Метаморфий

Быть женщиной — отстой, думает Арсений, уныло разглядывая сломанный ноготь. Сука, как назло на указательном пальце, который так удобно прижимать к чужим губам, чтобы заткнуть чей-то огромный говорливый рот. Он вздыхает, принимаясь подпиливать остальные ногти, жалея, что не может отрастить ноготь заново. Вырастить за секунду длинные волосы? Без проблем. Сверкнуть зеленой радужкой глаз вместо своих блекло-голубых? Запросто, но забирай всем комплектом. Но вот какой от этого прок сейчас, когда на колготках растет стрелка от неудачно зацепившегося обломанного ногтя, а Арсений пилит себя и ногти с остальных пальцев. Еще и лак скатывается, смазывается и выглядит так, словно возьмет гран-при ущербности. Люди уже Марс вовсю оккупируют, а быстро сохнущие лаки так и не придумали. А еще — он бросает отчаянный взгляд на часы — он опаздывает. В клубе, конечно, не будет видно ни убогого покрытия, ни стрелок, но не может же пойти туда размалеванной шалавой. С другой стороны, хули нет? Вооружившись ножницами, он делает эстетически непривлекательные, но эпатажные дырки в колготках, напрочь убивая эффект случайно порванных колготок. А мог ведь лаком заделать края, чтоб дальше не поползло. На грудь первого размера лифчик нахуй не нужен, решает он, натягивая тонкий топ, и тянется за водкой, намешивая отвертку прямо в картонку сока, чтобы взять его с собой. В зеркало на себя смотреть не хочет — рыжие волосы лезут в глаза, да и чего он там не видел: обычная девчонка-первокурсница, здоровая, со шрамом от аппендицита, у Арсения такой же. Выглядит сейчас, как Арс надеется, трахабельно, — хотя видел бы его сейчас Сергуля, сказал бы, как шлюха; Арсений такие слова отрицает, заявляя, что все имеют права одеваться как хотят и вести комфортный образ жизни, имея права на недоебчивость окружающих и ебчивость свою собственную. И вообще, какая разница, что сказал бы Сережа, если бы видел его, если имеет значение, что скажет Антон. Арсений взбалтывает сок, делает пару глотков, морщась, когда сок течет по шее, — господи, и он надеется, что на это Шаст купится. Он мог бы стать отличным шпионом. Или пойти на рейв в Люди Икс вместо Мистик — под чужой кожей он тоже голубой, а золотые глаза остались в марсианских хрониках, что до драки — научился бы как-нибудь. Арсений же выбрал каждую неделю трахаться с лучшим другом — а почему, в душе не ебет. Его ебет его личный русский Магнето, который с завидным удовольствием опустошает его холодильник, оказываясь у Арсения в гостях и с набитым ртом рассказывая, как классно провел вечер. К чести Антона — без подробностей. В подробностях Арсений и так тонет с головой. Он тонуть не планировал — наверное, никто не планирует утонуть, — это все сначала по приколу было. Ну, то есть, секрет Арсения. Что он может поменять себе внешность, дотронувшись до кого-то, — он мечтает быть актером, а что может быть лучше практики? Хороший актер должен уметь играть женщин, поэтому, стащив у сестры пару шмоток, впервые он отправляется практиковаться в клуб лет в семнадцать, и никто не подозревает, что что-то не так. И самое главное, чего боялся Арсений, никто не узнает в нем свою знакомую. Арсений сначала думает, что может создавать уникальные внешности, как Тонкс из «Гарри Поттера», все же он тоже позиционирует себя метаморфом. Промучившись два часа, он меняет себе только цвет волос на невнятный белесый, и над ним ржут в школе еще две недели, пока он перекрашивает их дешевой краской, купив ее в «Подружке» по акции. С тех пор его маленькие эксперименты прекращаются, перерастая в глобальные перемены. Арсений был популярным, даже без признаний в своих фокусах, — на тусовках его удачливая способность приносить алкашку без паспорта незаменима, пока им не исполняется восемнадцать. Но привыкший к всеобщей любви Арсений, не смирившись с потерей собственной актуальности, просто переходит на другой уровень — красивых девчонок и парней, наслаждаясь чужим вниманием, — ему без разницы, кем он был и чье внимание получал; ему перестает нравиться смотреть на себя настоящего в зеркало, бледный чудак с родинками на щеке уже не кажется настоящим. Это, наверное, плохо: мама часто спрашивает, почему у него мало друзей, — Арсений отмахивается только. Очевидно, какие друзья у парня с зализанной косичкой, нелепым свитером не по размеру, узкими джинсами, женскими, для ночной Ксюши — потому что Ксюшам эти джинсы нужнее, но это и неважно. Важно то, что вся эта одежда и косметика, на которые уходят все карманные, принадлежат Светам, Катям и Маринам, и выглядят на них замечательно, и друзей у них — у него, у Арсения, — куча, и он даже пару раз целовался. Арсений любит целоваться, робко закрывая накрашенные глаза, но дальше заходить боится. Раньше боялся, сейчас-то есть Антон — целуется он теперь еще реже. Антон, который не спит с девушками дважды, — Арсений рад предоставить ему эту возможность. Он красит губы малиновой помадой, хватает водку-сок, бросает на себя последний поплывший взгляд и вылетает из квартиры.

