Mein Fräulein

      Чуя мягкая, горячая и похожа на персик. Или нектарин, если судить по мягкой коже на внутренней стороне бедра. Она забавно морщится, кусая раскрасневшееся губы в попытке сдерживаться. Однако безуспешно - и Дазай впервые благодарен, что в их кабинете стены толщиной в метр и звукоизоляцией пыточных камер. Это Мори когда-то подсобил, устав от воплей пятнадцатилетних подопечных. Тогда Накахара была плоской, как доска, и носила растянутые футболки, спадающие с плеч, а ещё материлась как сапожник и дралась с яростью уличного кота. Шпана - и только. А теперь вот какая вымахала. С длинными стройными ногами в черных чулках и короткой юбкой. И уже вполне оформившейся грудью, которая, впрочем, наверняка станет больше. Кружево бюстгальтера видно сквозь тонкую, немного взмокшую рубашку и расстегнутые пуговицы, юбка сбилась на талии широким поясом.       Чуя как персик и им же и пахнет - недавно была в душе после тренировки. Дазай знает, сам видел, как та уходила из зала. Ни в коем случае не следил за ней, нет. Просто проходил мимо, тщательно продумывая свой суицидальный план. Тонкая ткань чулка под пальцами ощущается подарочной упаковкой, и рвать ее нельзя - лишь бережно спустить с гладкой белоснежной кожи, где только недавно сошли кровавые раны после Порчи. К тому же, рыжая его на месте придушит, если он рискнёт повредить тончайшую ткань. Стоимость чулков Осаму бы ей возместил, а вот отношение было бы испорчено.       У Чуи плотные горошины сосков выступают через слои ткани, и Осаму, пользуясь своим ростом и длиной конечностей, касался одной из них, перекатывая в пальцах и слабо сжимая, отчего девушка издавала восхитительные мурчащие звуки. Губы его не отрывались от кожи чуть выше края чулка, рисуя узоры и порой оставляя красноватые пятна засосов, пусть даже за это он вполне может получить потом по той самой бестолковке, волосы на которой сейчас перебирает ладонь его визави.       Чуя стонет почти раздражённо, потому что чертов Дазай полностью игнорирует уже болезненное возбуждение, лишь щекой прижавшись раз и потершись с чисто кошачьим выражением. Дорвавшийся наглый холеный кот, желающий растянуть удовольствие. Пусть вид ее придурковатого напарника на коленях между ее ног стоит всего, девушке уже почти больно. Возбуждение давит, сворачивается вредным горячим ежом внизу живота, ворочается и режет, заставляя даже кончики пальцев на ногах поджиматься. Ей жарко и мокро, и от этого краска на щеках выступает сильнее, смесью раздражения и вожделения. Наверняка этот идиот потом ещё неделю будет ходить с улыбкой на лице, словно обкуренный, ведь он заставил свою напарницу мучиться и ёрзать в попытках хотя бы трением о белье сбить навязчивый, требовательный зуд от стекающей естественной смазки, похожий на щекотку.       Наверное, впервые Накахара осознала, что что-то не так, когда во время очередной перепалки с Дазаем вместо привычного злого азарта почувствовала это самое горячее ощущение внизу живота. Вместо того, чтобы отточенным ударом снести нахалу челюсть, она захотела укусить полоску кожи поверх бинтов, а потом провести по ней языком, прижавшись грудью ближе к жилистому худощавому телу. Или чтобы Дазай плюнул на свою привычную язвительность и сам прижал ее к стене, нагло раздвигая колени ноги и присваивая себе. Накахара терпеть не могла эти мысли. Потому что чаще всего они заканчивались мутными, горячими снами, от которых она просыпалась взмокшей и возбуждённой, помня только обилие бинтов и холодные глаза с красноватым отблеском по радужке. А затем со стоном пробиралась ладонью в собственное белье, доводя себя до финала, которого не смогла достичь во сне. Это бесило неимоверно. И потому происходящее сейчас казалось очередной жаркой фантазией. Дазай ни перед кем не вставал на колени, говорили, что он даже Мори не приносил присягу, как все в Мафии. Но вот - Чуя сидит на краю своего стола, а у ее ног - самая опасная тварь ночного мира с черной кровью, медленно подбирающаяся губами к ее белью. И глаза шальные, со зрачком, затопившим радужку чернотой, и стояком, который было заметно даже через черные форменные брюки.       