнате. Все так, как он помнил: под пальцами хрустящее, темно синее постельное белье и запах колючих, буйно цветущих кустов, что были высажены под настежь открытым окном. Тяжело сглотнув, он повернул голову в бок. И не прогадал. — Гляньте, кто проснулся, — хрипло отозвался Чонхён, медленно вставая с кровати, — пора съезжать. Ты жутко храпишь во сне. Чужая рука болталась почти рядом и Чонгук попытался оторвать собственные с кровати, чтобы коснуться, ощутить жар под кожей, но не смог. Пригвожденное тело не слушалось, будто его пронзили стальные прутья. — Чувствуешь? Пахнет подгоревшей яичницей, — он присел на корточки, оказавшись непозволительно близко. Чонгук мог поклясться, что ощущает теплое дыхание на лице, — интересно, за что папе влетит сильнее: за испорченную сковородку или яйца? Будешь делать ставки? И прежде, чем Чонгук болезненно улыбнулся, виски его оросило слезами: жгучие, кристально-чистые они ринулись к ушам, заполняя их до краев. — Я скучаю по тебе, — еле выдавив, он почувствовал, как что-то теплое накрывает его грудь. Но то была не рука. Что-то фантомное окутало все внутри, стремясь вырваться наружу. — Про переезд я пошутил, — выдержав паузу, он улыбнулся, — кто и съедет первым, так это ты. Картинка сменяется рябью из мутных мушек, а в ушах стоит тревожный белый шум. Его вышвыривает в реальность, и он больше не видит погибшее прошлое. Он открывает глаза и понимает, что не стоило. Больно даже моргать, голова — если она вообще не раскололась надвое — зудела, гудела и болела. — Очнулся, — будто сквозь толщу воды донеслось до Чонгука, — ты слышишь меня? Перед глазами показались щелкающие паучьи пальцы, и парень тут же попытался от них отмахнуться. Налившиеся свинцом руки не слушались и тогда он опустил взгляд вниз — связаны. Ну конечно! Иначе и быть не могло. Они даже стянули шнурки с его ботинка, чтобы это провернуть. Должен ли он поблагодарить их, что хотя бы трусы оставили на месте? — Я не рассчитал силу, не трогай его, — и снова этот тяжелый, приятный слуху голос. Первый незнакомец вдруг осекся, грустно вздохнул и потерял к изредка стонущему Чону всякий интерес. Второй же — кого Чонгук обозначил как тень — сидел в пол-оборота и кажется даже не дышал. Его выдавало редкое шевеление пальцев в чьих-то черных волосах. Чонгук опустил взгляд и заметил мирно спящего на чужих коленках ребенка, того самого из-за которого у него теперь болит голова. Перевернувшись на спину, он понял, что его мутит. — Вам не говорили, что бить кого-то по голове вообще-то неприлично? — смотря на потрескавшийся потолок, Чонгук не узнал собственного голоса. Губы обсохли, шершавый язык царапал нёбо. Тень в его сторону даже не посмотрела, молча протянув бутылку с водой. Все началось с пальцев: паучьи, изящные, с красивой ногтевой пластиной — и это не смотря на грязь под ними — все это крепилось к большой ладони и тонкому запястью с разноцветным браслетом. Чонгук жадно вперил в миг сфокусированный взгляд и нагло пополз дальше, цепляясь за каждый бугристый, маленький шрам, за каждый потрепанный кусочек толстовки. Наконец он дошел до острого профиля. Красивый и явно младше его самого лет на шесть? Чонгук нахмурился: он в зеркало не смотрелся уже довольно давно, наверняка оброс, покрылся ежовой щетиной, осунулся. Чонгук выглядел, мягко говоря, не очень. Жизнь беспощадно переехала его, а увидев, что не добила дала заднюю. И так пару раз…но он… Пожалуй потрясений, сотрясений и невероятных открытий на сегодня было достаточно и пока Чонгук пытался переварить и принять все увиденное, при этом старательно сдерживая рвоту, к нему подполз первый заговоривший с ним незнакомец. — Прости нас, — виновато скукожился он, помогая Чону сделать пару крупных глотков, — мы не думали, что ты рванешь сюда и запаниковали, — и чуть помедлив добавил, — меня зовут Хосок. Чонгука это не утешило. Голова спасибо не сказала. — Так и будешь пялиться? — бесцветно выдала тень, повернувшись к Чону, который продолжал разглядывать. А за это нужно заплатить? Чонгук прикусил язык, чтобы ненароком не обидеть колкой шуткой. В конечном итоге этот худощавый и все еще остающийся незнакомцем человек хорошенько приложил его чем-то по голове. Нельзя обижать того, у кого под рукой есть тяжелый козырь. — Да на здоровье, смущать не буду, — вышло все равно резче, чем планировал, но назад уже не затолкаешь. Вслед за опускающимся солнцем, пришло и молчание. Хосок больше не приставал, видя по зеленому лицу Чонгука, что еще пару вопросов и его вывернет, угрюмый в капюшоне ушел проверять какие-то ловушки, будто такой крупной добычи, как Чонгук им было мало, а Джиу — так назвал мальчишку