Убей Лженебесного

      — Беги! — крикнула Авелин. Карен попятилась в её сторону, истерично метая взгляд по городским теням. Скрип трущихся об асфальт наростов глубоко больных акроидных доносился, казалось, отовсюду, из каждого рассветного блика, в каждом пятнышке крови. Карен приблизила руку к кобуре, но вспомнила, что ни протеза, ни оружия у неё нет; бессмысленная культя не поможет ей в сражении. Авелин схватила за воротник грубо и потащила за собой, стала водить пистолетом по невидимым точкам, готовая выстрелить в любую возникнувшую опасность. Карен вырвалась из стальной хватки шрамированных рук и тоже всмотрелась в плавленную темноту, не поворачиваясь ко звуку спиной. Солнце за лженебом встаёт мучительно медленно, Город освещён непозволительно мало, тени безнадёжно густые. Более явное присутствие постороннего возникает у одной из треснувших стен, и Авелин не выдерживает, срывается с места. Карен инстинктивно бросается вслед за смазанным шлейфом резкого движения; тем же инстинктом руководствуется и наблюдающий за ними хищник. Тени расходятся на его согнутом почти пополам теле. Амарантовая кровь пропитала все одежды, осталась тёмными пятнами на коже. Акроиды кривыми осколками выпирают вдоль линии скул, торчат сквозь череп, прикрытые длинными отросшими волосами. Разорванные рукава обнажают полосы кристаллов, пробившихся от кости и сквозь опухшую кожу. Акроидный бежит по следам, но бежит медленно, постепенно отставая: длинные и тонкие наросты на лопатках тащатся за больным телом, царапают асфальт, тормозят. Акроидный нагибается чуть вперёд, поднимая над землёй уродливое подобие иронично крыльев, и вновь сокращает расстояние. Он быстро устаёт: тяжёлые наросты давят на спину, перевешивают то одну, то другую сторону, когда мутант не ищет в них опоры. Карен и Авелин, оглядываясь, с облегчением отмечают образовавшееся меж ними расстояние. В конце концов, акроидный совсем отстаёт, и девушки останавливаются, переводя дыхание. Но не успевают, поскольку со спины, из переулка или здания, к ним приближаются стремительные шаги двоих других акроидных; густой смрад крови. Авелин бросается вперёд, но неловко спотыкается протезом ноги об обломок. Карен помогает ей подняться и оглядывается с опаской и защитной яростью на молча смотрящих уродов. Один из акроидных, с человеческой кровью на груди, склоняет голову набок, и Карен мутит от абсолютной идентичности этого движения с привычным жестом Роуза. Она ждёт нападения долгие несколько секунд и наконец осознаёт, что акроидные не нацелены агрессивно; осознаёт, что они, несмотря на изуродованные болезнью тела и умы, тоже люди, способные на мышление и речь. Это не звери. — Вам что-то надо? — враждебно спрашивает она. Авелин слабо тянет её дальше, предлагая тем самым поскорее уйти от психов, но Карен с примесью из страха и интереса остаётся на месте, ожидает ответа. Совсем скорого ответа; один из акроидных кивает ей и говорит сломанным и булькающим из-за разорванной глотки голосом: — Он должен тебя увидеть. — Увидит, — подтверждает второй из них. Они оба разворачиваются и уходят прочь, влача наросты за спинами. Поднявшееся на горизонте грязное пятно солнца размазывает их косые тени по дороге. Авелин, всё это время не дышащая от напряжения, выдыхает. — Какие же они стрёмные! — восклицает девушка. — Твой Роуз по сравнению с ними просто милый мальчик. — Ты никогда раньше не видела больных акроидных? — удивляется Карен. Авелин отрицательно качает головой и предлагает продолжить поиски психа. Карен определяет восток и без лишних слов направляется чуть севернее от пламенеющего небосвода, в сторону временного укрытия шайки Роуза. Начинать поиски стоит именно оттуда, хоть головорезы уже, должно быть, и перешли в другое место.       Постепенно лженебо совсем посветлело, с переулков стёрлись бездноподобные тени, а скрип наростов акроидных из Феникса прекратился. Без лая и воя зверей мир показался непривычно тихим, будто погружённым в предсмертное своё мгновение. Беззвучное пространство рвал только ветер, что всё с большей силой ударял по телу, путал волосы и трепал одежду; и только цветущие плющом трупы зданий останавливали его. Авелин мрачнела с каждой пройденной улицей, будто погружаясь всё глубже в мысли. — Почему ты вдруг решила мне помочь? — осторожно поинтересовалась Карен. — Я же просила, никаких вопросов, — девушка осмотрелась. — Нас могут услышать. — Но акроидных больше нет рядом. Она всё равно не ответила и ускорилась, дабы не глядеть на Карен, только чувствовать затылком её тяжёлый, пристальный взгляд. Та продолжила гнуть свою линию: — Никакой опасности, — она чуть помолчала. — Тебя хотели повесить? Авелин вздрогнула; на медовых волосах вспыхнуло кровавое пятно солнца. — Да, хотели. Они поняли, что я оппозиционер. Думаю, давно догадывались… но больше не сомневаются, — девушка вымученно вздохнула. — А теперь я и не оппозиционер. — Я не понимаю причины. — Мне нет места там. Вот увидишь, Рейвен, оппозицию покинет много людей, — проворчала Авелин. — Раньше там было безопасно, а теперь такое ощущение, что Майер собирается пойти войной на Тройку. Это очень глупо, вот что я тебе скажу. — Это я понимаю, но почему я и Роуз? Ты же ненавидишь нас… Мы испортили тебе и твоим товарищам жизнь. Авелин скривила губы, но в ответ только лишь покачала головой, отмахнулась — мол, это ведь совсем неважно. Карен никакого доверия к ней не испытывала, но прекратила задавать подобные вопросы, приняв их бессмысленность. А когда девушка поделилась взятыми с собой запасами, она с благодарностью приняла помощь, совсем не задумываясь про чужую очевидную ненависть. Авелин большую часть времени слишком хорошо контролирует свои эмоции, даже самые беспощадные и тёмные; рядом с ней так просто забыть про реальный ход событий.       