***

— Одна тут отдыхаешь? Все же вкус у Антона не слишком придирчивый. Арсений поворачивается на барном стуле, окидывая его оценивающим взглядом. Эту клетчатую рубашку они выбрали вместе, валандаясь по ТЦ в один из немногочисленных выходных, которые Шаст предпочел провести с другом, а не отсыпаясь после клуба. Арсений не раз расстегивал эту рубашку, и тонкими бледными пальцами, и смуглыми, и пухлыми с родинкой на безымянном пальце — Антон считал шмотку счастливой и надевал так часто, что сейчас он задумывается, не обломать ли его хотя бы раз. С другой стороны, а вдруг рубашка и вправду счастливая? Антон в ней такой красивый, как большой подсолнух, и, пожалуй, Арс не готов отдать его кому-то другому. Его удивляет, как Антон находит всегда его, каким бы он ни был; Арс следит за ним исподтишка: вот Антон танцует с Димкой, вот пьет, вот осматривается, останавливая на нем взгляд, и Арсений тут же отворачивается. Подсолнух всегда на солнце смотрит, мелькает и тут же исчезает в пьяном сознании мысль, Арсений краснеет еще до того, как Антон к нему подходит. — Мимо нас, мимо нас, пьяное солнце… Антон ему подходит. Не то чтобы Арсений втюрился, втрескался и дальше по списку Доры (Арсений предрасположен к всяким нимфа-Дорам, помидорам, пидо́рам), это потом уже случилось; в первый раз весело было, Антон смотрел на него смущенно, а у Арса подбородок дрожал; когда Антон толкнул его к стене, прижимаясь бедрами тесно, стало не до смеха, «Антон, это ж…» замерло на накрашенных пухлых губах, когда тот лизнул его шею. Антон предложил ему еще выпить, споил его как первокурсницу, им обоим было ясно, к чему все идет, но он так смеялся, сгибаясь к Арсовому плечу, обнимал его широкой ладонью за талию; Арсений не был динамщицей. — Ну что же ты молчишь, не поднимая глаз? Антон ухмыляется поющему Алексееву, вздергивает брови, устав ждать ответа, Арсений прикидывает, не прикинуться ли немым, — однако Шаст ведь не прошел мимо нас, мимо нас, вместе с людьми, птицами и стаями леммингов. — Одна, — неохотно отвечает Арсений и шумно втягивает растаявший лед, решив сегодня изображать стерву. Отворачивается, напряженно думая, достаточно ли упорства сегодня у Антона, чтобы потрахаться, все же недостатка секса у него нет, может, другую склеит, уверенности же у него в избытке, а все благодаря Арсению. — Составить компанию? — Антон приваливается к стойке, с любопытством заглядывая ему в лицо, и переводит взгляд вниз. — А ты колготки порвала. Арсений поджимает губы, сводя ноги в попытке спрятать от чужого внимательного взгляда, Антон усмехается. — И что с того? Антон нагло протягивает руку, оглаживая горячей ладонью его коленку, скользит потными пальцами в капроновую дырку по голой холодной коже, успевая пустить мурашки, и тут же поднимает руки, готовый ему сдаться. Арсений от возмущения открывает рот, разворачиваясь и врезаясь обесчещенной коленкой ему под дых. — Бля, — охает Антон. — Ты охуел? — интересуется Арсений, думая, не вывалить ли ему полурастаявший лед в стакане Антону за шиворот. Между ними он растаял, очевидно, ему надо перестать думать песнями, которые скоро в школу пойдут. — Ты замерзла же! — восклицает он, видимо, уловив его настрой по его сморщенному лицу. — Кожа ледяная! И на улице давно не лето. — И что с того? — повторяет Арсений, глубоко вдыхая в ускоренном курсе медитации. Это же Антон — Арсений не против домогательств от Антона, но все же какого черта. — Я тут рядом круглосуточный знаю, — смутившись вдруг, говорит Антон. — Пойдем, новые тебе купим? У него лицо в изумлении вытягивается, Арс не в состоянии его контролировать, залипая на широкой улыбке Антона и поднятых бровях, и музыка мешается на фоне в невнятном шуме как в