Убей Лженебесного

      Вариантов плана возникало множество: от тихого проникновения в оппозицию до беззастенчивого нападения на ангар. Развивая их, и Карен, и Роуз находили недостатки, слишком мутные и неподвластные им моменты и банально сложные в исполнении детали. Постепенно они оба подходили к выводу, что без необходимых связей им не удастся похитить Авелин, а с нынешними отношениями с ней и оппозицией не выйдет и мирно связаться с девушкой ни напрямую, ни через кого-то уже знакомого. Карен понимает, что сама загнала себя в нынешнюю роль лживой убийцы, в этот тупик, а Роуза репутация никогда и не волновала: иногда ей и вовсе кажется, что он умышленно допускает столько жестокости. Не из-за постоянного его бреда про человечность, а из собственной неутолимой жажды крови. В светлой комнате, где пахнет пылью и маем за разбитым окном, идентично светлые идеи не посещали голову, и отчаяние росло беспощадно быстро. Карен знала, что пятью минутами позже она согласилась бы на безумие, но, предотвращая неизбежное, вместе со скрипом двери к ним с Роузом вошёл Эрик. Она тотчас сузила глаза до тоненьких щёлочек, с явным подозрением рассматривая каждый его жест; и даже не замечая, что с тем же подозрением на парня смотрит и псих. Эрик честно признался, что услышал их разговоры по поводу похищения Авелин —их затруднительно не услышать— и добавил, что может кое-что сделать, дабы помочь им. На вопросительный и недоверчивый взгляд Карен парень блеснул грязно-янтарными глазами и ответил коротко: — Я кое-кого знаю. К её удивлению, Роуз не стал его допрашивать, только растянулся в надменной ухмылке и бросил весёлое «валяй». Эрик кивнул ему с напускной торжественностью и вышел, не оборачиваясь к ним спиной. Нечто хитрое и неизменно жестокое пропитало всю его фигуру, пустило корни так глубоко в плоть. Карен чувствует, как рвутся ниточки их истории каждый раз, когда они позволяют Эрику вмешиваться в их планы. Она не может сказать, разделяет ли Роуз её опасения, как не может и рассказать ему про подозрительную сцену меж парнем и белыми Полуночниками. Теперь уже слишком поздно, теперь эта информация может сыграть на руку, но только в случае, если останется неозвученной. Роуз мирно выглянул в разбитое окно, и белый свет очертил контуры его лица, прошёлся по ресницам и губам, по глубоким шрамам. Сияние сквозь слой лженеба стало ослепительно ярким, как будто солнце выжгло всё, что находится выше тёмной дымки; и в этом освещении волосы Роуза тоже засияли почти что малиновым, точно по ним пустили электрические разряды. Карен смотрит сквозь него и где-то за рёбрами возникает то, что псих всегда упоминал, и то, чего она всегда боялась: слабое ощущение родства.       Днями позже, когда никто не ждал, к ним во временное укрытие вернулся исчезнувший после своего предложения Эрик. Остальные головорезы, встретив его, возмутились и напряглись — их вздохи были слышны даже сквозь стены полуразрушенного здания. Карен возвратилась с небольшой разведки чуть позже, чем парень, и, только войдя внутрь, на мгновение замерла в дверях. Эрик приволок Авелин. Девушка лежала на полу без сознания, с пятнышком крови у приоткрытых губ. Роуз возвышался над Эриком, о чём-то яростно шепча, но Карен не улавливала слов. Когда она приблизилась, псих отпрянул от парня и, осторожно подняв Авелин, унёс её в соседнее небольшое здание, связывать. Эрик глядел в его сторону с вызовом, а когда к нему обратилась Карен, хитро ухмыльнулся; и что-то в этой ухмылке оставалось безумное, напоминающее ей Роуза. На вопрос о случившемся он ответил так же коротко, как и днями раньше: — Кое-кто мне помог. Карен отвела его подальше от лишних ушей и спросила с нескрываемым недоверием: — Кого ты имеешь ввиду? — Можешь не беспокоиться. Не только ведь тебе и Роузу хранить секреты, — сказал Эрик язвительно. — Я ничем не хуже. — Тебе лучше не делать глупостей, — она сощурилась. — Или мне придётся позаботиться об этом. Поразмыслив недолгие пару секунд, Карен решила пока что не упоминать тот факт, что она невольно стала свидетелем связи меж парнем и белыми Полуночниками; зная его, она почти уверена, что Эрик не ограничился обменом информацией или материалами. Да и рассматривая, каким ядовито-жёлтым вспыхивает его взгляд, сколько змеиного яда сокрылось в дрожащей натянутой улыбке, Карен лишь убеждается в правоте. — Не угрожай мне, Рейвен. Твоих опасений мало для того, чтобы со мной что-либо произошло, — Эрик развернулся. — Последнее слово в этой шайке пока что за Роузом. А Роуз не против. Карен с тяжёлым осадком на душе вернулась в здание, по дороге поймав на себе мрачный взгляд Мари. В девушке затаилась если не ненависть, то обида; хоть смерть Кью и была несчастным случаем, в отличие от многих других. Как будто в ответ на мысли, картинка перед глазами пару раз потемнела, и в этих чёрных вспышках в дверном проёме явился на ничтожный миг силуэт. Карен отмахнулась от блёклой галлюцинации, и её одолело лёгкое головокружение, вызывающее слабую тошноту. Пол протяжно скрипнул под ногами, когда она вошла в просторную комнату, где Роуз всё ещё тщился связать Авелин. Он даже не поднял сосредоточенного взгляда, только кивнул, точно в знак приветствия. — Почему ты веришь Эрику? — спросила Карен, сдвинув психа с места. Она самостоятельно связала Авелин расслабленные руки за спиной и