К утру следующего дня девушки добрались до бывшего временного укрытия шайки Роуза. Карен аккуратно вошла в высокое здание, осматриваясь в поисках хоть одной человеческой души, но внутри, среди перевёрнутой мебели и паутины под потолком, стояла гробовая тишь. Она прошла глубже — в комнату, где ночевал Роуз. Авелин осталась изучать каждую пылинку в коридоре, будто от этого действия был смысл. На полу Карен обнаружила лист бумаги, прижатый камнем. Ещё с порога она узнала знакомый кривой почерк с поразительным количеством ошибок в каждом слове и облегчённо выдохнула, поспешно подняв послание. На бумаге карандашом нацарапаны тёмные буквы, будто Роуз вдавливал его в лист со всех сил, чтоб вывести линии как можно ровнее. Записка гласит: «Если ты вернёшься: мы ушли на самый восток, маленькая птичка. Твои вещи у меня.» Обращение укололо болезненными воспоминаниями о тяжёлых днях, потраченных на бессмысленную жажду мести. Если бы только… Карен трясёт головой, отгоняя глупые мысли. Когда она выходит обратно в коридор, её встречает вопросительный взгляд Авелин. — Он написал, что они ушли на восток. — Это растяжимое понятие, — хмыкнула девушка. — На самый восток. Авелин помрачнела. — Там очень опасно. — Значит, туда не сунутся ни акроидные, ни люди. Пошли, — Карен кивнула в нужную сторону. Авелин колебалась, но догнала её, когда Карен, не оглядываясь, двинулась дальше по разрушенным улицам. Если отталкиваться от проведения Судного дня двадцать седьмого мая, уже, должно быть, настало лето, хоть по прохладному воздуху и сложно об этом заявить наверняка. В этих местах никогда не было особо жарких лет, но и таких холодных, как в последние годы, тоже. Солнечное тепло просачивается сквозь лженебо, всё ещё бывают тёплые ветра и дожди, но густая дымка всё равно поглощает значительную часть не только света; и приламывает не только цвета. По чёрно-белой дороге Карен вспоминается, что это, вполне вероятно, последнее её лето, и одолевают смешанные чувства. По большей части, только тоска.       Солнце село и встало за алым горизонтом несколько раз, пока девушки шли. По пути им встречалось гораздо больше мёртвых тел, чем раньше; и у гораздо больших из них находились нетронутые припасы. Они забирали всё, что находили у мертвецов. Вскоре и на руку вернулась резина чьей-то перчатки, и в кобуру приятная тяжесть оружия, и в сумку Авелин — тяжесть отвратительных на вкус консерв и бутылок будто ржавой воды. С последним, конечно, никогда и не возникало проблем, учитывая близость озера и количество людей, готовых пару раз сходить туда-обратно за достойное вознаграждение в ангаре или от отдельных групп. Впрочем, живых людей девушки не обнаружили: ни головорезов, ни акроидных, ни солдат, а уж тем более, никаких городских и членов оппозиции. Казалось, восточная часть Города совсем вымерла, осталось лишь журчание воды в глубоких трещинах в асфальте да треск перекинутых через небольшие разломы труб и плит. С порывами ветра в идиллическую тишину врывался и шелест особенного буйства сорняков и трав, и устрашающий скрип бетона верхних этажей, будто готового в любой момент обрушиться вниз. О смерти старого безропотного мира напоминала лишь общая картина: не осталось почти ни одного здания выше четырёх этажей, а когда оное удалось заприметить, Карен предложила подняться наверх и изучить местность. С тем предлогом, что, может, удастся обнаружить дым от костров или свет фонарей ближе к ночи. Авелин выразила согласие. На некоторых этажах почти полностью отсутствовал пол, потому подъём на остатки пятого давался с трудом. От верха цельной осталась лишь одна стена, на которой чудом держалась плоская бетонная плита, испещрённая прутьями и когда-то служащая потолком. Авелин предпочла подняться на неё, а Карен, страшно боясь высоты, не могла даже шевельнуться после подъёма. Голова шла кругом и сердце било по рёбрам с почти что болезненной скоростью. Когда Авелин удалось переместиться наверх, она окликнула Карен и предложила ей взглянуть в сторону севера. Та с опаской приблизилась к краю здания. Закатное солнце укрыло алым серо-зелёный Город; его лучи багровыми вспышками отражались в воде в разломах, что с такой высоты напоминали жилы. — Ты увидишь что-то через пробоины в стене? — крикнула Авелин сверху. — Посмотри в сторону озера. Это… красиво. — У нас нет времени на любование пейзажами, — скептически ответила Карен. Но всё равно подошла к широкой трещине в стене. С опаской и медленно, поскольку казалось, что каждый даже самый крохотный шаг чреват падением. Когда она коснулась краёв пробоины, её одолело волнение, тотчас исчезнувшее при взгляде на восток. Тёмное озеро слилось с горизонтной далью, точно ничто не отделяло лженеба от вод; виднелись совсем чёрные пятна — вершины утопленных зданий. Лишь размытый овал солнца с противоположной стороны небосвода периодически прорезал пелену и падал белыми и алыми пятнами на гладкую поверхность, словно на озере открывались устрашающе пустые, мёртвые глаза. Дымка лженеба, казалось, кудрявилась, как тяжёлые облака. Пред ней взмахивали крыльями голодные чёрные птицы. Карен представила тонкий полумесяц, точно след от ногтей на нежной синеве, где-то далеко за этим густым слоем яда; что-то недостижимое. От дальних стен-баррикад Города тоже ничего не осталось: они оказались на самом дне, как врата к остальным улицам, вычищенным спокойствием вод. Снова недостижимое, дивное пространство. Сосущее чувство возникло под сердцем, и Карен, качая головой, отошла; поскорее бы забыть… Порыв ветра заставил вздрогнуть. Авелин ловко слезла и указала вновь на север. — Костёр? Карен присмотрелась. — Не факт, что это Роуз, — выразила она опаску. — Проверим. Ещё спускаясь, Карен стала ощущать на себе подозрительно пристальные взгляды — и точно могла сказать, что это не Авелин и не галлюцинация. С каждым этажом ощущение усиливалось; с каждым шагом казалось, что становились всё более различимыми тяжёлые выдохи. Утробное рычание — или ей только мерещится?       