мелодрамах. Покачивается, дурак, с пятки на носок; Арсений надеется, что в темноте не видно, как он смотрит на Антона. — Пойдем. — Тянет он его за руку, заставляя соскользнуть со стула, ловит пошатнувшееся тело, мгновенно по-джентльменски убирая руку с талии. — Или может, я сам схожу, чтобы ты на улицу не выходила? Там же холодно, вот я дурак. Улыбается, зачесывая блестящей кольцами ладонью волнистую челку вбок. — Дурак, — очарованно повторяет Арсений. Из всех предполагаемых исходов он не мог представить такого. Обычно у них все случается быстро, раздеваться нету смысла, даже когда Арсений выебывается, как сейчас, даже когда он красивее с нормальным мейком, чем сейчас, неужели все из-за дырявых колготок? Или его просто жалко? — Какой у тебя размер? — спрашивает Антон. — Серьезно? — Серьезно, — кивает Антон с величественным торжеством на поддатом ебале, Арсений смеется, Антон через мгновение тоже. — Давай же, признавайся. Арсений пожимает плечами, он понятия не имеет. Даже интересоваться ответным пошлым: «А у тебя?» не хочется, настолько он ошарашен. — Ну-ка, иди сюда, — ворчит Антон, прижимая его к груди, кладет ладонь на макушку, пыхтит задумчиво. Арсений замирает, пытаясь вникнуть, чего ж он там делает. — Ты сантиметров сто семьдесят пять! — оповещает он Арсения и рядом стоящих ребят. — И чего? — Арсений неловко смеется, отстраняясь от него. — Это М-ка! — Антон поправляет невидимые очки на носу. — Сейчас вернусь, жди, я ушел на м-миссию. — Стой, — кричит Арсений, когда Антон волнорезом прочесывает толпу, и мчит следом. — Как тебя зовут? — Антон! — отзывается Антон, разворачиваясь на ходу и салютуя. — А тебя? — Алёна! Арсений возвращается к своему насесту, доставая телефон, улыбается как дурак, правда, ждет. «Че как?» — отправляет Антону. «Ты не поверишь, Арсен, — приходит через пару минут. — Спасаю чужие ножки». «Перестань пиздить чужие заказы, в КФС за этим и приходят», — ржет Арсений. Антон появляется, размахивая пачкой колготок над толпой, и сообщает, что дождется ее из туалета. Арсений удивленно хмыкает: обычно в туалет они идут вместе. Сорок ден оставляют место только для воображения, скрывая его ноги плотной чернотой интриги. Левая нога спустя секунду мучений раскоряченного Арсения мокнет, но он стоически надеется, что это лужа воды. Антон встречает его довольной улыбкой и предлагает купить выпивку, Арсений вспоминает, что у того недавно была зарплата, и говорит, скатываясь в банальщину, что голодный как волк, а волк это ходить, поэтому пойдем отсюда. Тот смеется, почти неслышно в музыке, и он не будет пафосно-сопливо думать, что музыкой для него звучит смех Антона, никаких соплей, его же избавили от потенциальной возможности простыть. И прослыть влюбленным неудачником заодно. Они вываливаются на улицу, Антон лезет за сигаретами, а потом, уже засунув одну в рот, растерянно спрашивает, можно ли закурить. Вместо ответа Арсений тащит себе одну и поднимается на цыпочки, прикуривая от сигареты замершего Антона. Кашляет тут же, он не часто совсем курит, да и то только антоновские, а он с Арсением не делится никогда, зато девочек, видимо, угостить не против. Не то чтобы обидно, но по сути обидно. Под чужой смех выуживает из ржавой водосточной трубы упаковку сока, прижимает к груди и отказывается бросать, пока они не допивают, захлебываясь большими глотками стылой горечи, вызывающей только большую жажду. Арсений чмокает губами и оглядывается в поисках круглосуточного мака, Антон тянет его за рукав и запрещает есть снег. Покупает Арсению выбранную шаурму с ананасами, стебет непрерывно за его выбор, но все-таки кусает из его рук, утирая рукавом и майонезные губы, и пузырь на носу одним движением. Он шутит, размахивая