прикрепила второй конец верёвки к ножке стола. Девушка не приходила в сознание, но хмурилась сквозь пелену беспросветной тьмы. — От него есть польза, — хмыкнул в ответ Роуз, рассматривая узел с любопытством. — Даже несмотря на состояние руки. — Ты знаешь, к чему твоё отношение к нему приведёт? — Милая, мы всё равно придём к этому, независимо от того, как поступает Эрик, — он кивнул, точно подтверждая собственные слова. — Это справедливо. Карен только захотела возразить, но Авелин глубоко вдохнула и в следующее же мгновение попыталась вскочить на ноги. Верёвка натянулась, не позволив ей сделать это. Девушка обескураженно огляделась, а, заметив два тёмных силуэта, долго вглядывалась в них, после чего сжала от ненависти зубы. Карен первая приблизилась к ней и, проверив прочность узла, снисходительно хлопнула по плечу; Авелин почти вцепилась в руку зубами, но вовремя вспомнила, что у убийцы металлический протез. Она зажмурилась, как будто пытаясь сдержать слёзы, и Карен всего на один удар сердца стало её жаль. — Что вам от меня надо? — враждебно процедила девушка. — Ты радиотехник в ангаре, — не церемонясь, подвела Карен. — Правильно? Авелин промолчала. Роуз стоял за спиной неподвижно, не спуская устрашающе пристального взгляда с девушки, а Карен старалась выглядеть дружелюбно-безразличной, хоть выражение лица и оставалось таким же холодным, как и всегда. — Проведи меня в ангар. К радиовышке. Свяжи с Бертрамом Радклиффом. Я уверена, это возможно. — Конечно, — фыркнула Авелин с пренебрежением, но голос дрогнул. — А ещё тебя услышат все лаборатории. — Так будет даже лучше. Она открыла было рот, но замолчала, перед этим вздрогнув, будто нечто осознав. Карен повторила просьбу и спросила, согласна ли Авелин сотрудничать, хоть и понимая, что девушка так просто не согласится. Чего и следовало ожидать, она промолчала. Когда ей пригрозил расправой Роуз, Авелин опустила помутневший взгляд в пол, всё ещё молча. Карен показалось, она снова пытается не дать волю слезам; но Авелин не тот человек, который позволяет эмоциям брать вверх, в частности, в критической для неё ситуации, как нынешняя. Как очевидный ответ, в дверях возник Эрик. Карен не подала виду, что ощутила его присутствие, а Роуз слишком увлечён угрозами; сам же Эрик наблюдает за ними с насмешкой. Когда он ступил внутрь, Карен обернулась, встретившись к ним лицом к лицу, угрожающе близко. Она сузила безразлично-серые глаза, и парень ответил такой же беспощадной неприязнью, только в своей манере — ухмыльнувшись. Роуз приблизился к ним, бросил Эрику: — О чём мы говорили? Давай, приноси пользу, — и кивнул в сторону Авелин. Парень с излишней манерностью пожал плечами и впился в неё взглядом. Карен ощутила всеобщее напряжение и предвкушение Эрика; ощутила страх Авелин. Быстрее, чем она успела бы поинтересоваться, что происходит, Роуз подтолкнул её к выходу. Он закрыл за собой дверь необычайно для него плотно, а Карен вывел из здания, приговаривая, что им очень нужно отойти. Однако, вернувшись в укрытие, Роуз не нашёл ничего лучше, кроме как спросить, что они собираются делать с загадочным листом архивов и мистером Радклиффом — они это обсуждали сотни раз. Карен не глупая: она поняла, что Роуз пытается занять её время. Бросая напряжённые взгляды то в сторону небольшого здания, то на психа, Карен заметила, что в его сжимающих одежды раненых пальцах заискрилась вина, а в широко открытых глазах — необъяснимо ревностная преданность, как у голодного, злого пса. Она покосилась в сторону, ощущая вставшее комом в горле напряжение. Роуз резко дёрнулся вперёд и, пытаясь звучать успокаивающе, озлобленно прорычал: — С тобой ничего не случится! Он прокашлялся и добавил: — Всё будет хорошо, Карен. Просто верь мне. Ты будешь в порядке. Ничего не бойся. — А Авелин? — Ничего не бойся, Боже, — псих повторил. Карен со слабым пониманием отшатнулась в сторону, подальше, где под неутомимым надзором Роуза просидела несколько часов.

***

      Одного только слова Авелин хватило, чтоб активисты из ангара прекратили попытки снять с Карен капюшон. Девушка с поразительным спокойствием, крайне элегантно осудила их, и люди, с сомнением покосившись на неизвестный силуэт, ушли восвояси. Ощущения безопасности всё равно не возникало, всё равно на них направлено слишком много взглядов, слишком тёмные тени в углах и под крышей; слишком громкий гул генераторов, слишком яростные мысли. Авелин подтолкнула к лестнице у стены, и Карен, опасливо оглядываясь, поднялась наверх. Девушка последовала за ней, часто останавливаясь и будто дрожа. Наверху, над крышей ангара, расположена небольшая будка со сложной на первый взгляд аппаратурой. Авелин приземлилась на табурет и опустила лицо в ладони, пытаясь совладать с собой. Карен так и не смогла собрать цельную картину случившегося — девушка умело скрывает детали утреннего происшествия, а её сдерживаемой истерики мало для понимания. Возникающие предположения не сулят ничего хорошего. Авелин на полусогнутых ногах навалилась на аппаратуру, шрамированные руки ловко заиграли на ней, как на музыкальном инструменте, но, то и дело, вздрагивали, как подстреленные. Карен молча наблюдала за ней, всё пытаясь уловить ускользающий ответ, иногда кое-что спрашивая, но девушка упорно игнорировала её присутствие. Только спустя десяток минут она обернулась и, не