Опасность, нагрянувшая из будто спящего восточного Города, прервала последующий путь. Карен не делилась подозрениями о природе окружающих звуков и тяжёлого ощущения у затылка с Авелин, а та и без слов чувствовала те же взгляды на себе; но, в отличие от безумной попутчицы, восприняла их, абсолютно реальных, со всей серьёзностью. Потому когда в неопределённом «сзади» щёлкнули оружия и послышался приглушённый лай, Авелин в полной готовности обернулась лицом к опасности, вооружённая. Карен в помутнении слабо осознавала звуки и картинки окружающего мира, но напряжения девушки ей хватило, чтоб додуматься тоже вооружиться, левой рукой. Двое белых Полуночников с аметистовыми лоскутами ткани на шее выбрались из переулка, деловито щурясь. Довольные собой, они заблаговременно присудили себе поимку преступников; Карен пренебрежительно фыркнула в ответ на их наивную самоуверенность. Авелин не выразила ни насмешки, ни испуга — только неподвижно ожидала от солдат нападения. Карен краем глаза заметила, как дрожат её руки, но стоило ей обернуться чуть больше, как она поняла, что ей, должно быть, показалось; стоило обернуться, как Полуночники выстрелили. Авелин успела толкнуть Карен в сторону, и пуля пролетела мимо; следующая точно так оказалась схоронена в асфальте. Карен скрылась за бессмысленной грудой металла на дороге, как и Авелин мгновением позже. Полуночники бесстрашно подобрались поближе; улыбка слышалась в голосе одного из них. — Больше тебе не убежать, бледная убийца. Слова прозвучали так, будто солдату не впервой её преследовать; Карен не обратила внимания — она не запоминает каждое лицо по отдельности, но группирует их в памяти по принадлежности к фракциям Города. Белые Полуночники отступили куда-то назад. Карен с удивлением выглянула и замерла на короткий миг: кислотно-зелёные поводки. Их не было наяву, но она чувствовала, как из воспоминаний выползают они, как змеи; в них впивался ногтями убийца, накручивая на запястья. Голодные звери-мутанты казались простыми бешеными псами, ибо ими и являлись — Уильям не стал бы проводить опыты над опасными крупными хищниками. Но ответственные за продолжение его экспериментов, должно быть, сочли опаску мёртвого учёного за пустой звук; а может, их совершенно не волнуют жертвы. Белый Полуночник ввёл неизвестное содержимое шприца под холку огромного пса в наморднике; тот заскулил, качая головой, стал кататься по асфальту, будто борясь с крадущейся агонией. Псина крупно задрожала и замерла, глядя в никуда. Оба Полуночника отошли подальше. Намордник сам спал с морды. Зверь поднялся на кривые лапы величаво и, низко опустив голову, приблизился к солдатам. Один из них вцепился в лоскут аметистовой ткани, второй же достал колбу с прозрачной жидкостью и помахал ею перед хищным оскалом мутанта. Зверь прижал уши к шее и с трудом отодвинулся, огляделся. Авелин жестом приказала притаиться. Псы Уильяма —Карен точно это помнит— бешено метались по всему амбару, рвали Воронов беспощадно и по неясной причине не трогали хозяина; а этот зверь, вялый и обессиленный, напоминает умирающего с каждым шагом, измученного щенка-переростка. Он шумно принюхался и двинулся в сторону девушек. Карен резким движением поднялась и выстрелила точно в череп зверя. Она сразу же обратно пригнулась. Мутант жалобно заскулил, стал озлобленно рычать, ударил себя мордой о стену, будто лишившись координации. Брызги ярко-алой крови окропили асфальт, а лица Полуночников исказило ещё большее довольство, чем прежде. Авелин не сумела и предложить бежать, как зверь взвыл, оскалился, будто безумно улыбнулся, и бросился в их сторону, брызжа ядовитой слюной. Карен успела сделать рывок вбок в самый последний момент, когда зверь врезался в груду металла с открытой пастью, с утробным рычанием и разъярённым лаем. Он принялся грызть обломки с бешенством, будто не осознавая реальность, не ориентируясь в ней. Авелин потянула в сторону с ужасом, но когда Карен не сдвинулась с места, придавленная пугающей картиной, побежала сама. Белые Полуночники выстрелили в неё, не меняя позиции; Авелин упала с кровавым пятном на боку, вновь не удержавшись на протезе. Зверя оглушил выстрел, длинная морда поднялась ко лженебу с коротким, рваным воем. Псина бросилась к Карен, глядя пустым, безжизненным взглядом в пустоту перед собой. Из мыслей остались лишь воспоминания о злополучном дне; из реальности — лишь смазанные кадры, льющееся с псовых губ безумие, пульсирующие жилы под шерстью, налитые неизвестным веществом. Карен не чувствовала, что она делает, но и без вмешательства сознания мозг справлялся с единственной поставленной целью: спастись. Авелин крикнула. Карен обернулась и ужаснулась, попятилась в сторону разъярённого пса. Тот и сам замер, как она, и обессиленный скулёж сорвался с