руками, и, когда Арс вспрыгивает на бордюр, держит его за мизинец — больше Арс не позволяет, и идут они к площади, а не к сексу, поэтому он решает, что в нем видят троп странной девчонки и решает процитировать что-то из любимого Антоном «Скотта Пилигрима против всех», иначе тропинка странной девочки закончится отсутствием в нем конца. Он задумчиво пыхтит носом, игнорируя косящегося на него Антона. Проблема в том, что этот фильм Арсений ненавидит, он скучный и странный, и смотрел только из-за Антона, поэтому ни одной цитаты кроме смутного монолога про чай он не помнит. А из всех Рамон он предпочитает рамён и слушать Ramones, панки, хой и все дела. — Все пошло не по плану, — задумчиво признается Арсений, пиная камушек. — Не по́шло. — А ты хочешь, чтобы было пошло? — удивленно хмыкает Антон. Разумеется, зря он, что ли, на себя липкий сок проливал. Сначала Арсений говорит о том, что когда купался в детстве, держался за мамин мизинчик, и поэтому он Антону тоже только его дает (хотя готовился не только мизинец дать), но тот каким-то неведомым оккупантским движением забирает всю ладонь себе и прячет в теплом логове, полном потных пальцев, чеков, билетиков и сухих крошек. Все происходящее и так слишком абсурдно, чтобы теперь об этом не сказать. — Обычно ведь так и происходит, — говорит Арс, не смотря в чужое лицо. Смотрит вперед, ветер резко бьет в лицо, оставляя мелкие невидимые раны на нежных щеках. — Как в дне сурка: знакомишься с парнем, через час трахаешься с ним в туалете или у него дома. К себе Арсений никогда не зовет, он же не дурак — Антон у него был. Антон молчит, перебирая его пальцы в ладони, скользит подушечками по неровным ногтям, — Арс кривится. Антон вытаскивает его руку, разглядывая в свете фонаря, переводит взгляд на него. Черт! Как он мог забыть про свой паршивый маникюр, тем более зная, где работает Антон. Но тому же всегда плевать было — выходные сурка. — Я специалист по ногтевому сервису, — сообщает Антон. — Приходи как-нибудь. Не смущается даже, уверенный весь, Арсений улыбается таким подвижкам. Раньше отмазывался от всех вопросов, потом врал, что работает в Макдаке, но не смог сказать, из чего готовится роял-фиш и что такое индекс биг мака. Потом, кстати, орал, когда узнал, что роял-фиша в меню нет и вообще это рыболовный клуб, в котором состоит отец Арсения. Любой работы не стоит стесняться, втолковывал Арсений ему весьма лицемерно: пойти работать в «Пятерочку» самому не позволяли остатки амбиций. Он безнадежно откликался на каждую мало-мальски подходящую вакансию на хэдхантере сначала со страхом, что его заберут работать на следующий же день, а получив просмотры без фидбэка, начал прикреплять сопроводительные письма так же без толку. Пробовать искать работу с другой внешностью было тупо, документы же Арсений не воровал, а навыков в фотошопе хватало только для поддельных прав, по которым его и пускали в этот захудалый клуб. — Приду, — отзывается Арсений, и Антон расцветает в улыбке. По-хорошему, он мог бы ходить к Антону достаточно часто, не вызывая подозрений, но у него не было столько карманных, да и стипендию он предпочитал тратить на что-то попрактичнее того, что пропадет при смене внешности. Окончательно продрогнув, они бредут до круглосуточного макдака, где Арс покупает им обоим кофе, хотя Антон и рвется оплатить все сам, но потом прячет довольную моську за большим стаканом и ворует у Арсения картошку, хитро шмыгая текущим красным носом. Арсений вызывает убер. — Надеюсь, это у нас не на одну ночь? Тем более, что ты мне так и не дала. — Арсений закатывает глаза, потому что сейчас Антон цитирует идиотского Скотта Пилигрима. Антон поднимает руку с зажатой между пальцев картошкой. — Шучу. Шутит, как же.