Дазай наконец сжалился, усмехнувшись так дико, что дрожь пробрала даже видавшую всякое Чую, и провел языком по промежности прямо поверх ткани, смачивая ее ещё и слюной, и без того достаточно влажную. Накахара издала полузадушенный звук, явно сдерживаясь, и было что-то совершенно особенное в том, как под его прикосновениями ломалась железная броня этой гордой девушки. Чуя цепляется за край стола, словно это может её спасти, пока влажный, юркий язык щекочет поверх ткани, самым кончиком нажимая, и верная гравитация тянет ее навстречу, вниз, не поддаваясь на мысленные уговоры и мольбы. Ведь тот, кто делал ее беспомощной перед всеми законами физики, мягко сжимал ладонями бедра, раздражая шершавостью бинтов на запястьях. Все, что она может, - это высоко, тонко застонать под довольное урчание снизу, когда Дазай плотнее прижимается губами, наощупь проводя языком плотнее и выдыхая с жаром, ощутимым даже сквозь тонкую ткань белья.       - Да черт тебя дери, хватит меня мучить, - шипит она раздражённо, одной рукой зарываясь в каштановые кудри и сжимая у самых корней, слабо ерзая и толкнувшись бедрами. Дазай лишь усмехается в ответ, шало, пьяно бросая взгляд вверх на очаровательно раскрасневшееся лицо напарницы. Его женщины. Господь спаси того, кто рискнёт даже попробовать отобрать у него Чую. Хотя тогда ни Бог, ни дьявол не поможет этому смертнику уйти от гнева Демонического Гения.       Короткий вздох - и Осаму медленно, аккуратно цепляет по бокам чёрное мягкое кружево, с почти благоговением снимая. Ткань скатывается по бархатной коже, на мгновение цепляясь за край спущенных чулок, а Чуя слегка сжимается, чувствуя неприятную прохладу сквозняка, и пытается закрыться, свести колени. Ей страшно, интересно и слегка холодно от прикосновения нежной кожи и полированного дерева, покрытого лаком. Однако Дазай не собирается давать ей и шанс отступить, позволяя положить ноги на его плечи. И ждёт. Когда "можно".       - Тормоз... - бормочет тихо Накахара, скрывая невероятное смущение, и слегка откидывается назад, опираясь на локоть. И Осаму подаётся навстречу, слыша судорожный вздох визави на грани стона. Это чем-то похоже на поцелуй. Влажный, горячий, скользкий, когда прижимаешься к нежному, слабо сминаешь под напором и проскальзываешь языком в слабо пульсирующее от возбуждения, ждущее ласки. Дазай крепче перехватил девушку за талию, буквально подтягивая к себе, чувствуя, как руки почти полностью обхватили ее, не выпуская. Один широкий мазок языком, от которого Накахара вновь подавилась воздухом, и губы уже прижались к клитору, слабо, едва ощутимо оцарапав кончиками зубов, отчего девушка снова задолжала, не зная, стоит ли ей свести ноги или все же наконец сдаться. Хрупкая тонкая ладонь дернула блузку, лишь чудом не отрывая пару пуговиц, и Чуя слегка сжала грудь ладонью, мягко массируя, второй рукой жэвноаь дотянувшись до головы Дазая. А тот не мог не любоваться гибкостью девушки, как она выгнулась от удовольствия, пока его язык и губы терзали комок нервных окончаний, стимулируя его сверх меры.       Чуя жмурится, стонет высоко, с лёгким придыханием, отдаваясь так же ярко, как если б она была на поле боя. Это чем-то схоже с Порчей, только вместо боли и ужаса она чувствует нарастающий жар, когда язык Дазая - хочется пошутить, что наконец его длинный язык занят делом, - входит в нее, оглаживая стеночки влагалища. Осаму продолжает мягко массировать и сжимать пальцами клитор, освободив одну руку, языком едва ли не все иероглифы хираганы и катаканы повторяя по очереди и в случайном порядке, чувствуя, как полупрозрачная смазка стекает по бёдрам девушки, заставляя ее вздрагивать. Кажется, это была ее слабость, и Дазай не прекращал, прижимая язык к стеночкам, так, чтобы каждое движение его языка отдавалось дрожью удовольствия.       Что-то невероятно притягательное было в том, как Чую выламывало от удовольствия прямо на столе, как она скулила, прикусывая губы, или стонала, стоило мягко начать снова вылизывать клитор, щекоча его дыханием. Волосы разметались по столу, вздрагивала грудь, уже свободная от натирающего вставшие соски лифа, как пальцы цеплялись за крышку стола, плечи и волосы Дазая, как беспомощно вздрагивали и толкались навстречу бёдра, когда Осаму плавным, осторожным движением проник пальцами в девушку, не отрывая губ от набухшего, чувствительного клитора. В этот момент казалось, что Накахара задохнётся, стоило пальцам в ней чуть согнуться, надавливая на тонкие стеночки, и синие глаза смотрели в потолок почти стеклянно. Дазай невольно усмехнулся, наблюдая исподлобья за реакцией. Ещё не оргазм, но уже так близко. Горячо. Собственные мысли казались ватными, хотелось помочь и себе, хоть расстегнуть эти чёртовы штаны, лишь бы молния так не давила, но это означало отвлечься от Чуи, и она точно не оценит подобного поворота.       