Хосок — проснулся от тревожного сна и, сидя под боком первого, таращился своими большими глазами на Чона. Он даже не моргал: взгляд потеплел и ниточки бровей разгладились. Он был крохотным и тоненьким, как тростиночка и единственное, что выделялось на этом фоне — дутые, по-детски сладкие, розовые щечки. А еще глаза. У Чонгука тоже в детстве были большие глаза: как два хрустальных шара они отражали весь красочный мир, как наяву. Пушистые ножны травы, апельсиновое солнце, лица людей. А сейчас в его взгляде умирают целые цивилизации. Не выдержав игру в гляделки, он отвернулся к окну, чтобы не надоедать своей физиономией тем, кто в его компании не нуждался и глубоко задумался. Жизнь играет с ним в русскую рулетку: веселый цирковой набор оказались вторым чудом света, которое Чонгуку посчастливилось встретить за сутки. А еще веселил тот факт, что все они корейцы. Он, как оказалось, был магнитом не только для проблем. Спустя полчаса вернулся худощавый некто. Худощавый и красивый некто был вторым, чьего имени он не знал и оставалось гадать, при каких обстоятельствах он все-таки выбьет из него его. Худощавый, красивый и угрюмый некто, казалось, даже не дышал. Зачем держать его? А может у Чонгука едет крыша и за спиной никого нет? Позади шмыгнули носом, значит тучная обиженка все-таки была, просто лишний раз старалась не давать Чонгуку поводов вцепиться в него острым взглядом и прилипнуть с допросами. Ох уж эти старые рабочие привычки. Глубоко вздохнув и нарочно громко выдохнув, Чон стал думать дальше. А если все-таки он заговорит? И он стал перебирать темы, крутить это колесо фортуны, в ожидании пока оно остановится и красная стрелка, будто сжалившись над воспалённым сознанием не подкинет что-то стоящее для разговора. Поговорить о погоде? О планах на выходные? Насколько Чонгук упадет, насколько будет выглядеть идиотом в глазах этой компании, если вдруг спросит о чем-то таком? Чонгук закатил глаза, потому что такие вопросы стоило похоронить где-нибудь за Луной: такой же недосягаемой и призрачной, как и их будущее. А может развести сырость и поговорить о семье? Может припомнить Нолу и пожаловаться, что она так и не смогла взволновать его сердце? Или вспомнить чарующее добротой лицо из магазинчика? Теперь почти всё забывающееся из прошлого неважно. Он даже не помнит, когда последний раз смеялся так задорно и звонко, жадно хватая ртом вкусный, пахнущий свежескошенной травой воздух, не помнил и вкус хрустящей пиццы, тающий на языке. Это всегда происходит незаметно, когда случается что-то действительно страшное, люди просто перестают говорить о вещах, которыми больше всего дорожили. Сводят все на минимум, потому что сыты по горло. Без сомнений было время, когда Чонгук мог часами напролет говорить о фильмах, книгах, о виниловых пластинках или о соседской ребятне. Он любил затрагивать волнующие рубиновое сердце темы, обожал давать советы вечно шумному Чонхёну. Он мог с лёгкостью подхватить разговор, на самом деле его не интересующий, но сейчас, лежа на отсыревшем бетоне, глядя на побитую жизнью компанию, он без сомнений не нашел бы слов. Не смог бы выразить то, что гложет внутри, потому что мёртвые закаты и разорванное небо в груди Чонгука красками не пестрит и не тревожит и все, о чем он может думать так это о собственной усталости. А еще о больной голове. Вскоре редкие крики птиц, шелест ветра и хрипы мертвецов где-то вдали, сменились шуршанием. Его новые знакомые уселись в полукруг и начали рыскать по рюкзакам, греметь железными консервами. Еще спустя минут пять к лежавшему Чонгуку подполз Хосок, развязав его побледневшие руки и виновато пригласив на ужин. — Завтра выдвигаемся как обычно? — тихо уточнил Хосок, пододвигая Чонгуку часть своей порции. Эта была какая-то холодная мешанина из консерв: повидавшая жизнь кукуруза, собачья еда, а еще кажется содержимое банок из его рюкзака. У Чонгука не нашлось сил даже возмутиться: уж если они соизволили поделиться с ним своим добром, то он не в праве их осуждать за то, что взяли его. Однако кто-то был этому не рад, на что Хосок тут же оживленно добавил. — Что? Это из-за нас он лежит студнем с больной головой. Не думаешь, что будет справедливо отдай и ты ему часть своей порции, чтобы он поскорее восстановился? В ответ на Хосока подняли черные, умные глаза, красивые пальцы посильнее вцепились в банку и порцией с ним никто не поделился. Ничего, Чонгук — взрослый мальчик — переживет. Он кивнул Хосоку в знак благодарности и пододвинул отданную похлебку мальчишке, чем знатно удивил всех присутствующих. — Спасибо — смутился Джиу, посмотрев на единственного, чьего имени Чонгук еще не