пасти. Ей не удалось даже ощутить взгляд преследователя. Бледное свечение дня играло на прозрачной, белой коже; седые длинные волосы, собранные сзади, совсем тонкие и редкие, а серо-голубые глаза лишены характерного для акроидных алого свечения. Метка на ухе говорит о принадлежности к Фениксу. Из черепа акроидного выпирают несколько тонких камней, кожа вокруг них, совсем прозрачных, покрасневшая. Авелин переводит взгляд с акроидного на Карен, улавливая все сходства; сама же Карен смутно узнаёт его лицо, встреченное ею лишь однажды, в темноте подземной церкви культа. Когда Роуз публично отрёкся от неопровержимой, единственно верной истины Феникса… Акроидный стреляет в замеревшую псину несколько раз, она скулит, но не движется, подчиняется; умирает медленно и мучительно, истекая кровью. Член Феникса бросает Карен выразительный взгляд, переводит его на мутанта, и она, догадавшись, подбирается к зверю с карманным ножом. Облезлая шерсть тянется к одеждам. Мутант глядит сквозь Карен, на акроидного, и принимает свою долгожданную смерть с благодарностью: она добивает его, перерезав артерию на шее. Вспомнив про белых Полуночников, Карен поднимает взгляд к месту, где они стояли, но замечает лишь пятна крови, два мёртвых тела и несколько акроидных, потирающих жестокие ладони. С противоположной стороны Авелин жмётся спиной к стене здания. Акроидный поднимает на неё пистолет, но Карен вмешивается, бросаясь к ним. — Не убивай её! Акроидный анализирующим взглядом изучает обеих девушек; никакие очевидные выводы не проскальзывают на бесстрастном лице. Однако он убирает оружие в кобуру и поворачивается полностью в сторону Карен, приближается. Она не пятится и пристально вглядывается в него, будто в отражение; акроидный подходит почти вплотную, и Карен скорее подсознательно сжимает мочку уха меж указательным и средним пальцами — так в Фениксе приветствовали старших по званию. — Ты мне кого-то напоминаешь, — бросает он сухо. — Реверсивный акроидный… — вздыхает Карен и тут же злобно восклицает: — Что Феникс делают в Городе?! Акроидный делает круг вокруг неё и останавливается за спиной. Он бесцеремонно хватает за мочку уха, выискивая на ней метку Феникса. — Я не состою в вашей еб… чёртовой секте. — Но ты знаешь наши правила, — замечает акроидный. — Ответь мне на вопрос, бледная акроидная. Где Чарльз Роуз, Коронованный культом розовой Крови? Авелин вооружается, но Карен не замечает этого движения; она ничего не видит, кроме плывущих картинок и объявшей мир Бездны, в которой поблёскивают алые глаза акроидных над трупами солдат. И серо-голубые очи реверсивного акроидного из Феникса — совсем как она, как отражение в воде или на глыбе толстого льда, прозрачное и несуществующее. Он с интересом проводит ледяными пальцами по шраму на переносице, и Карен хватается за идентичные собственным руки; только уцелевшие. Нездорово бледная кожа просачивается сквозь потемнение вместе с зудящим, плотным чувством меж рёбер, необъяснимо тяжёлым. — Я не знаю. Вы ищите его? — Он задолжал нам свою жизнь, — кивает в ответ акроидный. — А тебя я узнал. Акроидный подводит её за руку к трупу зверя и прижимает ладонь в перчатке к окровавленной шее. И сам тоже ищет пальцами след от шприца, что так бессмысленно, учитывая количество наростов; но он безошибочно нащупывает. — Что они сделали с волком? — его голос кажется белым следом от луны в отражении зеркал. — Ты знаешь, что произошло в две тысячи тридцать девятом? С Воронами и… Фишером. Его прирученными собаками. В месте, откуда вы забрали вашего Коронованного. Карен чувствует сквозь перчатку, как акроидный вздрагивает полностью, вплоть до пальцев. — Этого я и боялся. Он отходит, и мир постепенно возвращается к прежним очертаниям: не слишком отчётливым, но достаточно явным для того, чтобы заметить оружие в руках Авелин и её попытку прицелиться. Карен поспешно подбегает к ней и выбивает пистолет под явное непонимание девушки. Акроидный оборачивается на них и щурится, будто подтверждая, что заметил и запомнит это действие. — У нас один Бог, бледная. Я никогда беспричинно не убью иное дитя Агонии, но твоей подруге лучше держаться подальше. Непривычно слышать подобные слова не от Роуза; Карен сдержанно кивает и толкает обескураженную Авелин дальше по дороге. Акроидные мирно удаляются обратно во тьму, и только скрип наростов на спинах некоторых из них разносится по улицам. Пройдя, как в тумане, несколько кварталов, Карен посещает мысль, что стоило забрать вещество из сумок солдат; но её тут же опровергает догадка, что его, вероятно, взяли с собой члены Феникса. Ей не даёт покоя всплывающий образ реверсивного акроидного, имя которого подзабылось, как и проведённые в культе дни. Но будоражащее ощущение осталось, совсем как тогда; сравнимое лишь с хрустальной эйфорией от близости чьей бы то ни было души. Потемнение, дрожь — это ли есть то самое чувство родства, о котором повторяет Роуз? Псих испытывает его по отношению к ней в стократной мере, как безнадёжно больной; Карен же, не ощущая его, абсолютно незначительного в близости акроидных иного от неё вида, называет родством результат простой человеческой привязанности. Но родство меж мутантами, что чувствуют друг друга клетками акроидов, есть ничто иное, как непреодолимая связь; идти против неё — то же, что и идти против собственного брата или сестры. Карен осознаёт, что никогда не испытывала к Роузу того же чувства, что описывает он, душевнобольной. Её чувство слишком человеческое, гораздо человечнее, чем акроидное родство.