глядя в глаза, озвучила план ослабшим голосом: — Я сделаю вид, что передаю сообщение мистера Лэйна. Толкни меня и перехвати микрофон, чтобы это выглядело реалистично. Назад я тебя выведу. Авелин куда-то нажала, и громоздкая аппаратура зашипела. Девушка схватилась за микрофон, безразличным, механическим голосом бросила в него: — Двадцать второе мая. Южный ангар. Сообщается: Роберт Лэйн приказал… Авелин перевела на Карен выжидающий взгляд. — …лабораториям… Она спохватилась и толкнула девушку в сторону, чуть сильнее, чем требовалось. Авелин оказалась на полу, вскрикнув, и мелко задрожала, снова пряча в руках лицо. Девушка не спешила подниматься, словно у неё совсем не осталось сил; она сжала ноги друг с другом и зажмурилась. Карен оказалась полностью вовлечена в свои же слова, в холодный микрофон в руке, в тихое шипение аппаратуры и мигание лампочек на ней. Она представляла, как мистер Радклифф постарается не выдать удивления, услышав это; как Ян, если он окажется у радио, хмыкнет, мысленно поражаясь, что безумцам удалось зайти так далеко, попасть в самую гущу событий. Карен не сдерживала жуткой улыбки и ядовито щурилась, наслаждаясь каждым сказанным словом и чувствуя наконец власть над происходящим. — Надо же, сообщение от мистера Лэйна отменяется. Говорит… бледная убийца, пресловутая Рейвен, — она выпустила смешок и приблизилась к микрофону почти вплотную, с яростью. — Я хочу, чтобы это услышал мистер Радклифф, ясно? Я хочу, чтобы он знал, что я нашла ебаный лист архивов. Как тебе такая новость, ублюдок? У вас у всех никогда не получится ни поймать, ни остановить меня, а я зайду так далеко, как только потребуется. Я требую встречи с вашим Бертрамом и, поверь, ублюдок, я отдам тебе лист. Мне он ни к чему. Но только если получу то, что я просила. Авелин оказалась за спиной, мертвенно спокойная, и вопросительно кивнула. Карен выразила согласие, и девушка что-то переключила. Загорелись другие лампочки, и Авелин тихо объяснила, что, если кто-то доберётся до радиовышки в лабораториях, они получат ответ сейчас же. Он действительно последовал, незнакомый голос ответил: — …Мистер Радклифф будет осведомлён… За спиной говорящего кто-то обошёлся с дверью насильственно, и раздался писк, будто микрофон уронили. Возмущённый голос затих, и его заменил смутно знакомый, запыхавшийся. Карен снова ухмыльнулась, зная, кому он принадлежит; ухмыльнулась сквозь ненависть, поскольку перед глазами вспыхнули цветными картинками дни её заточения в лабораториях. — Двадцать седьмое мая, — Ян выдохнул в микрофон, задыхаясь от длительного бега. — Полдень, северный Город; у здания, где ты спрятала кое-чьё больное тело. Внутри всё холодеет. — Это было до последнего землетрясения. Припоминаешь? Труп не вместился полностью. Сердце будто тяжелеет, камнем проходит по нутру, тянет всё тело к полу. Связь резко обрывается. Чёрная тень хватает за ногу и тщится повалить материальное, живое тело Карен, однако она остаётся недвижимой, как сломленное штормом изваяние. Чёрная тень — её лоскуты сотканы из враных перьев, её глаза пускают клубы дыма, а столь близкое существование издаёт тихий гул, точно человеческие крики, перемешанные с хрипом воронов; чёрная тень, убившая Уильяма и Ванессу. Карен не находит сил шевельнуться, повторяя услышанные слова, а когда реальность с прежней силой надавливает на сознание, она улавливает голоса снизу; и голос Авелин, там же, убеждающий людей, что всё в порядке. Карен не паникует и не теряется. Ответ находится сам, реакция происходит сама собой, точный план рождается из самого себя, а все необходимые для него навыки обостряются, как в предсмертное мгновение. Вслушиваясь в слова людей, Карен спускается только до половины лестницы. Металл и резина ладоней скользят по грязным перекладинам, а воздух, такой же белый, как стены ангара, бьёт под дых. Тень балок под потолком укрывает тонкое тело, но люди напряжённо вглядываются, будто пытаются отличить силуэт в черноте наверху. Карен не задумывается, руководствуется порывом смелости — и спрыгивает на крышу длинного здания с белыми камерами, где её однажды держали. Она приземляется шумно и не слишком удачно: останутся следы, потемневшие пятна на коже. Лишь коснувшись поверхности, Карен бежит по крыше до самого края, спускается на землю, в чёртовых нескольких метрах до выхода. Авелин старается прикрыть её, как может, но даже охранники у противоположной стены уже заметили нарушителя и рванули к ней. Карен бежит за свою жизнь: по треснувшему асфальту с глухим звуком ударов о него ботинков, петляет меж зданий, пока эти серые стены и торчащие из них прутья угрожающе нависают, скрипят, рвутся, как ткань под клинками ветра. Лёгкие разрывает, а сердце пробивается сквозь рёбра, так разгоняя кровь, что она стирает стенки сосудов в порошок. Преследование не прекращается до самого центрального сквера: лишь ближе к нему Карен смогла исчезнуть в небольшой толпе и за зданиями. Полуночники потеряли её след, а сама она наблюдала из окна за их растерянностью, судорожно вдыхая обжигающий воздух и вздрагивая каждый раз, когда эхом в голове повторялись слова Яна о назначенной встрече. В месте, где она спрятала тело Ванессы; никто не знал. Осталось дождаться двадцать седьмого мая — тогда перед ангаром вновь появятся злополучная сцена, столбы с петлями и всё ещё дышащие мертвецы.

