Второстепенное и не очень

Малина выглядел зрелищно. В свои пятьдесят он был ещё изумительно хорош собой и красив такой зрелой, горячей красотой мужчины, который скоро начнёт увядать, но пока — пока великолепен, как греческий бог. Сложен ладно: литые мышцы, ни грамма жира; чистая, незамутнённая мощь. На коротко выстриженные виски прокралось первое серебро, а глаза ещё оставались ясными и цепкими. Крепкий и выносливый, с ровно лёгшим загаром, с грубыми большими руками. Но особенно интересно было его лицо — жёсткое, мясистое, с волевым подбородком, с лёгкой щетиной и с капризным изгибом рта. Малина улыбнулся, и от глаз побежали лучики морщинок. Сами они приобрели какое-то ласковое, совершенно не свойственное ему выражение, абсолютно чуждое. — В тюрьме делать особо нечего было, — пророкотал он, — а сидеть долго. Так я всю библиотеку там перечитал. Дважды аж! И Достоевского, и Толстого, и Островского… Всё ваще. Как вышел — велел своему человечку… Ну, Жорке… — Вашему начальнику службы безопасности? Малина поморщился. — Кореш он мой, а не начальник… Но да. ЧОП у него реально хороший, да и сам он за то время, пока я чалился, в этом деле поднаторел, опыта поднабрался. Так вот… Велел ему бабу мне найти. Галина Николаевна вскинула брови. — Да не, не обычную, — поспешил объясниться Малина, — обычных я, как вышел, в сауне перепробовал по-всякому, но не, не то… Одиноко мне было, понимаете? Хотелось бабу. Нормальную, хорошую, ровную бабу. И чтобы в постели можно было — без этого дела никуда… И поговорить. Прочитать-то я всё прочитал, а вот обсудить не с кем… Алька не считается. — И он нашел для вас Еву Котикову? Малина улыбнулся снова — трогательное выражение нежности вернулось его взгляду. — Не, — он качнул подбородком, — Жорка много кого нашел. Училок молоденьких, студенточек… Фоток дофигища приволок. До Евы моей, до Кисы, дело в середине только дошло… Я один раз глянул и понял, что это судьба. Она на фотке этой такая была… Даже не знаю, как это описать. Как приворожило… — И что потом? Малина, смягчившись, производил двойственное впечатление: сурового, бывалого бизнесмена с криминальным прошлым и одновременно страстно влюблённого мужчины, получившего крышесносный заряд эндорфинов от одного только упоминания имени своей избранницы. — Жорка нам встречу устроил. Это был девяносто второй год, в обвале всё… Киса пришла в шубке такой дешёвенькой, из крысы какой-то, и в юбке длинной, розовой-розовой. Она из интеллигентов, вся такая скромная, вежливая, держалась ещё так… Достойно. Я загляделся. Хорошенькая, как персик! Никак наглядеться не мог, башню снесло просто! Мы в рестике сидели, так я накормил её, как следует, вина налил… Мы с ней о Чехове говорили, ей знаете, как Чехов нравится? Очень. И мне… Потом о Пушкине, — голос Малины становился все мягче, все бархатнее, — так что не обессудь, начальница, что меня так развезло… Она ко мне не прикоснулась ни разу, а я весь горел! Ну, думаю, это всё… Приехали… Решился. Сказал ей, что шуба у нее говёная и собираться велел — нормальную куплю… Она перепугалась страшно, хотя я по глазам видел, как ей хотелось… Хорошая, правильная баба, — неожиданно одобрил он, — на одном Чехове далеко не уехать, жопа в тепле быть должна, а мужик крепким и слово держать. А как иначе-то? Улыбку скрывать уже не выходило. — Вот как… — Ну типа! Сказал — шубу куплю, значит, куплю. Долго мы там были… Я помню, мне коньячку плеснули, а её продавщица наряжала. Смотрел я на этих сусликов… Ни одна тужурка не была достойна царицы моей. Выбрал в итоге лучшее, что предложили, норку, вроде… В тачку сели, а она там такая… Такая! Порозовела, повеселела, улыбаться начала. Я говорю — нету мочи терпеть. Если не дашь мне, то я либо тебя пристрелю, либо себя… Она отвечает, мол, вы, Роман Дмитриевич, большой и сильный, а я маленькая и слабая, защитить меня некому. Вы, говорит, в своём праве были бы, будь мне мужем, а так — попортите так попортите, разве посмею я отказать… Слыхали, чтобы хоть одна баба так говорила?! Ишь, «в своем праве»! Я аж обалдел. Ну, думаю, совсем дело плохо… Спрашиваю — замуж пойдёшь за меня? Она мне — а что значит быть вашей женой? Так я ей расписал… Мол, в постель со мной ложиться, слушаться, налево не ходить, глаз радовать, семейный очаг хранить, детей рожать… А она — в чем же мне выгода? Ну какая ж баба, какая… Своего она не упустит! Малина откинулся на спинку стула, и тот жалобно заскрипел. — Отвечаю ей — обеспечивать тебя буду, защищать… Любое желание исполню, в пределах разумного, конечно. Любить тебя буду, заботиться… Она и согласилась. Сразу в ЗАГС поехали. У меня знакомая так работала, подруга мамкина, так расписали нас за десять минут. А я Кису прям в машине тогда… В шубе этой, не снимая… Ну, взял. Понимаете? — Понимаю, — заверила Рогозина, желая избежать описания, собственно, самого процесса «взятия». — Ну вот… К ней в коммуналку поехали, она шмотки собрала за пять минут… Бедненько там было так, но чистенько… — он проказливо улыбнулся, — языки у соседей длинные. Мне, конечно, хотелось