***

      Воды в трещинах всё больше, а сами они всё шире и глубже; асфальт заметно прогибается под ногами, а кое-где несколько раз даже обвалился под землю. Озеро омыло почву, образовав пустые пространства под дорогой. Девушки добираются до места, где виднелся костёр, молча, и только один раз посреди пути Авелин бросила короткое: «Всё-таки ты акроидный». Не получив ответа, она замолчала. Когда перед ними предстала область полного отсутствия асфальта, пришлось брести по глубоким лужам. Тонкий столп дыма уже давно стёрся с темнеющего неба; вечерело. Возвращался ставший родным вой и лай зверей, вдали слышались и едва-едва уловимые выстрелы, в голове мысли то кричали наперебой, то в один голос — сводили с ума беспощадно. Вновь по твёрдой дороге идти трудно: мокрые ноги мёрзнут, мокрые одежды тяжелят. Смывшаяся с них кровь остаётся в каплях воды алыми разводами. Авелин хромает на протезе сильнее, чем прежде — она устала, и рана на боку досаждает; Карен почти полностью разделяет её состояние. Не зная, как долго ещё придётся идти, они всё бредут, уже абсолютно не имеют представления о направлении и не припоминают, что ищут за горизонтом. Белая собака пару раз являлась, но исчезала неуловимо быстро; а теперь замерла на обочине дальнего перекрёстка. Настигло воодушевление, тело само ускорило ходьбу, ближе к уходящему пятну солнца. Авелин с непониманием проследила за взглядом Карен, но только покачала головой. Спустя пару шагов она захотела спросить, почему убийца вдруг замерла, но, остановившись рядом у перекрёстка, скривилась, разглядывая встречного со злобой и неверием, точно припоминая всё сделанное им зло. На дороге стоял Роуз. Он улыбнулся, заприметив Карен, и сорвался в её сторону. Сама же Карен не нашла себе места, сделав шаг навстречу и вновь остолбенев от веса надоедливых мыслей. Роуз остановился рядом, выпустил радостный смешок и воскликнул: — Ты жива! Конечно, я знал, что ты жива, это же ты… Но ты здесь. В сердцах Роуз едва заметно развёл руки и самую малость приблизился; Карен, сама не зная причины, испытала прилив отвращения и попятилась, не приняв объятий. Радость психа померкла, но он быстро взял себя в руки: резко переменился в лице, с непроницаемо холодным и ленивым видом приосанившись. Роуз разглядел напряжённый силуэт Авелин. Она не спускала с него ненавидящего взгляда, было заметно, как сжимала челюсти до боли в висках. Карен думалось, что оба затеют драку насмерть, но, к её удивлению, Авелин обессиленно выдохнула и приветственно кивнула поражённому Роузу. — Слушайте… как так вышло? — спросил он, переводя взгляд с одной на другую. — Тебе ли не знать, что теперь происходит в оппозиции, — ядовито прошипела Авелин. Она прошла вперёд, в сторону, откуда явился псих, и остановилась, ожидая, когда остальные укажут направление к укрытию. Но Роуз, подойдя, осторожно положил руку ей на плечо. — Извини меня за всё, пожалуйста, — виновато попросил он. — На больных не обижаются, — Авелин ответила пренебрежительно. Роуз кивнул ей с благодарностью и повёл девушек за собой, к новому укрытию его шайки. Карен разглядывала его несколько удивлённо, уловив нечто новое: псих никогда раньше не просил прощения, поскольку, как ей всегда казалось, не испытывал вины. Или только не проявлял её внешне, носил сотни масок, не разбираясь в их материалах: кожа или металл, стекло или яд и мрамор? Карен думается, что тогда, за складами, Роуз снова был прав, как и сотни раз прежде: никто его не знает, даже он сам. После нескольких быстрых мыслей Карен приближается к психу и спрашивает: — А где Эрик? Авелин напрягается, а Роуз, не оборачиваясь, отвечает: — Вернулся. А что? — Посмотри на меня. Псих опускает только безразличный чёрный взгляд. — Он напал на меня. Попытался убить. Слышишь, Роуз? Он хотел меня пристрелить! Карен в поиске подтверждения обернулась на Авелин, но та только опустила взгляд в землю. Она попыталась найти другое доказательство и продолжила: — Я видела, уже давно, как Эрик заключил с белыми Полуночниками сделку! Они отдали ему, должно быть, припасы взамен на… что-то. Роуз оставался непроницательным, но нахмурился, о чём-то размышляя. Авелин двинулась чуть вперёд, не желая участвовать в диалоге. Карен вцепилась в воротник психа и потянула на себя, прося его о вере в слова. — Роуз! — воскликнула она. — Клянусь, я не вру. Клянусь! Роуз легко улыбнулся и обхватил тёплой ладонью сжатые на воротнике пальцы. — Я догадывался. По большей части, по твоим реакциям на любое действие Эрика. Вернёмся и поговорим с ним. В последнем предложении проскользнуло нечто устрашающе кровожадное. Карен кивнула, с первого слова осознавая, что Эрику не поздоровится, когда всплывёт правда. Впрочем, он заслуживает плату за всю свою жестокость. Она попыталась отойти подальше, на безопасное расстояние, но Роуз не выпустил из хватки руку — снова по причине, которую никто, кроме него, не поймёт, будь то чувство упомянутого ранее акроидного родства или простое безумие, сиюмитная прихоть больного мозга, нежелание оставаться наедине со своими мыслями, без оплота в материальном мире. На смущение Карен он вопросительно склонил голову набок, и она, вздохнув, поддалась теплу в груди и сама вцепилась в ладонь психа, игнорируя боль от вырванного ногтя на мизинце. По дороге Роуз расспрашивал и про оппозицию, и про исчезнувший протез, и просил подробностей про Эрика. Меж каждым сказанным им словом скользила угроза, опасность, сдерживаемые злость и безумие — он точно устроит конфликт, когда вернётся, или вовсе убьёт Эрика. Авелин весь их путь с подозрением оглядывалась на сплетённые вместе пальцы акроидных, но молчала, только внимательно вслушивалась в каждый брошенный ими смысл.