***

      Пахнет пыльным теплом. В прошлом по-зимнему алое солнце с наступлением, а ныне и окончанием весны значительно посветлело, а лженебо растеряло снегами былой густой мрак. Мир из бледного и красноватого стал совсем монохромным, совсем прозрачным, будто бы ненастоящим, как уродливая статуэтка за треснувшим стеклом. Небо, как это стекло, трещит; человеческие умы, как оно, расходятся по швам. Звери попрятались, предвкушая возвращение себеподобных; вороны спустились с крыш на заборы, низкие ветви и землю. «Не убивай воронов, никогда, не смей даже приближаться к ним, » — в тишине восточного Города слышался уставший голос, и человек с янтарными глазами в ответ опускал взгляд в землю, пока остальные люди глядели на говорящего со злыми умыслами. Весь мир грязной окровавленной шалью укрыло зудящее предчувствие, точно возникающее в груди каждого, меж сердцем и отброшенной им тенью. Один психопат направился в центр, к величественной сцене, к казням; другая убийца ушла на север, к месту, где её однажды настигла тьма из собственного сознания. Даже держа пути в противоположные стороны, они шли в одну — в сторону заслуженного исхода. Второй Судный день — сколько ажиотажа вокруг условно справедливого убийства в ответ на условно бесчестное убийство. Человек на сцене повторяет слова с предыдущего Судного дня для новых людей, что совсем недавно оказались в безымянном Городе, создающим в себе лишь иллюзии безопасности. Где-то в конце толпы Полуночники вяжут акроидного, просящего о благоразумии, и никто из страха даже не смотрит в его сторону. Где-то на крыше беспощадно кровожадным взглядом за ним наблюдает иной акроидный — он узнаёт, а потому безумно улыбается, предвкушая свой скорый конец и возвращение своего страшного прошлого, но даже не подозревая, что оно ударит его под дых через всего пять минут. Человек на сцене объявляет список преступников, называя имена; а среди имён два слова для особо опасного человеческого создания, не знающего, по заверениям говорящего, ничего святого. Её зовут по имени, которое ей так иронично дал Бог, и Роуз всё-таки смеётся: бледная убийца… Его же называют по настоящим имени и фамилии, найденным в записях со старых экспериментов, и Чарли Роуз кривится, уходит; но до того замечает в числе будущих мертвецов медовую макушку и страшную ненависть, согнувшую её стать пополам. Ему совсем немного стыдно перед ней за содеянное; смерть милосердна, но беспощадная Бездна в мирском — нет. Он уходит, не желая лицезреть напрасные смерти, но останавливается, когда видит в тенях знакомые лица; они не замечают бывшего соратника, изгнанного за предательство. Он останавливается — и больше не знает, куда бежать, потому, судорожно выдохнув, бежит к бледной убийце, пока за спиной, в толпе, возмущения сменяются на кроваво-багровые крики ужаса. Они становятся всё громче, к ним примешиваются выстрелы и ободряющее рычание зверей из ниоткуда. Наросты на лопатках, как обглоданные крылья, скрипят по асфальту; звери из своих укрытий наблюдают за себеподобными. Алое, розовое, малиновое, амарантовое — они всегда тянулись к аметистовому, всегда искали лжебога на дне ямы перед лабораториями; теперь слишком поздно понимать предназначение Древа. Разве люди знали про жестокость? Они были слишком человечны. А пламя — пламя не знает пощады, пламя не считает капель крови, но сжигает до пепла тела. Много чего восстало из сего пепла, а теперь пришёл черёд и для Феникса, как для заката этого маленького человечества в безымянном Городе.

***

      Говоря про скрытность мистера Радклиффа, знающие его люди оказались правы — теперь Карен убедилась. Она не ждала, что он придёт лично, то было бы глупо, но, не будет скрывать от самой себя, всё-таки надеялась. Её блёклые надежды разбились одним только песчаным взглядом: Ян перед тем самым зданием приветственно кивнул и взнял безоружные руки. Карен пристрелила бы его на месте, но слишком рано; к тому же, она не хочет нападать первой. Она подошла ближе, и тонкого телосложения парень —или мужчина, по нему сложно сказать— вошёл в дверь за спиной. Ещё с улицы Карен ощутила психосоматический густой запах гниения, хоть он уже давно и без непосредственной близости разлагающихся тел пропитал весь воздух. Ян ждал её в коридоре, а когда Карен вошла вслед за ним, подошёл к лестнице. — Постой, — остановила она. — Ты не хочешь подниматься? Мне будет проще надавить на тебя, если ты ещё раз увидишь, что сделала, — с неизменной насмешкой сказал учёный. Подобная прямолинейность не смутила Карен, наоборот — она рассмотрела её как честность. Желания видеть гниющее тело Ванессы у неё, однако, не возникало, и Карен насупила брови. Ян кивнул с пониманием и продолжил: — Процесс разложения акроидных несколько отличается от разложения обычного человека. У тебя что, правда не возникает научного интереса? — Откуда ты знаешь, что она акроидный? Как ты узнал, что она здесь? И как ты понял, что её убила… — Ты, — прервал её Ян. — Что мне сказать? Мы же отлавливаем акроидных. Значит, когда это возможно, за ними ведётся постоянная слежка. Логично? — Это не так. Ян пожал плечами и с озорной улыбкой поднялся на пару ступеней. — Тебе много кто лжёт. Кое-кто прямо под носом… — он хмыкнул. — Поднимайся. За жизнь не бойся, я считаю себя честным человеком. — Я хочу встретиться с мистером Радклиффом, а не с тобой. Мне принципиально. — Именно это мы и обсудим. Нечто коварное блеснуло в глазах Яна; блеснуло — и тут же сменилось на опаску, померкла улыбка, он поспешно спустился