Осаму с тихим рыком подался ближе, одновременно толчком вводя пальцы глубже, чувствуя восхитительно сжимающиеся мышцы, дрожащие под его напором, скользкие от возбуждения, настолько естественного и искреннего, что кружилась голова. Плавные, немного резкие и быстрые движения руки в сочетании с постоянными касаниями клитора языком, ритмичные, непрекращающиеся, накрывали прибоем, таким же неумолимым, и Чуя вторила ритму высокими резкими стонами, двигаясь навстречу, подхватывая в единой синхронизации. Совсем как в бою, когда они считывают малейшие сигналы друг друга, идеально закрывая слабые места и поддерживая сильные. Кровь билась под кожей так быстро, что замирало сердце, лихорадочно отсчитывая древний ритм сумасшедшим метрономом.       И в какой-то момент Накахара замерла, сжимаясь так, словно сейчас её парализовало спазмом. Резко. Сильно. Почти жестоко. Перед глазами стало темно и светло от вспышек перегруженных нервных окончаний, пока бедра рефлекторно насаживались на пальцы парня, продлевая и усиливая оргазм, а язык все так же кружил и вылизывал, не останавливаясь до момента, пока девушка не обмякла и не заскулила, прося пощады. Каждая клеточка тела казалась переполненной удовольствием, пока нервные окончания будит било током от любого касания. И только после этого Дазай наконец убирает руку и свою голову, улыбаясь мокрыми от смазки губами так, словно сейчас у этого бездушного монстра врата в рай открылись.       - Челюсть не заклинило, придется повторить, - Чуе было почти невыносимо слышать эти нотки веселья и какого-то щенячьего восторга в голосе напарника, пока тот салфетками аккуратно обтирал партнершу, возвращая на место белье и поправляя блузку и юбку на законные места. Если б не смятая одежда и раскрасневшееся лицо, вряд ли бы кто-то мог заподозрить, что именно Двойной черный сейчас делали прямо в кабинете на столе девушки. И Накахара лишь поморщилась от слабости, когда Осаму подхватил ее на руки, перенося на диван с таким трепетом, будто в его руках была особа королевских кровей. Уж никак не раздражающая напарница.       - Так говоришь, словно хочешь ещё раз повторить, - пробормотала Чуя, практически растекаясь на диване, пока Осаму неожиданно заботливо накрыл ее пледом. После такой встряски ей хотелось только спать, а не думать над причинами, которые толкнули Дазая на эксперименты. Брюнет задумчиво хмыкнул, перебирая влажные рыжие пряди.       - Именно это я и говорю тебе, Чиби, - подтвердил он мысль Накахары с какой-то слишком мягкой улыбкой. - Ты сказала ведь, что я мог просто тебе предложить. Я и предлагаю.       - Я подумаю, - сонно откликнулась она, закрывая глаза и уже зная, что не откажет. Слушая сонное сопение дремлющей напарницы, Осаму позволил себе выдохнуть и поправить давящие брюки. Хотелось, чертовски хотелось продолжить и показать ей, насколько хорош может быть секс, но... Дазай ловил себя на очень странной мысли. Он не хотел ее ... испортить. Пусть под кожей Чуи таилась сила божества, способная уничтожить город за какие-то считанные минуты, внутри самого брюнета дрожали и трепетали нечто до боли похожее на благоговение. Не перед проклятым Арахабакр, а перед самой девушкой. Ее хотелось любить, а Осаму сомневался, что способен на это чувство в полной мере, какой заслуживает эта удивительная девушка.       Говорят, когда ты допускаешь мысль, что ты можешь вожделеть свое божество, ты или низвергаешь его с пьедестала, или сам возносишься на тот же уровень. Дазай лишь понимал, что первым и последним человеком, который увидит его на коленях, будет Чуя. И она будет той единственной, перед кем он опустится добровольно, без сомнений и раздумий. Было ли это любовью? Для Осаму это было самым близким к пониманию любви как таковой. Если понадобится убить за нее - он вырежет любого, на кого она покажет пальцем. Впрочем, не стоило недооценивать силу Накахары, она способна голову повернуть до щелчка любому обидчику, даже Дазаю, пусть даже за все годы этого не сделала.       Парень со вздохом пересел за стол, глядя на раскиданные бумаги и приводя их в порядок. Пусть даже сейчас Накахара мило сопела и видела первые сны, уставшая и изможденная, работу никто не отменял. А уж пару отчётов он сможет заполнить, потеснив привычную лень в сторону. На что не пойдешь ради того, чтобы потом гневная валькирия не снесла ему голову за прошедший не по тем местам рабочий день...