***

      Новое укрытие находится на той же широте, что и лаборатории, потому пришлось переправляться через особенно глубокие разломы и подниматься по образовавшемуся даже на востоке обрыву. Авелин с каждой пройденной милей замедлялась, с опаской оглядывалась и что-то выискивала, совсем как в первую встречу. Карен списывала её поведение на усталость и нежелание продолжать дорогу, а Роуз из недоверия не позволял девушкам идти рядом и всё бросал беспощадно проницательные взгляды на Авелин, выискивая сжатое в её руках оружие. Но обнаруживал его отсутствие. Постепенно дорога кончалась, и Роуз подбодрился; или злость, жажда расправы особенно кроваво заиграли в нём. Вопреки его словам, вблизи не видно никого из головорезов; точно так, как и не слышно ничьих голосов или шагов. Только знакомое рычание терзает ночной воздух, пахнущий летней влагой. Карен оглядывается на Авелин, желая убедиться, что ей не мерещится, но девушка точно так напряжена, слишком увлечена поиском фигур в чёрном мраке. Непроглядная тьма — такая, что даже тени сливаются с ней. Карен начинает спотыкаться о каждый мельчайший камешек, то ли от усталости, то ли от рассеянности и абсолютной темени. Роуз преграждает дорогу рукой, вслушиваясь. Он опускает напуганный взгляд на Карен, но слова не разрезают прохладный ночной воздух; его режут ударившие по ним белые лучи света, рёв псов и выстрелы у самых ног. Карен прекращает различать лженебо от земли, право от лева, а лучи бьют со всех сторон; а ещё режут, рвут, дезориентируют. Вместе с ними вспыхивают и невнятные пятна перед глазами, и слышатся звуки: вороны кричат о смерти, звери исступлённо рычат, люди о чём-то шепчут из теней, злые, бранные слова. Нельзя сказать, что из поступающей информации существует наяву, только одно можно: Роуз прижимает к себе, тёплый и живой, и куда-то оттаскивает. Карен плетётся за ним, совершенно потерянная. Её легко ударяют по лицу, приводя в чувства. — Я видел тебя, Роуз! Выходи! — смеётся Эрик из ниоткуда. Свет прекращает мерцать: люди держат фонари в руках ровно, красят весь мир в предсмертно-белый. Звери за их спинами не движутся, как кристальные изваяния. На плечах солдат белые повязки. Из окон выглядывают и знакомые лица головорезов, тоже с фонариками; выглядывают — и глядят виновато, но иные с довольством. Эрик приказывает Полуночникам вколоть в зверей вещество, и они послушно выполняют просьбу. Карен чувствует, как Роуз, вместе с ней спрятавшись в здании, прижимается сзади, весь дрожит от злости, от досады — это настолько очевидный исход, что ему незачем жалеть. Но псих, несмотря на понимание этого, всё равно скрипит зубами. Звери сходят с ума так же, как и ранее. С той только разницей, что солдаты сами ранят их, и приказывают броситься в сторону улицы, где скрылись акроидные. Роуз не может подать в темноте никаких знаков, как не может и что-либо сказать, потому тянет Карен в сторону выхода. Но стоит им оказаться на улице, как на них ложится предательски яркий белый свет, вновь слепящий. Звери бросаются в сторону помеченных свечением людей: широко раскрытые, безумные глаза, острые клыки поблёскивают, дыхание быстрое и рваное. Покрытые кристаллами лапы с характерным звуком ударяются об асфальт, приближаясь. Роуз обнажает кинжал и прячет Карен за собой. Она и сама вооружается единственной рукой. Но выключается свет. Голодные звери принюхиваются шумно, яростно и приближаются безудержно — их не остановит ни тьма, ни вода в трещинах в асфальте, ни ветер. Карен цепляется за рукав Роуза и предлагает ему спасаться бегством, но он не движется и, кажется, испуганно оглядывается. Первое мгновение она не понимает, но почти сразу и сама улавливает приближение подобных им. Срабатывает не только тяжёлое, почти мистическое ощущение близости акроидных, но и органы чувств: Карен слышит отдалённый скрип наростов и шаги, чувствует кровавое амбре, что становится всё явнее. Они с Роузом пятятся, звери замедляются, также ощущая иных акроидных, но не прекращают движение в сторону жертв. Улавливая промедление, солдаты вооружаются и даже успевают несколько раз выстрелить в никуда перед тем, как их пронзает насквозь лезвиями, пулями и умышленно заострёнными наростами на телах. Акроидные из Феникса включают выброшенные на асфальт лампы. Эрик сбегает, хромая и прижимая раненую руку к телу, со своей ожесточённо-чёрной тенью. Перед этим бросает на Роуза уничижительный взгляд: с вызовом, с ненавистью, как будто с расплатой за всю причинённую ему боль. Блеск злобных глаз; прыжок зверя прерывает удар акроидного по нему. Карен только сейчас осознаёт, что Авелин нет рядом, и оглядывается в поиске её. Бессмысленно: вдали до одури темно, а здесь до боли ярко, от контуров мира остаются лишь выбеленные пятна, дрожащие и мелькающие. Звери противятся себеподобным, встают на дыбы, щёлкают пастями. Опрокинутые лампы катятся по асфальту, раскрашивают мир эпизодично вспыхивающим белым светом, а тени бьются в предсмертных судорогах на стенах зданий и на дорогах, на лицах и на телах. Один из зверей вцепляется в тело акроидного, остальные принимаются защищать собрата. В груди всё сжимается — собственное отражение приближается, добивает зверя, с которым борется (или лишь обороняется) Роуз. Пёс в последний раз выдыхает, истекая кровью. Карен пятится, но врезается в кого-то. Она оборачивается с опаской, с ужасом. И замечает Авелин. Девушка кивает за спину, предлагая поскорее скрыться. Роуз подбегает к ним, смотрит безумно, дрожит, не смея оглядываться на существо, что пошло за ним. Реверсивный акроидный хлопает психа по спине, тот жмурится то ли от боли, то ли от робости пред этой частью прошлого, как и пред любой другой. Акроидный подталкивает их всех в сторону. Авелин первая срывается с места. Шокированного Роуза Карен приходится едва ли не тащить на себе; с трудом, на негнущихся ногах брести вперёд, цепляясь за силуэт реверсивного акроидного и за ощущение, что неумолимо тянет ближе к нему и к его болезни. Большая часть украденных таблеток вернулась в руки лабораторий, и только содержимое сумки Роуза осталось с ними. Карен вспоминается строчка в записке о том, что её вещи псих забрал с собой в новое укрытие: рюкзак со старым блокнотом, как единственное воспоминание о прошлом, и, что хуже того, драгоценный револьвер.       