обратно и двинулся в сторону входных дверей. В коридоре, казалось, стремительно потемнело. Снаружи слышатся шаги, глухой звук удара, кто-то замычал. Ян запаниковал, а Карен осмотрелась в поисках надёжного укрытия. Однако люди снаружи действуют слишком быстро и сосредоточенно. Члены оппозиции врываются в здание и сиюмитно валят Яна наземь, вяжут. Карен безуспешно пытается сбежать, но её точно так хватают: за рукав, притягивают, разворачивают и прижимают к полу. — Где Полуночники! — кричит учёный. — Кто таскает на личные сделки грёбаную армию? — возмущается кто-то из оппозиции. — Вы одинаково лживые ублюдки. У Карен в карманах не находят лист архива, и она фыркает, высмеивая их наивную надежду. Ян хмурится, заметив отсутствие желаемого предмета, и вздыхает, после чего обращается к оппозиционерам: — Если со мной что-то случится, мистер Радклифф вас… Его хватают за волосы и ожесточённо ударяют о ближайшую поверхность, пока Ян не теряет сознание. Когда злые руки приближаются к Карен, она отрицательно качает головой, и один из оппозиционеров бросает: — Молчи и не рыпайся, тогда никто тебя не ударит. Конечно, спустя всего лишь день Карен поймёт, что эти слова были ложью, как и многие другие. А сейчас её выволакивают наружу. У входа в здание она замечает лужи крови и мёртвые тела солдат. Белые холодные лучи солнца играют на них, будто пытаются согреть и вернуть к жизни. Карен тщится смочить палец в крови и написать на асфальте короткое слово, зная, что Роуз, ища её, придёт сюда; но ей не позволяют оппозиционеры. Спустя пару мгновений с чьих-то уст срывается громкая нецензурную брань: они обнаружили разлагающийся труп Ванессы, со слезающей кожей и сгнившей кровью в тёмных жилах; а может, с проросшими из черепа акроидами. На Карен тотчас обращаются знакомо ненавидящие взгляды. Ей грубо завязывают глаза, чтобы она не видела дороги, но ближе к конечной точке маршрута повязка спадает. Ян дышит беспокойно, приходит в сознание на полпути и с кровью на рассечённом лбу подавленно глядит на несущего его оппозиционера. Когда учёный ловит на себе взгляд Карен, он отворачивается с досадой. Ей смутно припоминается факт о смерти Винтерхальтера, племянника лидера оппозиции; немудрено, что их методы из пацифистских сменились на радикально насильственные, вплоть до убийства. И, как вскоре оказалось, пыток.       В тесном помещении темнота поглотила стены и придавила к полу. Карен не чувствовала конечностей, когда очнулась; а придя в сознание окончательно, попыталась подняться на них, затёкших и связанных. Ей удалось встать на колени, и Карен двинулась к выделяющейся во мраке текстуре дверей. Она не впервой оказалась в подобной ситуации, далеко нет, потому чувствует себя более-менее уверенно и знает, что следует делать: для начала, изучить обстановку. Карен несколько раз навалилась на дверь, но та так и не поддалась, закрытая на задвижку. Она, опираясь на неё, встала на ноги и попыталась разрезать протезом верёвки. Но с ужасом обнаружила, что его нет на месте. От запястий и до самого локтя руки надёжно обвязаны верёвкой, перчатка, как и протез, снята, и Карен ощущает трение собственной кожи о себя же. Отвратительное трение: как два тёплых, сухих и пульсирующих червя с хрупкими длинными костями в мокром от внутренних соков мясе. Тело кажется невыносимо тяжёлым, Карен приземляется обратно на пол; возникает слабое ощущение чего-то липкого меж пальцев, тянущегося от одного до другого, как ниточки крови. Она продолжает сокращать мышцы, движение которых считывают датчики на протезе, как будто он всё ещё есть, как будто он может появиться; как будто на эти импульсы в теле хоть что-нибудь ответит. Карен снова поднимается на ноги и тщится развязать хотя бы их — как это бессмысленно. Она остаётся стоять на месте, недвижимая и дышащая размеренно. Из клоков мрака собираются очертания чёрных перьев; приходится отвернуться, чтобы не видеть эфемерных картинок, прозрачных узоров в воздухе. В голове шумно, но Карен улавливает скрип двери и замечает, как бледный свет падает лентами на пол. Неразличимый первую секунду силуэт быстро пропитывается неприязнью. Внутрь входит Кевин, с деловитым видом тут же сообщает, не тратя ни секунды: — У тебя есть час на свои дела. Пошли. — Кевин… Он не реагирует и разрезает верёвку у ног. Карен ведут по длинному неосвещённому коридору, позволяют справить нужду и даже дают поесть, пусть и незначительно мало. За последние пару дней даже этого не было. Карен послушно бредёт за Кевином, а он спускается с лестницы на первый этаж: просторный коридор, тёплый жёлтый свет, грязный ковёр, множество людей. Большинство не обращает на Карен никакого внимания, но те, кто смотрят, таят обиду и злость. Только через десяток секунд она осознаёт, на ком сконцентрированы взгляды: на потрёпанном диване в центре зала дрожит Авелин, она ранена и шумно и тяжело вдыхает, будто безостановочно бежала от кого-то несколько вечностей и ещё столько же пытается отдышаться. Кевин пожимает плечами —дескать, видишь, сколько здесь народа— и уводит её обратно в тёмную комнату. — Кевин, послушай… Он заталкивает внутрь, в этот густой мрак, и разворачивается. Карен встаёт в дверном проёме и шепчет: — Я ведь не злой человек… Кевин остаётся холодным и безразличным и с силой толкает на пол. Дверь хлопает одновременно с ударом затылка о твёрдую поверхность, и медный привкус появляется во рту. Карен переворачивается, тщится встать, но не находит сил, потому проваливается в спасительную темноту собственного черепа.