***

Тем не менее. Арсений задумчиво пролистывает ленту Тиктока обгрызенным большим пальцем и все больше фокусируется на нем, чем на смазливых мордашках под старую песню из «Евровидения», и думать о том, что любить Антона — проигрышная игра, он не хочет. Это вообще как-то тупо получилось. Он уверен, что все влюбленные так и отвечают на вопрос: «Как ты в него влюбился?», а если не говорят, то пиздят. Когда Арсений впервые увидел Антона, у него не замерло сердце и не перехватило дыхание, и моргать он не начал в два раза медленнее, и никакого слоумо. Нет, он просто смотрел на Антона, на то, как он отвечает на парах, как смеется, как молчит, и думал, что при определенном стечении обстоятельств мог бы в него влюбиться. Антон не выделялся среди других одногруппников, если только ростом и участием в КВН, но это не считается; он не был умнее или харизматичнее, но как поется, пусть другие выше тебя и тише тебя, и громче тебя, и тоньше тебя, но никого нет ближе тебя, нет звонче тебя. Арсений оправдывал это стечением обстоятельств. И тем, что Антон в его вкусе, пусть Антон в нем и не был. Просто Антон почему-то пропускал его первым в аудиторию, его, Арсения, может, конечно, и трусил перед преподом; Антон первым подошел к нему, одиноко стоящему на остановке, чтобы помолчать вдвоем и на прощание пожелал «счастливого» — у Арсения впервые зарделись щеки. Антон начал подходить к нему на остановке каждый раз, и даже когда шел с кем-то, все равно высматривал в толпе Арсения. Арсений начал становиться подальше, чтобы высматривать его не приходилось, а потом замедлял шаг, чтобы идущий сзади Антон мог догнать его. Поговорить им было не о чем, кроме погоды, горы домашних заданий, КВН и плохого зрения Арсения, щурившегося на каждый приходящий автобус. Он видел номер с двух метров, и если водитель при остановке руководствовался только выходящими и машущими с остановки потенциальными пассажирами, а пассажиров кроме Арса не было, то ему частенько не везло, и он пропускал снова и снова, приплясывая окоченевшим телом в одиночестве. Арсений утешал себя тем, что сердце у него хотя бы зорко. Он же увидел Антона. Быстро выяснив, в чем проблема, Антон взял за привычку сначала сажать Арсения, а потом уезжать самому, даже если приходилось пропустить три своих автобуса. — Это восемнадцатая едет, — говорил глазастый Шастун, выучивший подходящие для Арсения номера, но сообщавший для полноценного информирования все подряд, ледоколом ломая тишину между ними. Арсений для проформы качал головой, и Антон принимался болтать дальше. Потом появились линзы и приложения по слежению за транспортом, но вросшая привычка торчать вдвоем на остановке укоренилась окончательно. А потом и не только на остановке, и не торчать — в этом вопросе Арсений за три «ОЖ», тридцать «Ж» или ЗОЖ. «Если тебе попалось это видео, это знак» — Арсений смотрит на улыбающегося мальчика и ждет, пока сменится подпись. Что там? Что-то милое? «Не забудь поесть»? Или может, «по пивку»? Мальчик крутится на стуле: «Вебкам не так уж плох». Он проматывает видео дальше. А потом назад, чтобы зайти почитать комменты с просьбами записать туториал и однотипными вопросами: «А на каком сайте?». До такого Арсений не собирался опускаться. В чужой внешности слишком высокий риск быть пойманным и, его передергивает, это низко по отношению к девочкам. И парням, но в них он не видит смысла — Арс и так не собирается светить лицом, а у всех все одинаково по большей части. Он подъезжает на кресле к зеркалу. На него вряд ли кто-нибудь купится, его вряд ли кто-то станет покупать: тощий, без пресса и со слабыми мускулами, крепко зализанными волосами — ему раньше нравился Драко Малфой, а сейчас некомфортно меняться, вот так ирония, — и самое главное, не особо большим членом. Абсолютно нечем хвастаться, Срако. Арсений не стеснялся и не комплексовал насчет члена, у него и так поводов полярный экспресс и маленькая тележка, которые сносят его классической Обираловке с лишней «с», которая еще маленькая смерть у Зверей, не оставляя следов, ничего не остается. Не то чтобы он обсирал