ее прям там, в комнатушечке этой… Употребить… Не стал, не дурак, обиделась бы. Домой привез, показал ей все. В спальню завел, говорю, тут теперь жить будешь. Она улыбнулась бледненько так… Болезная она у меня, — охотно разъяснил он, — хрупкая. Беззащитная, правду сказала. Вот я… И защищаю. С того самого дня вместе и живём. Десять лет вместе почти. Душа в душу! У нас с ней любовь… — А вот ваша жена утверждает, что она хотела с вами развестись, но вы не позволили. — Было дело, — Малина устроил руки на животе, — никто не без греха. Она умная у меня очень, но всё-таки баба. Женское сердце слабо, кто там писал так… Надумала себе чего-то, приревновала. Сказала, что на развод подаст. Так я ей расписал, что дальше будет. — Вы ей угрожали? — Ну, смотря как посмотреть… Сказал так: развод я тебе дам, оставлю трёшку на Молодёжной, там живи, и тачку. Но дети со мной останутся, а ты, хоть больше женой не будешь, бабой моей останешься. Ездить к тебе буду. Все здесь мое — и дом, и дети, и даже она, дура… Да трусы на ней — и те мои, сам купил! Так вот… Ездить буду, говорю. Ты мать моих детей, гулять я тебе не позволю — нечего им репутацию портить. Не хочешь жить как королевна, главный человек в доме, значит, будешь жить, как эти… Наложницы, во. Двоих от меня родила по правилам — и по закону, и перед Богом… И ещё родишь, но теперь не как положено, в браке, а так… Мне-то всё равно, а тебе такое стыдно. Я, говорю, спуску тебе не дам… Она в слёзы. Я, кричит, люблю тебя, а ты со мною так жесток… Ну, слово за слово и помирились, до развода так и не дошло… Губы она подула недельку, да на том дело и кончилось. — Значит, жена главный человек в доме? — Ну конечно! А кто ещё? Там всё моё, это бесспорно, но я-то её… Она этот дом оживила, она в него детей привела… А так бывает, что ссоримся, куда ж без этого. И уходила она от меня дважды, это вы знаете… И оба раза сама возвращалась. Говорю же — слабо женское сердце… Любит она меня. Да и мозгом понимает всё. Не умеет она сама жить, начальница, ей твёрдая рука нужна. Ушла — и звонит через два дня, ночью, плачет: «Показания со счётчиков не понимаю как снять, стиралка поломалась, писа́ть не могу». Я приехал, показания снял, стиралку починил, а пока занимаюсь — велел идти писать. Я как со стиралкой закончил, так она рассказ доделала. Спрашиваю, ела ли сегодня, а она отвечает — некогда было. Ну так я ей пожрать сготовил… Поели — и в койку. Через неделю домой вернулась. Во второй раз вообще смешно… Две недели как мышь под веником сидела на хате, а потом на работу ко мне явилась и говорит, мол, сцена не пишется совсем, ты уж приласкай меня как следует. — Приласкали? — А то! Той же ночью в нашей спальне дрыхла, как сурок. Стар я стал, начальница, разнежился вон, растрогался… Сентиментальным сделался. А она чует, как я к ней потеплел… Крутит мной, как хочет. А я и рад стараться! Не могу ни отказать, ни обидеть… Ну вот как можно сделать больно женщине, которая, ненавидя ранние подъемы, встаёт кашу тебе сварить и чай сделать… И не потому, что просишь, а потому, что заботится… Нет, бывает у меня, что дурно сделаю, но не со зла же… Прикрикну или словом неосторожным задену… Так извиняюсь всегда! Чего она, расстроилась, да? Галина Николаевна усмехнулась. — Боится, что вы ее разлюбите. — Дурочка, — проговорил Малина ласково, — как есть дурочка… Нет такого, за что я бы её разлюбил… Что она, тут небось, караулит, да? Не послушалась? — Не послушалась, — подтвердила Рогозина, — ждёт вас в нашем буфете. Волнуется. Вместе Малиновские смотрелись удивительно гармонично — огромный, похожий на медведя Роман и его хрупкая, маленькая жена. Она поспешила встать, когда он зашёл в буфет, запрокинула голову, уставилась, как завороженная… Малина в два шага преодолел разделяющее их расстояние, сгрёб жену в охапку, наклонился и крепко, долго поцеловал. Когда они всё-таки кончили целоваться, то он был благодушен, как большой добрый пёс, а его бледная, печальная Киса сделалась пунцовой и вся будто засияла. — Да уж, — протянула Антонова, — пары с большой разницей в возрасте редко бывают столь удовлетворены друг другом… — Все просто, — ответила Рогозина, наблюдая за тем, как Малина закидывает супругу на плечо, — Малиновский просто очень любит свою жену и готов выполнять любые ее капризы. — А она? — А она, несмотря на свои мягкий нрав и податливость, готова проявить твёрдость, если потребуется его защитить… Как видишь, запрет мужа для неё много значит, но Малиновская готова его нарушить, если считает, что он не прав… Поэтому и приехала сюда, вместо того, чтобы послушно отсиживаться за городом. Хочет с ним все разделить — и горе, и радость… Она тоже его очень любит. Редкость, но чего только не бывает… Женщины нередко любят богатых мужчин далеко не за то, что они богатые. — Боюсь, это скорее исключение, чем правило. — И тем не менее — им обоим очень повезло друг с другом. Антонова вдруг заговорщически хихикнула. — Мы пока сидели, она сказала, представляешь, что «муж меня выпорет». Я чуть чаем не захлебнулась. Бывает же!..