***

      Удар по рёбрам становится знаком к пробуждению, жестоким и действенным. Карен не вскакивает на ноги лишь по той причине, что связанные руки не дали ей необходимой опоры — она остаётся на полу, нелепо дёргается, как насекомое. Чьё-то тело возвышается над ней. Одно мгновение Карен кажется, что это всё ещё Кевин, но чуть позже она осознаёт, что силуэт слишком высокий и широкоплечий. Он садится перед ней, хватает за подбородок грубой рукой и, кажется, улыбается во все зубы. Карен вздрагивает, не смея шевельнуться. Её за плечи поднимают, тащат куда-то в сторону и сажают на из ниоткуда взявшийся стул. Верёвка с осторожностью развязывается, но, не успевает Карен и облегчённо размяться, как предплечья вновь затягивают верёвкой — теперь к подлокотникам стула. Человек включает лампу за спиной, длинные тени яростно вспыхивают на стенах, дрожат, как крылья мотыльков. Карен дёргается, пытаясь встать, и её тень точно так бьётся в конвульсиях. А затем замирает и глядит в упор; Карен впадает в транс и тоже прекращает движение, рассматривая пятно отсутствия света, вставшее объёмным телом. Оно плавится в душном воздухе, когда человек с лампой встаёт перед ней. Источник света на полу, тени во все стороны, и особенно устрашающие — на лице пожилого мужчины. Он вежливо улыбается и сразу меняется: теперь хмурится, скалится, как злобный зверь. Карен не смеет ничего спрашивать, пока голени привязывают к ножкам стула, но вопрос всё равно возникает: зачем полностью обездвиживать её? Страх кипит раскалённым лавовым озером в груди.  — Итак, — после долгой тишины подал голос мужчина. Он отошёл на безопасное расстояние и продолжил: — Кэраэла Хендерсон… — Почему вы…! — возмущается она, но не находит точных слов. — Тебя смутило имя? Мне сказал Кевин, — простодушно отвечает мужчина. — На Судном дне тебя назвали бледной убийцей, мои люди называют Рейвен… Полагаю, у тебя много имён, но я предпочту настоящее. Он приблизился и ожесточённо улыбнулся. — Таким образом, тебе будет хуже. — Отпустите меня! — восклицает она. — Где Ян? — Им занимается Кевин. Почему тебя это волнует? Карен скалится и жмурится, дёргается, пытаясь развязать верёвки, но только опрокидывает стул, больно ударяясь о пол. Мужчина наблюдает с весельем. — Какой нахуй Кевин! — кричит она. — Он говорил, это Ян вытащил меня из лабораторий! Они заодно, Кевин спасёт его, этого ублюдка! — Не клевещи на него, — фыркает в ответ мужчина и обратно поднимает стул с пленной. — И от чего его спасать, собственно? — От тебя. От оппозиции. Беньямин Майер — это ведь ты? Лидер оппозиции, — Карен не сдерживается и добавляет из злости: — Мой псих поиздевался над Винтерхальтером, да? Мгновенно вспыхивает кожа на щеке, и Карен кривится от тяжёлого привкуса после удара. Беньямин Майер поражённо хихикает и с некоей сумасшедшей вовлечённостью в чужие страх и боль заявляет: — Твой псих тоже будет здесь. Но, поверь, с ним никто не станет церемониться, как с тобой. Невменяемые уроды никому не нужны. — Он вас всех вырежет к чертям, — рычит она. — Только попробуйте приблизиться к нему. Майер молча отходит ей за спину, слышится звон чего-то металлического. Он ударяет им, тяжёлым, о мебель и довольно улыбается — это слышно в голосе. — Очень мило. Но я не могу позволить тебе остаться невредимой или так просто умереть, когда ты и этот грёбаный Роуз…! Мужчина стремительно приближается и замахивается металлическим инструментом. Карен жмурится и готовится к боли, но он переводит дыхание и притаскивает табурет, на который садится сам. — Придётся тебе заплатить. — За Винтерхальтера или- Не успевает Карен и в привычной для критических ситуаций манере съязвить, как инструмент падает ей на предплечье: верёвки смягчают удар, но боль всё равно разрастается по всей руке. Она вскрикивает и сжимает челюсти. Майер садится ближе, и Карен обретает возможность рассмотреть инструмент: металлические щипцы. Она нервно сглатывает. — Я надеялся никогда не встретить ублюдков хуже Бертрама, — с горечью выплюнул Майер. И грубым, точным движением обхватил щипцами ноготь на мизинце. Карен дёрнулась, но после выразительного взгляда Майера замерла, вся побледневшая до прозрачного, даже посиневшая от ужаса. Майер несильно потянул, якобы предупреждая. — Никто и никогда не добивался правды с прежними мирными методами. Правда дорого стоит. Очень дорого, дороже всего лучшего, что есть в людях. — Истина ещё дороже, — прохрипела Карен. — Истины нет, — отрезал Майер. — Больше нет. В неё верит Бертрам и подобные ему… — О, архивы! — воскликнула она, перебив его. — Что такое архивы? Их же ищет Бертрам! Ты, должно быть, знаешь его, значит… — Иногда ты забываешь, где находишься. Не могу осудить: вполне естественная реакция. Вот только тебе это не поможет. Майер потянул на себя щипцы. Карен протяжно простонала от растущей боли. Нервы натянулись, как струны, и мясо, держащее ноготь, точно так потянулось вслед за инструментом, до своего короткого предела. Майер не спешит, медленно приближает щипцы к себе, доказывает серьёзность намерений тем самым. Слёзы выплёскиваются из глаз, хлещут по щекам. Карен тихо кричит. Маленькие бусины крови появляются у корня ногтя, и Майер останавливается. — Ты, Роуз и Фишер как-то связаны. По словам моих людей, вы с Роузом конфликтовали из-за Фишера, потом ты его убила из мести, значит, он что-то тебе сделал. Что сделал Фишер? Отвечай. — Он убил моего отца! — проскрипела голосом Карен. — Я не скрываю этого. Майер резко дёргает щипцами, ноготь со странным глухим звуком выходит из своего положения, волокна мяса рвутся, как и ниточки нервов; по ним будто бы водят лезвием, в палец будто вонзают тысячи мелких осколков, одновременно и с минимальным расстоянием меж ними. Карен кричит. — Что сделал Фишер? — повторяет Майер. — Отвечай быстрее или будет хуже. — Я всё сказала! Фишер напал на человека, который был