Чаролад

      Вот уже полчаса Мендейра наблюдала, как один из ее старших учеников, Грим, беспомощно скребётся о стену деревянного сарая для садовых инструментов, не понимая, что от нее так просто не уйти — она крепко держит серебряную цепь, обмотанную вокруг его шеи, оттого его красная, в цвет выпитой крови, кожа пузырится и лопается.       Мендейра размышляла, как поступить. Она была уверена, что Грим не мог погибнуть своей смертью за четыре часа, в которые она не видела его. Ран, побоев и укусов на его теле не было. Тогда что или кто заставил живого паренька стать упырем?       Прогрохотал позади сарая клокер, посланный за помощью. Распахнулась дверь, в лицо Мендейре ударил столб лунного света. «Полнолуние, — отметила она, — пара дней осталась до Ивана Купала».       Миракл вошёл в сарай несколько взволнованный. Ясно было, что ему жалко Грима: не разобравшись ни в чем, он отобрал у Мендейры цепь, снял ее с шеи Грима и вывел парня на воздух. Грим, упав в траву, уткнувшись в нее носом, замер и замолк, как настоящий мертвяк. Разобравшись с Гримом, Миракл недовольно поглядел на Мендейру.       — Что ты делаешь? Не жалко тебе его? — возмутился он.       — Ц-ц-ц, — покачала головой Мендейра и скрестила руки на груди: — Ты, я посмотрю, впервые имеешь дело с упырями. Здесь, в Чернолюте, мы встречаемся с ними постоянно. Они прут из леса или с поля Старочасов. Неуспокоившиеся души, — она легонько пнула Грима в плечо, тот не шелохнулся. — Проклятые колдунами, преступники, оскверненные животными… Они выглядят, как люди, но на самом деле мертвы. Милосердно будет сжечь его. Думаю, в ночь на Ивана Купала Королева выделит для столь способного ученика отдельный костер.       Миракл поморщился: за годы жизни на Остале он отвык от нечисти, населяющей Эфлару. Но то, о чем говорила Мендейра, было верно. Не существовало ни единого способа, который мог бы вернуть к жизни упыря да и в целом любое другое существо. Если же существо теряло дорогу к смерти, ему стоило помочь.       — Так почему ты вызвала меня? Что-то случилось помимо смерти Грима?       Мендейра, не скрывая своей иронии, приблизилась к Мираклу так, что слышно стало его вмиг спутавшееся дыхание. Ночь было холодна и светла, а Миракл дышал жаром, будто только вышел из бани.       — Почему я не могу позвать тебя просто так? Кажется, прошлой ночью ты был не против.       — Это было…       На земле не вовремя глухо завыл Грим. Его вопли напоминали плач умалишенного или вой волчонка. Мендейра мигом насторожилась, глаза ее потемнели и скулы впали.       — Ты что-то чувствуешь? Что с тобой? — Миракл внимательно осмотрелся. Никого не было. Что встревожило Грима и Мендейру?       — Он чувствует то, что принесло ему смерть. Где-то рядом. Существо. Не здешнее, нечистое.       Чем громче выл Грим, тем острее и темнее становились очертания лица Мендейры. Миракл взял ее за руку — рука была холодна, как хвост русалки. Но Миракл знал, что Мендейра, в отличие от Грима и утопленниц, очень даже живая. Это могло значить лишь одно.       — Седьмая дочь в семье, — догадался он. — Ведьма! Может быть, это ты убила и сделала Грима упырем?       — Не неси чепухи. Просто луна всходит все выше, и тень становится глубже. — бросила Мендейра и продолжила оглядываться, сверкая глазами в темноту озера и замкового парка.       — Нечистая доля твоей души чует подругу, — спокойно рассудил Миракл. — Очевидно, здесь орудует ещё одна ведьма, и Грим приглянулся ей. Она бродит, потому что хочет забрать его себе.       — Нет! — жёстко отрезала Мендейра. Голос ее стал каркающим, высоким. Волосы наэлектролизовались. — Я чую… Двоедушника.       …Миракл немногое знал о двоедушниках. Раньше куда больше его интересовало распутывание клубков, исправление ошибок, работа с параллелями. Но нынешняя командировка в Чернолют и происходящие ужасы заставили его углубится в изучение вопроса. В этом хорошо помогала Мендейра. Вдвоем она заперли Грима в комнате до поры до времени и устроили ночной консилиум в библиотеке замка, обложившись десятками изданий, записок и книг.       — Двоедушник совмещает в себе два начала: человеческую душу и нечистый дух. Но это большая редкость, понимаешь? Я живу не первое столетие в Чернолюте, но до этой ночи слышала о двоедушниках только страшные сказки. Говорят, люди могут прожить всю жизнь, так и не узнав, что ночью их вторая, скрытая и злобная душа, выходит на свободу, сеет мор, неприятности и превращает живых людей в упырей.       Пока Мендейра рассказывала, Миракл изучал рисунок двоедушника в томике с записками какого-то деревенского колдуна. Нарисован был, казалось бы, обычный мужчина средних лет, но за его спиной в полупрозрачной дымке проглядывался силуэт второй, зловещей сущности.       — Кстати, у некоторых босорок может быть три души, — заметил Миракл, указав на строчку из записок, и внимательно присмотрелся к Мендейре. Она разозлилась:       — Я не босорка! Еще чего не хватало. Эти твари не знают ни часодейства, ни грамоты, ни цифры. Живут себе в лесах. Я простая колдунья. Да, седьмая дочь. Не повезло — бывает. Сейчас нам нужно поймать двоедушника и вставить ему в зад осиновый кол.       — Это обязательная процедура? — поморщился Миракл.       — Да, а затем сжечь.       — Слишком жестоко.       — У нас нет выбора. Пока двоедушник среди людей, он продолжит гадить всем вокруг.