себя постоянно с мазохистким упорством, так просто получалось. Так вот о членах. Он смотрел на член только по необходимости, как впрочем и на себя; на него в принципе мало кто смотрит. Вот Антон только смотрел на него и в огромных очках, и когда он, наконец, от них избавился. Арсений бы хотел добавить к этому списку еще пункты своего апгрейда, но их печальное отсутствие наводило на мысль о том, что в сторону самосовершенствования он не движется. И вряд ли человек со способностью менять свою внешность может когда-либо прийти к ее принятию. Наверное, он мог бы начать с малого. Не с члена. Прийти на ноготочки к Антону как Арсений, провести с ним два часа наедине, сделать что-то по-настоящему для себя. Все упиралось в деньги (как и всегда, как и у всех). Риск вебкаминг-аута опять же высок — весной у Арсения была педагогическая практика у нескольких групп студентов весь семестр, и с ним здоровались, и наверняка за полгода запомнили в лицо. Он бы, естественно, сидел с пакетом на голове, ловил собачий кайф и не снимал выше плеч, и не факт, что его бывшие студенты смотрят нечто подобное, но опасения размером с ежегодные обещания президента приветливо махали с задворок невротизма. Арсений трет лицо и вздыхает. Уже вечер воскресенья, впереди очередная стрессовая неделя, и в этот раз Антон не вытрахал из него всю душу и тревожность, чтобы не думать о нем и спокойно прожить неделю как друзья. Знал бы Антон… Арсений не хотел даже думать о том, как бы он отреагировал. Арсений хотел Антона. Он закрывает глаза, а когда открывает, то смотрит в зеркальном отражении на тускло-зеленые под нахмуренными русыми бровями. Нос растет и чуть выпрямляется, волосы бледнеют, плечи раздаются вширь, кости слегка удлиняются, задирая выше края домашних шорт. И вот Антон Шастун сидит в его комнате в его одежде и с охуевше отвисшей челюстью. Глаза в очках ломит от резкости, поэтому непослушной чужой рукой он аккуратно стаскивает их — не глаза — с переносицы. — Пиздец, — выдыхает Арсений голосом Антона, жадно осматривая себя в зеркале. Почти болезненный жар растекается по всему телу. Раньше он смотрел и трогал только то, что давал Антон, но теперь у него есть все время мира рассмотреть чужое тело, господи, почему он раньше не додумался до очевидного. Когда он запустит ладонь под резинку трусов остается вопросом времени, подвешенным, Арсений не торопится, скользя кончиками пальцев по запястью выше, к шершавому локтю, задирает рукав футболки в поисках немногочисленных светлых родинок. У Антона бритые подмышки — по крайней мере, были в последний раз, когда он до него дотрагивался, — и вечерняя щетина. Кожа совсем по-другому ощущается — жирная на лбу, носу и подбородке, сухая на щеках и около носа; сам Арсений пользуется мамиными увлажняющими масками, и его кожа пестрит прыщами как новогодняя елка только по праздникам, у Антона же он нащупывает на висках пару подкожных шишек. Он задирает футболку, оглядывая доставшееся ему сокровище — а в том, что мягкое пузико Антона к таковым относится, Арсений не сомневается. Он ласково гладит живот, дрожаще вздыхая от удовольствия, движется выше, к розовато-коричневым соскам. Множеством рук Арсений выучил тело Антона лучше своего собственного: как нужно выдохнуть в его ухо, чтобы он задрожал в объятиях, как нужно куснуть за загривок, чтобы он опрокинул его навзничь, нависая сверху, как нужно целовать, лизать и кусать его, чтобы Антон запрокидывал голову в блаженстве, как нужно его любить. Арсений любил его по-разному, он сам был разным, то дерзким и недоступным и притворяющимся равнодушным до чужого удовольствия, то ласковым и прилипчивым, целуя все, что попадется под губы. С другой стороны, возможно, ему следовало из раза в раз делать одно и то же, чтобы Антон решил, что все девушки одинаковые, и выставил голубой флаг на ориентире корабля. Арсений боится, что это Титаник. Он трет сосок большим и указательным пальцем, прикрывая глаза, смотрит в зеркало, усмехается. Выглядит больше смешно, чем сексуально, но у него все равно встает. У Арсения однажды встал, когда Антон спорил