мне отцом! — По какой причине? Чем занимался Фишер? Как это связано с нынешними опытами в лабораториях? — Я не знаю, чем они занимаются… — Знаешь. — Я не могу сказать. Майер тянет ноготь особенно ожесточённо. Он полностью вырывает его и с омерзением и восторгом выбрасывает белую пластину на пол. Карен не находит в себе сил кричать, её знобит, боль проникает в каждую клетку тела. С мизинца стекают тёмные ленты крови. Всеобъемлющая слабость выбивает из реальности. — Опыты Фишера? — Не настоящий мой отец… В пустырях, не настоящий… Я не хотела их убивать, — Карен хнычет и начинает бредить. — Это всё таблетки… — Какие таблетки? Мне говорили, у тебя были особенные таблетки. Их сделал твой отец? Он работал в лабораториях? Он знал Фишера? Карен отрицательно качает головой, не открывая глаз. Бледные тонкие ресницы дрожат, как разорванные крылья бабочки. Под кожей селится зуд, перемешанный с медной болью. — Это просто ноготь, не настолько же у тебя низкий болевой порог, чтоб помирать? Кэраэла? Она резко возвращается в сознание, услышав своё имя, и пристально глядит в лицо Майеру, подбирая слова как можно осторожнее. — Я хочу знать истину, — цедит Карен. — Все хотят, а где истина, где она, Майер? Не здесь, Майер, она не здесь и не во мне. Вы не там ищите. Просто взорвите лаборатории, чего бы это не стоило… И никто больше не пострадает, как вы и хотите… когда-то хотели. — Не отвлекайся. Твой отец работал в лабораториях? — У меня не было родного отца. Майер ударяет холодным тяжёлым инструментом по месту отсутствия ногтя. Он прогибает мясо, что тут же темнеет; кровь с новой силой рвётся из раны, а Карен вздрагивает и, как ей кажется, молчит — но на деле же кричит от невыносимой для неё боли. Ей является белая собака, подходит, ободряюще тычет влажным носом в локоть. Аметистовые глаза глядят так нежно, так по-человечески, белая шерсть колышется, как будто в душной кровавой комнате дует лёгкий весенний ветер. Карен вспоминает про Роуза и пытается терпеть боль, справиться с ней, как он; но дорогой псих был создан для боли, для него она есть ненавязчивой обыденностью. А Карен должна оставаться невредимой, должна убивать, как бледная убийца; она не способна выдерживать уготованную акроидным агонию. Майер снова ударяет в ответ на затянувшееся молчание, и в глазах темнеет. Он хватает ноготь на среднем пальце, пропускает отсутствующий безымянный, но, рассматривая его жалкие остатки, усмехается: — Когда закончатся ногти, пальцы придётся подровнять под этот. Карен впадает в отчаяние и протестующе мычит, стонет и невнятно восклицает то ли нецензурную брань, то ли имена. Майер тянет медленно. Но открывается дверь. Неразборчивый голос, Карен ловит отдельные слова: запад, напали, множество… Она тщится совладать с собой, но только лишь падает в тёмную Бездну, всё глубже. Её ждут объятия чёрной птицы и лай белого пса. Последнее, что она осознаёт — это Майер, уходящий прочь и оставляющий её связанной и с кровоточащим мизинцем. Всего лишь мизинцем — Карен не может дышать.

***

      Что-то мокрое и жидкое щиплет рану; боль, достигая апогея, уже слишком привычна, оттого почти не ощутима, не по-здоровому терпима. Тепло касается сырого мяса — или сырое мясо пульсирует от тепла и греет нечто касающееся? От душного воздуха или от изнеможения одолевает желание впасть вновь в забвение, но Карен берёт волю в кулак и слабо вздыхает, хватаясь за затхлость комнаты, как за единственный факт существования реальности. Слева от неё сидит знакомая фигура и обрабатывает рану от вырванного ногтя. Карен начинает тошнить от знобящей, надоедливой, слишком протяжной боли. Она смутно осознаёт происходящее, и мгновением позже впала бы обратно в небытие, но к ней обращается голос, принадлежащий фигуре без лица и имени: — Ты очнулась? Рейвен? Карен, качнув головой, уставилась в пустоту перед собой. Силуэт человека нажал мокрым лоскутом ткани на рану слишком сильно, и она дёрнулась, повернулась к нему, едва улавливая плывущие черты лица. Карен так и не узнала бы его, если бы не опустила взгляд на руку с медным кулоном, привязанным к ней. Она долго всматривалась в нацарапанную на нём букву R. Роман убрал тряпки от обработанной раны. Карен не смогла опустить уставший взгляд на палец, наверняка покрасневший и опухший, тёплый, как будто опущенный в горящее пламя. Она спросила у парня: — Я здесь надолго? Он не ответил. Карен всё поняла, но её совсем не беспокоило собственное положение. Она знала, что ей не суждено умереть в этой тёмной комнате, и что Роуз обязательно вытащит её, когда поймёт, где искать. Карен с безмятежным видом поинтересовалась о делах в Городе: — Кого… казнили на Судном дне? Роман замер и некоторое время прискорбно молчал — так ей казалось, но на деле же он всего-то подбирал подходящие слова. Парень ответил, сомневаясь: — Никого не успели. На Город напали. Арестованные попытались сбежать, но большинство из них подстрелили солдаты, — он помрачнел. — Чёртова бойня. — Кто напал? — Авелин тоже хотели повесить из-за тебя. Что вы с Роузом опять сделали с ней? Почему бы вам, ебанутым, не оставить её в покое?! — Роман крикнул слишком громко. Он не смутился от своих эмоций, как делал то прежде, а в порыве когда-то затаённой, горькой злости прошёлся по комнате, шумно топая. Свет лампы задрожал на его нервной стати, и тени на стенах засуетились. После нескольких кругов парень остановился перед Карен и озлобленно бросил: — Ты научила меня ненавидеть. Она с сожалением покачала головой. — Жертв нельзя избежать, — объяснила Карен. — Так кто напал на Город? — Этого ты не узнаешь, — отрезал Роман. — Мистер Майер будет пытать тебя, пока ты не скажешь всё. Тебе незачем переживать из-за того, что происходит снаружи… Парень подошёл к дверям, забрав с собой лампу, и коснулся ручки, надавил. Карен напомнила ему, кривясь: — Оппозиция боролась против