Акроидный приводит их к небольшому трёхкомнатному зданию; внутри горит бледный, прозрачный свет от настенного фонаря. Авелин единственная с сомнением встаёт на пороге, но увидев, как легко в коридор ввалились остальные, и сама входит. Карен сбросила Роуза с плеча на пол. Он невнятно что-то простонал, прикрывая лицо руками, и только в слабом освещении фонаря Карен заметила, что его предплечье прокусил зверь. Тёмно-малиновая кровь пропитала и её собственную одежду. Реверсивный акроидный кивнул вглубь здания и потащил Роуза по полу к противоположной стене. Псих резко пришёл в себя на полпути и неистово забрыкался, будто его убивают; он перевернулся на четвереньки и отполз, как испуганный зверёк, врезался в стену, с её помощью постарался подняться, но пальцы проскользнули по гладкой поверхности вниз. Акроидный сделал попытку подойти, а Роуз толкнул его ногой. Тогда Карен осторожно приблизилась, назвав его несколько раз по имени. Роуз закрыл лицо руками, пытаясь справиться с паникой. — Сильвер! — яростно, с горечью воскликнул он, обращаясь к акроидному. — Какого чёрта ты здесь забыл?! Псих вскочил на ноги и приблизился к нему, но тому хватило лишь выставить вперёд руку, чтобы Роуз остановился. Карен подошла и оттянула разъярённого психа подальше. — Тебя зовут Сильвер? — спросила Авелин. Акроидный отрицательно покачал головой. — Меня так называют. Но имени у меня нет. Авелин вопросительно хмыкнула, а Роуз, наблюдая за ними, залился нездоровым смехом. — Не удивляйся, Авелин! У акроидных из Феникса нет ни имён, ни пола — у них ничего нет, кроме своей веры в наглую ложь! — Роуз попытался вновь наброситься на акроидного, но Карен удержала его. — Бледная убийца, поругайся на него матом вместо меня! — Успокойся, — отрезала она. Авелин встала меж всеми присутствующими и спросила серьёзно: — Я не пойму: вы все, были или есть, из Феникса? — Не совсем. Меня хотели принести в жертву, — невесело ответила Карен. Сильвер приосанился. — Должны были. Но Коронованный поклялся, что отдаст свою жизнь. А после так нагло оскорбил Посредника и сбежал! — он злостно сощурился. — Ты должен Фениксу свою жизнь! — Я должен жизнь своему Богу! — крикнул Роуз. — Ни тебе, ни Посреднику, ни кому-то ещё. И я отдам жизнь, когда придёт время, поверь, Сильвер. — Какое время? — Время умирать, — процедил псих и устало качнул головой. — А сейчас время, если никто не против, передохнуть. Авелин пробормотала что-то нелестное, что акроидные часто слышат в свой адрес, и скрылась за дверным проёмом. Сильвер обессиленно приземлился на пол. Роуз, вздохнув, сел у другой стены. Карен помедлила, но осторожно расположилась рядом с Сильвером, вновь ощущая странное, тяжёлое и зудящее чувство под рёбрами. Оно вспышками или пульсациями зарождается внутри и расползается по всему телу, как смертельный яд. Сильвер заинтересованно склонил голову, когда Карен подсела ещё ближе. Глядя ему в глаза пристально, безотрывно, почти без расстояния меж телами, ей кружит голову; мозг отказывается принимать существование материального, живого, дышащего отражения, будто сотканного из осколков льда. Карен кладёт руку Сильверу на грудь, пытаясь убедиться в том, что он реальный. Ей отчего-то кажется, что он, как акроидный её же вида, досконально улавливает все тонкости её нынешнего состояния, этого очередного помутнения, предшествующего безумию. Опять мир покрывается, как мурашками, Бездной, и только гладкая бледная кожа остаётся пятнами в густой черноте. Карен поглаживает почти прозрачную шею абсолютно холодного Сильвера и сомневается в следующих словах только той своей частью, что совершенно разумна; а в нынешнем помутнении ею руководит подсознание. — Ты не мог бы раздеться? Роуз давится воздухом в другом углу комнаты, но, поймав на себе недоуменный взгляд Карен, безразлично закатывает глаза. Однако, когда Сильвер беззастенчиво снимает с себя рубашку, псих не выдерживает и покидает здание. Карен разворачивает акроидного спиной к себе и, как ей и думалось, замечает шрамы вдоль позвоночника, совсем как у Роуза. Она с интересом, в полубезумном порыве полностью ложится на спину Сильвера и спрашивает шёпотом, наклонившись над ухом: — Что произойдёт, если нарост образуется над сердцем? — Если без вмешательства, то скорая смерть. Очень скорая. Максимум месяц или два, — отвечает он так же тихо. — Даже если принимать таблетки? И если не слишком глубоко? — Акроиды растут в обе стороны, глубина не имеет значения. А таблетки Феникс не одобряют. — Но они помогут? — Едва ли. Таблетки только заглушают голос Бога, — с серьёзным видом объясняет Сильвер. Карен разворачивает его за подбородок к себе, пока мир трещит и расходится по швам. Сознание упорно убеждает в том, что акроидного перед ней не существует, но, не в силах сломить реальность, покидает тело. А сам же Сильвер дышит, осязается сквозь одежду животом, прижатым к голой спине акроидного, пахнет кровью и даже имеет вкус — Карен легко прижимается к мягким губам своими, ощущая трепет. То же самое, что целовать собственное отражение — только что зеркала, что лёд безжизненно холодные, а губы живого существа тёплые и налитые кровью. Карен довольно о чём-то мычит сквозь поцелуй с отражением, а Сильвер только лениво приоткрывает рот. Кажется, он