знал. Тот лишь кивнул, и мальчишка стал уминать вторую порцию. Такой взгляд дарят только близким, Чонгук то знает. Неужели этот молчун — отец мальчика? Как бы Чон не играл в голове с его возрастом, на его взгляд это было невозможным. Может брат или просто породнившийся незнакомец? Чонгук сжал ложку. Уже подбешивающий, но при этом не делающий ничего особенного некто подкидывал все больше и больше прозрачных пазлов, которые Чону никак не собрать. Человек загадка. Такой же сломленный, полый внутри. Он оставался непредсказуемым, словно взмах крыла расписной бабочки: незначительно на первый взгляд, но разрушительно, если приглядеться лучше. — Как давно ты один? — заглушив рой его мыслей, поинтересовался Хосок. — С самого начала, — переваривая не только холодную похлебку, но и информацию, которой стоит делиться, выдал Чонгук. К их разговору присоединился и Джиу, больше всего удивив самого молчаливого в их компании. — А вы знаете почему все стали такими? — Откуда мне знать? — На вас странная одежда. Чонгук чуть помедлил и опустил потупленный взгляд на свою одежду. Назвать это формой было сложно. Штаны были широкие, со множеством карманов, из плотной ткани и напоминали скорее привычные брюки карго, концы которых он заправлял в высокие ботинки на тяжелой подошве. А вот сверху он и правда надел черную куртку, оставшуюся со времен учений: она ему жуть как нравилась. Надевая ее, он чувствовал себя героем боевиков, способным сломать чертову гору щелчком пальцев. Правда сейчас все это уступало практичности, потому что на куртке было много карманов, ремешков, да и ребенку она явно понравилось. — Думаешь я военный или что-то типа того? Джиу пожал плечами и пыл его как-то поумерился. Зато опять заговорил Хосок. Он создает впечатление человека, который не успокоится даже тогда, когда на землю скинут ядерную бомбу. Он и это с удовольствием прокомментирует. — Не исключено. Мне всего двадцать три и я студент, а он…- кивнув на молчаливого спутника, он продолжил, — даже не знаю, мы не так хорошо знаем друг друга. Он постоянно молчит. Думаю, ты это и так заметил… — Если тебе что-то не нравится, мы с Джиу тебя не держим. — Нет-нет, что ты, я просто… Чонгук решил встрять, чему Хосок, по-видимому, был премного благодарен. — Слышал вы уходите на рассвете. Вы куда-то направляетесь? — В столицу, — пожал плечами Хосок. — Не по главной дороге, — подсказал Чонгук и все заметно заинтересовались. — Когда все началось, все в панике начали уезжать из города. Сейчас там не только не протолкнуться из-за разбросанных машин, но и эти твари…их там полно. Совет остался без ответа и после скудного ужина, задумавшись каждый о своем, они начали готовиться ко сну. Сходив в туалет по очереди, Хосок ожидаемо вырубился первым, скорее всего утомленный разговором. Он вообще создавал впечатление мягкого, порой шумного, гиперактивного, наивного и пугливого человека. Да и на внешность он был не таким симпатичным, как его спутник: каштановые, слегка вьющиеся на концах волосы — правда на закате в них красиво путалось солнце — обветренные, дутые губы в виде сердца, сплошной полоской нос и худые пальцы. Он и сам по себе был худеньким, но при этом выглядел здоровее позеленевшего Чонгука. Хосок был простым, ничуть не загадочным, но от это не менее прекрасным человеком. Как еще объяснить тот факт, что именно его разговоры и желание сгладить углы, развязали Чону руки и пригласили к ужину. Под тихое сопение остались трое: Чонгук, который несмотря на усталость спать и не планировал, безымянный, который Чону не доверял и Джиу, лежавший на острых коленях второго и смотревший в потолок. Порой он задавал по детски-глупые вопросы и у Чонгука ожидаемо екало в груди. Перед глазами встала лужайка, россыпь звезд и их мужская компания: отец, Чонхён и он. Смотря на мерцающих сестер горбатой, их отец любил травить байки: про НЛО, созвездия и кого-то там — кто так же, как и они — лежали где-нибудь на Марсе и смотрели на них в ответ. У него было детство и сейчас, опустив привыкшие к темноте глаза, он смотрел на него и сгорал от сожаления. — Спи, — вдруг скомандовал бархатный голос, и мальчик зашевелился. — Тэхена, — вдруг послышалось в темноте, — ты будешь рядом, когда я проснусь? — Всегда, — смягчился теперь уже не незнакомец, вызвав в полумраке слабую улыбку на лице Чонгука. Да, пожалуй, это имя подходило его хозяину больше тех, которые он перебирал. Тэхен…парень повторил про себя это имя еще несколько раз, победно сжимаясь всем нутром от наслаждения. Прозрачный пазл сложился и, казалось, будто теперь не осталось ни одной в мире загадки, которая была бы не по зубам самому Чон Чонгуку.