жестокости. Роман вышел, ничего не сказав, и комнату вновь поглотил мрак. Больше Карен не теряла сознание и не засыпала, только неподвижно глядела в никуда, связанная и измученная болью. Шум в голове становился то громче, то тише, и вместе с тем, капельки в голове то тонули в шорохах и неразборчивых голосах, то отчётливее стучали по черепу. Они никогда не прекратятся, как преследующее чувство вины, на которое Карен вынуждена закрывать глаза — только бы не сойти с ума, пересчитывая пролитые литры крови. Если бы она молчала, лгала ещё больше, если бы она беспощадно убивала всех, кто вставал у неё на пути, не зная ни милости, ни святости, всё было бы иначе. В конце концов, ей этот мир не нужен — в нём не осталось ничего ей дорогого, а желаемая истина не сводится к конкретным условиям, допускает любой ход дел, если только он способен привести к ней, обратно в прошлое. Карен думается, что даже двух оставшихся патронов ей хватит, если она будет стрелять наверняка: сразу в Бертрама и сразу в Роуза, как и было обещано. В ответ на мысли белая собака, сидя у ног, виновато опускает голову, и Карен слабо улыбается ей: безумная псина ведь знала, что ей уготована пуля, сама о ней просила. Откуда тогда взялся этот преданный, печальный взгляд? Карен спрашивает у собаки, и та неуловимыми вспышками света пропадает за спиной; снова её глаза черны, как Бездна. Карен, в безопасном пространстве мыслей, длительное время вглядывается во мрак невидящим взглядом, и мрак начинает смотреть на неё в ответ едва уловимыми контурами собственной тени — чуть темнее, чем отсутствие света. Может, эта тьма и поглотила третью пулю; а может, её изъела одна из нелепых фантасмагорий, заменяющих реальность. Реальность — в которой стороне прозрачных снов живёт она, в корне необъяснимая и бессмысленная?       Мрак не прекратился, когда скрипнула дверь, едва слышимо. Он не прекратился и тогда, когда Карен услышала лязг ножа и ощутила, как ослабли верёвки, привязанные к ногам. Предвкушающее волнение в груди пропало, стоило незнакомой ладони коснуться предплечья, удерживая его, дабы разрезать верёвки и на руках. Давление исчезло, человек потянул за воротник. Карен едва устояла на дрожащих ногах и на ощупь поволоклась за ним. Не имея возможности видеть, она слушала: знакомые хромые шаги с постоянной периодичностью ударяли о пол каблуками ботинок. Карен схватилась за его правое плечо, и человек вздрогнул, будто от боли. Он ускорился, потащив её за локоть. Карен задавалась вопросом, куда пропали охранники и все оппозиционеры, но, как мгновенный ответ, наступила во что-то забавно хлюпнувшее. Кровь — её не нужно осязать, чтобы определить. На улице, в сплошной черноте ночи, от мира остались лишь силуэты; и только лженебо, красноватое, самую малость светилось. Точно вечное предрассветное мгновение. На алом фоне выделялась фигура, заносящая над кем-то из оппозиции нож. Она заметила сбегающих, и, замерев, как напуганная рысь, исчезла. Карен попыталась вырваться из хватки хромого человека, но он тащил её всё дальше, по тёмным неразличимым улицам, в дребезжащих тенях. Человек резко свернул в неизвестном направлении, в переулок, и толкнул на землю. Карен попыталась подняться, но её прижали к асфальту ботинком. Щёлкнул пистолет. Вороны закружились под лженебом, яростно крича и разрывая воздух крыльями, точно выстрелами пуль. Последнее тоже слышалось излишне отчётливо: неизменные перестрелки. Только звери подозрительно молчали. Карен безуспешно попыталась убрать с себя ногу человека, но он надавил сильнее и приблизил оружие. — Я знаю, что это ты, Эрик, — она прорычала. Парень вздрогнул; он правда думал, что его хромую походку не узнать? — Это не имеет значения, — бросил он и снял пистолет с предохранителя. — Я видела тебя и белых Полуночников. Эрик замер. — Ну и что? Я же сказал, у меня есть свои секреты. За его спиной щёлкнуло другое оружие — кто-то взнял курок. В сыром ночном воздухе утонуло несколько шагов навстречу к ним, всё ближе. Парень не шевелился, только раздражённо опустил плечи, совсем без боязни. — Какое совпадение: у меня тоже есть секреты, Эрик, — улыбнулась Авелин. — Дай мне одну причину не убивать тебя. — У тебя уже есть причина, — загадочно хмыкнул он и добавил бессмысленное: — Держи её подальше от семнадцатого. Парень под прицелом Авелин убрал оружие за пояс. Его силуэт исчез так быстро, что Карен не успела моргнуть; голова кружилась и трещала по швам. Авелин присела перед ней, очевидно по привычке коснулась лба и что-то неразборчиво пробормотала. На лженебе вспыхнула алая полоса рассветного солнца, как будто дымке перерезали тёмное горло. Из раны полился блёклый свет, отразившийся в светло-голубых глазах Авелин. Она сняла с лица маску и слабо улыбнулась, как будто ещё пару дней назад её не пытались повесить; как будто это не её фигура минутами ранее прирезала члена оппозиции. — Не задавай вопросов. Найдём Роуза, — шёпотом бросила девушка. — Только веди себя тихо и осторожно, как никогда раньше. В Городе акроидные. Карен приподнялась на локтях и заглянула в лицо Авелин в упор; та не отодвинулась, только с серьёзностью нахмурилась. — Акроидные? — переспросила она. — Акроидные из Феникса, — подтвердила Авелин. — Они напали на Город во время Судного дня. Карен резко вскочила на ноги и с ужасом оглядела чёрные силуэты тел разрушенных зданий, будто уже сейчас за ними велась слежка и скорая погоня; но в мире, если не считать далёких выстрелов и криков воронов из собственного черепа, покоилась гробовая тишина. Авелин тоже поднялась и покинула переулок, выжидающе оглядываясь. Карен готова почти что молиться за Роуза, ведь Феникс — то прошлое, от которого он так отчаянно бежит; то прошлое, которое их всех убьёт. Она, лишь выбравшись вслед за Авелин, уловила скрип чего-то тяжёлого об асфальт, точно обломанных крыльев, и заметила, как девушка вооружилась.