сам с собой, сколько зефирок засунет в рот, а на фразе «засунуть в рот» у Арсения фиксация по стойке смирно, вот и сидел, обтекал, как дурак, забыл даже видео включить, и Антону пришлось все делать заново, но никто не расстроился. Он оттягивает резинку, чтобы отпустить и шлепнуть себя по животу, но все равно тут же лезет обратно посмотреть на крупную головку, лежащую на подвздошной косточке, и судорожно вздохнуть. Арсений шире раздвигает ноги, глядя в зеркало, — это Антон раздвигает ноги, ерзает, спуская шорты к щиколоткам, оставляя их мягкой лужицей вокруг, убирает резинку трусов под яйца тоже, кстати, бритые. Судя по всему, Антон все-таки рассчитывал на секс, приходя в клуб, неужели Арсений оказался настолько стремным, что его хотелось одеть, накормить и запихнуть в такси? Его телефон Антон не взял, даже не попытался найти его в сети, поэтому, очевидно, Арс оказался настолько не в его вкусе, чтобы хотя бы сделать попытку. Вместо контактов у Арсения на этот случай бесконечные отмазки, но дело в том, что никто не стремился обычно продолжить знакомство. То есть Антон не стремился, на остальных ему наплевать. Он на секунду отвлекается от созерцания себя в зеркале, чтобы вытащить смазку, и возвращается обратно, аккуратно придерживая член. Даже думать не хочет, что будет, если случайно войдет мама. «Здрасьте, Антон», блядь, а жвачку проглотил. Проходится по члену сухой ладонью, обнажая головку, неприятно, но в этом и суть: следующая секунда блаженного скольжения ощущается в разы лучше, и он откидывает голову на спинку, скатывается по сидению, раздвигая ноги шире, медленно дрочит, проходясь центром ладони по пунцовой головке, вскидывая тяжело бедра навстречу. Пиздец, что ж он творит. Два пальца сует в рот, трахает себя ими, закрывая глаза. Даже Антона представлять не нужно, потому что это и так он, жалкий извращенец, дрочащий в чужой личине на чужую, и он возненавидит себя после. Сейчас он старательно сосет пальцы, представляя вместо них член, затыкает ими стоны, но сиплые вздохи все равно просачиваются, и поздно уже включать музыку. Он сжимает член сильнее, прокручивает под скользкой головкой, тонко скуля в руку, останавливается от прошившего все тело удовольствия, не в силах продолжать одновременно, тянет пальцы изо рта — слюна тонкой леской ложится с подбородка на воротник. Арсения не ебет, он опускает вторую руку на член, зарываясь носом в плечо, чтобы спрятать жалобные предоргазменные стоны. Смотрит в зеркало снова, на тяжело дышащего покрасневшего Антона, кусает и без того опухшие губы — господи боже, какой он сейчас ебабельный. С члена течет на пальцы и белье, и это выглядит так недостойно, что он стонет: — Арсений. Кончает в ту же секунду, от неожиданного удовольствия забыв накрыть ладонью головку. Он поднимает ошеломленные глаза, жадно следя, как чужие губы шепчут: — Арсений. От низкого хриплого голоса Антона, произносящего его имя, в сердечных камерах стучит так, будто там готовят бунт, долбя прутья ребер, краска заливает лицо и шею, и он судорожно меняет себя в настоящего, вытирая ладонями перепачканные бедра, лицо грязными руками, скребет мокрую ткань трусов в бессмысленной попытке скрыть следы. Это не похоже на сбывшуюся мечту, в которой Антон стонет его имя при оргазме, это мерзкая украденная фальшивка, и Арсений такой мерзкий, что прогорклый ком подступает к горлу. Он несется в ванную, сдергивая с себя белье и запуская стирку, не проверяя, есть ли в машинке что-то еще. От вида своего потного лица со следами спермы и слюны на щеках, скручивает желудок в спазме, и Арсений, дрожа от холода и нервов, склоняется над унитазом, даже не обращая внимания на ледяной кафель и воздух, холодящий голые ягодицы. Ему бы не блевать сейчас, как последнему невротичному трусу, а постоять день на горохе и больше никогда не приближаться к Антону, и не трогать никого, а лучше запереться в келье и умереть в одиночестве. Одно дело — дрочить на кого-то, а другое — превращаться в кого-то и дрочить, и трахаться, и это использование чужих тел просто ебучее нарушение личной неприкосновенности.