совсем не против — ему абсолютно безразлично, что Карен сделает, как и человеку безразлично, куда упадёт его тень. Скрипит дверь, слышатся шаги. Раздражённые пальцы болезненно впиваются в плечи и тянут Карен в сторону. Она лениво поднимает глаза на Роуза, неожиданно обиженного. Он ревностно щурится, бросая на Сильвера взгляды. — Я серьёзно, ты не видишь, в каком она состоянии? — бранит его псих. — Боже. Роуз уволакивает расслабленную Карен в одну из комнат, где спрашивает: — Не хочешь выпить таблетки, пока тебе совсем не снесло крышу? — Я в порядке. Карен показательно встаёт на ноги, твёрдо и уверенно, пусть голову и кружит с неистовой силой, а шум внутри черепа неизменно возрастает и вновь затихает, как всполохи пламени. Она разводит в стороны руки и вопрошающе хмыкает в ответ на задумчивый взгляд психа. Он пожимает плечами и бросает короткое «как хочешь», но, судя по прикрытым нижним векам, фраза должна была иметь продолжение, обидное и обиженное. Карен в порыве смелости прижимает пальцы к твёрдой области под ключицей и над сердцем — смертельно близко. Роуз отшатывается, напуганный, и пятится до самой стены, качая головой. И хотя он ничего не говорит, его виноватый и отчаянный взгляд отвечает гораздо очевиднее всяк слов. Он умирает. Как и сказал Сильвер: непозволительно скорая смерть. Карен скрещивает руки на груди, пытаясь отгородиться от этой истины. Роуз улавливает её отстранённость и, скрипя зубами, приземляется где-то в углу, обнимает себя за плечи. — Роуз… — Не надо, Карен. Просто не надо. Она набирает воздуха в грудь и бросает, плохо скрывая горечь: — Я про Яна… Я думала, когда мы вернёмся, мы вызволим его из оппозиции. — Его поймали вместе с тобой? — Да. Но вдвоём у нас не выйдет пойти за ним. А теперь нужно и пробраться обратно в укрытие за моим револьвером. — И что мне сделать? — фыркнул Роуз. — Я помогаю тебе в твоих наивных делах, потому что пока что не могу сделать то, что должен. Тебе надо — ты и придумывай планы, а меня это не интересует, пока не касается ни наших смертей, ни Бога. Зови меня, когда понадобится приступить к делу. Он выразительно кивнул в сторону дверей. Когда Карен не двинулась с места, Роуз демонстративно достал кинжал, провёл по острию пальцем. Она попыталась ещё что-то сказать, но обиженный без видимой для неё причины псих остался холодным, пригрозил ей лезвием. Все его слова про родство на деле ограничивались поддержанием чужой жизни и склонением к вере в Бога — все акроидные абсолютно одинаковые. Роуз даже не догадывается, как он похож на членов Феникса, которым противопоставляет себя, руководствуясь лишь бредовыми идеями. Карен больше не может ни думать про него, ни находиться рядом, как никогда прежде осознавая, что Роуз живой мертвец. Когда она покинула комнату, в просторном коридоре её остановил Сильвер. Смотреть на него невыносимо сложно, больной организм мечется и сходит с ума; взгляд упирается куда-то в сторону, в пол. Акроидный протягивает обрывок бумаги с аккуратным почерком. «Я вернусь к утру, Рейвен,» — выведены округлые буквы. — Это от Авелин? Куда она ушла? — интересуется Карен. — Я не видел её. Нашёл записку, — отвечает Сильвер. — И ещё… Коронованный должен вернуться в Феникс до утра. — Он никуда не уйдёт. Делайте в Городе то, что должны, и проваливайте обратно. — Ты ничего не знаешь, — вздыхает Сильвер. — Это к лучшему. Я уйду, но это ничего не поменяет. Он выключает лёгким движением фонарь на стене и забирает его с собой. Погружённое во мрак здание пахнет пылью, а лёгкие шаги акроидного удаляются неумолимо быстро, как вспышки света, достигающие горизонта и дальше. Гробовая тишина царствует на ближайших улицах Города, и только полумёртвый Роуз о чём-то бормочет в соседней комнате.       К раннему утру, на бледно-жёлтом, смердящем кровью рассвете, действительно возвращается Авелин. Её заметно трясёт и тошнит, но она игнорирует собственное состояние, когда вваливается в здание и громким, взбудораженным голосом предлагает Карен план по вызволению Яна с участием себя и Кевина. На тот момент она не задумывается о том, почему девушке понадобилось спасать его, если эта тема не поднималась; Карен списывает её осведомлённость на то, что она могла услышать пару случайно брошенных в бреду фраз. Авелин доказывает, что им стоит оставить Роуза, а Карен, оглядываясь в сторону комнаты, где он всё ещё спит, горячо протестует. На вопросы девушки она не отвечает, ибо прислушивается к окружающему миру, улавливая в воздухе странный, необъяснимо терпкий аромат. Под вопрошающий взгляд Авелин Карен подходит к двери с целью разбудить психа, но стоит ей занести над ручкой ладонь, как её ударяет настойчивым ощущением нереальности происходящего; подобное чувствуешь, оказываясь в ситуации, которую мозг отказывается принимать. Бледные белые вспышки мерцают по краям зрения, не собираясь в образы. Карен с усиливающейся паникой открывает дверь и врывается внутрь, страшась того, что ей предстоит увидеть. Страшась всего безумия и, что хуже того, отчаяния Чарли. Тёмно-малиновая кровь расползается по полу ветвистым узором, будто повторение формы жил — пропитавший дерево смертельный яд, он бьёт по мозгу ответными его пульсациями. Капельки более не стучат по черепу — они ударяются о твёрдую поверхность вовне, стекая со стены. Стена: пустая и грязная, огромное белое полотно для отчаянной молитвы, как для единственного спасения от прошлого и от самого себя. Знакомые символы, видимые во снах задолго до попадания в Феникс; символы со старинных листов из детства, символы, которыми раскрашивали стены больные безумцы в культе кровью их Коронованного. «Агония, даруй свободу, покой и прощение» Конечно, последние три слова молитвы характеризуют единственный процесс: смерть. За агонией следует смерть.