***

      Миракл должен был отправиться по делам в Астроград, но внезапная болезнь Нортона спутала все планы. Заболел Нортон по-настоящему, не из-за сбитого личного времени, а потому что простыл, пропустил первые симптомы и за день до Ивана Купала слег с жаром, бредом, обезвоживанием и прочими прелестями лихорадки. Королева выделила ему целителя, а Миракл пообещал не уезжать, присмотреть за Василисой и взвалить на себя кое-какие срочные дела.       Пока Нортон болел, в Чернолюте готовились к ночи Ивана Купала. В лесу, прилегающем к замку, и у озера разложили кучи сухих дров, усыпанные цветами и пахучими травами, на озере появились легкие березовые челноки с угощением и украшениями для русалок и соломенными чучелами нечистых тварей, а на большой поляне на опушке леса расположили двенадцать (по числу месяцев в году и делений на часах) столов, обмотанных цветными лентами, венками, травами и косточками животных. К вечеру на столах начали появляться традиционные кушанья: вина из клюквы и малины с добавлением душицы, расписанные ягодным соком белые пироги с начинками из сыра, яблок и мягкого творога, пирожные, слепленные в форме русалочьих хвостов, ароматные мясные рулеты с розмарином и тушеные бобы с овощами в маленьких чашечках из хлеба.       Миракл наблюдал за великолепием готовящегося праздника из окон своей комнаты. Иван Купала на Эфларе почитали больше всего феи и люты, а на Остале и даже в Астрограде перестали праздновать достаточно давно. Даже Черная Королева относилась к знаменательному дню с неприкрытой прохладцей, называя его опасным и устаревшим праздником. Однако никто, даже она, не мог запретить феям и лютам устраивать богатые пиры и шумные игры шестого и седьмого июля.       Проникнувшись духом праздника, Миракл спустился к лесу. В ночь Ивана Купала все были равны и свободны. К замку прибывали светлые и темные феи, мило общаясь, проходили на поляну для пира; и рядовые феи, и советники обеих Королев вели себя одинаково раскованно, занимались одними и теми же вещами. Из леса то и дело доносились смех, выкрики и бурные разговоры. Мягкая полутьма окутывала деревья, с неба на землю лился слабый светло-синий матовый свет и сверкали и переливались травы, ветви и цветы.       На поляне Миракл отыскал немного вина и выпил. Оно было несладким, кислым и тягучим. Один из благодушных лютов предложил Мираклу медовое пирожное на закуску. Он попробовал и, найдя пирожное очень вкусным, съел таких почти целую тарелку, потом запил вином и взял для себя два куска пирога, один с сыром, другой с яблоками. В то же время за спиной его возникла недовольная Мендейра.       — Ты что, правда идиот? — нахмурилась она. — Разве кто-то еще кроме тебя ест столько же?       Миракл осмотрелся: действительно, людей было очень много, а столов всего двенадцать, при этом многие угощения оставались целыми и невредимыми. Люди брали для себя совсем немного и тут же уходили.       — Нужно было ждать команду, чтобы начать есть? — съязвил Миракл.       Мендейра усмехнулась.       — Скоро поймешь.       Она выпила немного вина и за руку отвела Миракла к большой куче хвороста посреди поляны. Пока феи и люты кидали к куче кости, сухие букеты и записки с желаниями, он чувствовал, что становится очень легким и веселым. Мышцы лица сами по себе растягиваются в улыбку, мир сияет и очень хочется смеяться, обниматься, танцевать и целоваться. «Неужели я опьянел так от двух чашек вина?» — удивился он.       — Грима решили пока не сжигать, — поделилась Мендейра. — Я рассказала Королеве о том, что его превращение — результат работы двоедушника. Она сказала, что мы можем попробовать вернуть мальчика.       Эта новость неестественно обрадовала Миракла. Он захлопал в ладоши и предложил:       — Давай найдем Королеву и отблагодарим ее!       — Уже? — весело покосилась на него Мендейра. — Значит, ты съел даже больше, чем я увидела.       — Какой великолепный праздник, — перебил Миракл. Взгляд его блуждал от столов к лесу, украшениям, затем к хворосту, людям и обратно. На лице сияла глупая улыбка.       Люди тем временем перестали наполнять будущий костер и разбрелись по поляне. Они находили дощечки и палочки (некоторые припасли их заранее) и садились на траву, пытаясь древним способом добыть огонь. Когда первый человек сумел разжечь дощечку, он бросился с нею к хворосту и поджег сухие травы. Поляну наполнил дурманящий аромат (который еще больше опьянил Миракла), хворост мигом вспыхнул. Разгорелся костер таких больших размеров, что, казалось, языки его огня опаляют небо.       Налюбовавшись на большой костер, люди подхватили приготовленные заранее факелы, зажгли их и стали разносить огонь по кострам у озера, на лесных тропах и даже в парке замка.       — Я тоже хочу факел! — воскликнул Миракл и бросился исполнять затею. Мендейра дернула его за ворот рубашки, он, не ожидая такого, упал.       — Как можно было так наесться купальской еды?! У меня нет времени, чтобы возиться с тобой, — раздраженно сказала она и огляделась, в попытке найти хоть кого-то, на кого можно было бы сплавить зодчего. Пока она медлила, Миракл поднялся и убежал.       У озера люди уже прыгали через костры. Прыгнул несколько раз и Миракл, заливисто смеясь, и опалил края штанин. Потом, вымочив их в озере, бросился туда, где люди водили хороводы. Хоровод нес Миракла по кругу на немыслимой скорости, он повторял за феями и лютами песню на незнакомом языке и неотрывно смотрел на костер в центре, который трещал и стрелял, выпуская в небо тучи искр.       Натанцевавшись до тошноты и головокружения, Миракл в состоянии эйфории побрел к озеру. Что он увидел! По всей черной водяной глади горели березовые челноки, волны отражали оранжевые языки пламени, а меж ними, как чудесные видения, ныряли и играли русалки. Одна из русалок подплыла очень близко к берегу и улыбнулась Мираклу.       — Иди ко мне, — сладко сказала она. — Иди, милый, я тебя приласкаю.       Тут же кровь ударила в его голову. Он напрочь забыл о том, что русалки при близком рассмотрении страшные и вонючие твари, что они, в общем-то, не женщины и только топят всех, кого не лень, не думая даже вступать с мужчинами в порочные связи. Об этом всем Миракл забыл. Он шел к русалке, и кровь кипела у него в голове. Было невыносимо жарко, поэтому, погрузившись в озеро по пояс, он протянул руки к русалке и взмолился:       — Помоги, скорее…       Она погрузилась в воду и поплыла ближе. Когда она вынырнула, Миракл потянулся, чтобы поцеловать ее в зеленые губы. Вдруг шар шипящего пламени пролетел между ним и русалкой и поджег воду вокруг. Русалка закричала, как умирающая ворона, к ней на помощь заспешили ее подводные подруги, оскалив на Миракла гнилые зубы. Но кто-то уже тянул его за шиворот к берегу, на мелководье, куда русалки не могли попасть.       — Ты-совсем-идиот?! — завопила Мендейра, как только опасность миновала. — Это же русалки!!!       Она изо всех сил всыпала Мираклу по голове. Он упал на песок, уставился в небо.       — Мендейра… — прошептал он. — Что-то мне совсем плохо.       — Я вижу. Вставай давай. Отведу тебя в тихое местечко и вскрою глотку. Сил моих больше нет.       Они прошли через густые заросли камыша и мелкий залив, остановились под сенью молодых стройных березок. Оттуда было хорошо видно гулянье, костры и возмущенные толпы русалок на озере, что принялись топить обугленные челноки. Миракл с удовольствием укутался в предложенный Мендейрой плед и впервые за вечер внимательно рассмотрел ее. Она была в штанах, что удивительно, с сетью, луком, кинжалом и осиновым колом, заткнутым за пояс.       — Ты планировала охоту на двоедушника? — догадался он.       — Да.       — И я ее сорвал?       — Да!       Мендейра от досады швырнула кол в березу.       — Я уже увидела его вторую душу в облике оленя в чаще, когда ты решил совокупиться с русалкой. А прямо сейчас, возможно, какой-нибудь бедолага превращается в упыря.       Мираклу стало ужасно стыдно. От холодной воды и опасности — он чувствовал — действие купальской еды проходило, невыносимо клонило в сон.       — Ладно, смотри, что у меня есть, — Мендейра достала из широких карманов куртки два медовых пирожных. — Раскрасим себе отдых. Все-таки ночь Ивана Купала, а я через костер не прыгала, факел не зажигала, вина не пила и даже к русалкам не клеилась.       В этот раз Миракл с опаской покосился на угощение. Переживать заново моменты опьянения он не хотел.       — Ты съел много, а тут всего одно пирожное. Станет просто чуточку веселее. Как стаканчик виски, — сказала Мендейра.       — Хорошо. Давай.       Они съели пирожные, и Миракла снова очень сильно потянуло к женскому полу. Впрочем, Мендейра, судя по всему, разделяла его чувства…       …Миракл, укрывшись пледом, дремал. Вдруг чья-то тень заслонила над его головой лунный свет. Миракл мигом пришел в себя, приоткрыл один глаз и увидел большую оленью морду напротив. Олень стоял над ним и принюхивался.       Олень не заметил, как Миракл проснулся. Обнюхал Мендейру, затем подошел к воде, несколько раз стукнул по темной глади копытцем. В тот же момент мех его начал врастать в кожу, ноги стали толще, голова уменьшилась… Спиной к Мираклу встал голый бледный мужчина, высокий и худой. «Человеческое воплощение двоедушника» — догадался Миракл.       Он бесшумно приподнялся на локтях, пошарил рукой около березы и нащупал осиновый кол. Но двоедушник почуял движение и повернулся — Миракл еле сдержал крик ужаса. Перед ним стоял Нортон, его друг!       Этот Нортон был неестественно худ. Глаза и щеки его впали, кожа почернела в нескольких местах, нос и уши заострились. Он глядел прямо в глаза Мираклу.       — Она повернула мое тело, — проскрипел двоедушник, указав пальцем на спящую после купальской еды Мендейру.       — Что?       Двоедушник поежился и обнял себя длинными худыми руками. Только сейчас Миракл понял по его движениям и голосу, что он глубоко страдает.       — Она повернула мое тело, — заплакал двоедушник. — Я покидал тело, когда тело спало головой на юг, но когда вернулся, обнаружил на том месте только ноги.       Миракл ничего не понимал.       — Значит, теперь тело спит головой на север. Просто войди в тело с другой стороны, — зачем-то подсказал он.       Двоедушник расстроился еще больше.       — Я не умею!       Миракл невесело хмыкнул. Вот оно что. Не зря Мендейра говорила, что нечистые существа на редкость тупы.       — Ладно, сейчас мы что-нибудь придумаем, — он подошел к двоедушнику и приобнял за плечи, успокаивая.       — На меня идет охота. А я всего-то хочу повеселиться ночью, пока днем тухну в скучном те…       Двоедушник не успел договорить — Миракл вонзил ему в сердце осиновый кол. Двоедушник несколько раз дернулся, проскрежетал что-то, изо рта его полилась черная густая кровь. Когда от бульканья крови в горле проснулась Мендейра, двоедушник был уже мертв.       — Ты поняла, что двоедушник — Нортон? — тут же накинулся с вопросами Миракл.       — А? Да… — Мендейра потерла заспанные глаза. — Я повернула его во сне, чтобы вторая душа потеряла дорогу в тело, и охотится было проще.       — Теперь Нортон не двоедушник, — гордо заявил Миракл и указал на результаты своего труда — вонючий труп.       — Верно. Скоро встанет на ноги и будет нечистой силой с одной душой, — скривилась Мендейра. — Смотри-ка, венки!       Миракл обернулся на озеро. Пока они спали, праздник подошел к концу. В воде плавали тысячи венков из трав и цветов со свечками, а за ними с берега вслед лилась лиричная женская песня.