Метаморфий

Проблема вот в чем. У него нет каталога личин, ок? Бабочки из него получаются разве что ночные, но дело в том, что меняя внешность, он не может вернуться к предыдущим, и та девчонка, странная Алёна, растворяется в ворохе воспоминаний. Теперь он может превратиться разве что в Антона, но он этого делать не будет ни за что. По девственному началу осторожный Арсений отправлялся в другой конец города, лучше, конечно, на электричке куда-нибудь подальше, чтобы вероятность встретить оригинал была как можно ниже. Потом понял, что по сути похуй — дотронуться до чьей-то кожи случайно не так уж и сложно, особенно в транспорте, так что тратить на пару мгновений полдня и пятихатку попросту тупо. — Ну знаешь, — говорит Антон, размахивая рукой с окурком, который Арсений не разрешает выкинуть под шумок куда угодно кроме мусорки. Теперь идет, машет перед его лицом в маленькой гнусной мсте, но Арсения не смущает: он за чистоту. — Хорошая такая девчонка. Арсений согласно мычит, прыгая на бордюр подальше от воняющего куревом Антона, когда бычок оказывается перед его носом, — он сам себе бычок, хотя его никто не поймает в конце доски. Шаст замолкает, смотрит на него задумчиво. Проблема в том, что Арсений перестал волноваться. И осторожничать. И теперь эту «хорошую такую девчонку» он видит в десяти метрах на остановке. Растворившаяся в ворохе воспоминаний. Хап тьфу, как плюется. Арсений запинается, раскидывая руки в стороны, и Антон дергается ему навстречу словить, забывая об окурке. Хватается за его запястье, пока Арс быстро бросает отчаянный взгляд на остановку. — Засмотрелся на кого? — Антон старательно выглядывает из-за его плеча, но балансирующий на бордюре Арсений раскидывает руки шире. Антон смеется удивленно, дергает его на себя, пялится, выпучивая глаза, и смех выкручивается колесиком до широкой улыбки. — О, Алёна! Пойдем, познакомлю! Арсений сглатывает, оборачиваясь. Познакомит, ну да. Интересно, в какой он очереди стоял, когда мозги раздавали и двадавали, а на Арсения не хватило? Антон, как уверенный молодой лось, шурует к ней прямо по газону, и Арсению ничего не остается, как поплестись следом. — Я, дурак, телефон твой не взял! — гаркает Антон, нависая над девчушкой. — Как дела? Девчушка вздрагивает, но, к облегчению, не кричит и не убегает. Я краснею, я бледнею, захотелось вдруг посрать, проносится у Арсения в голове, пока он зависает рядом, беспомощно улыбаясь. Откуда ты взялась, восхитительная мразь — в его тихом омуте звери. — Мы знакомы? — неуверенно спрашивает она. Улыбка стихает, но Антон глядит на нее выжидательно как на ребенка, пытающегося на пальцах показать возраст. Впрочем, его уверенность через долгие мгновения напряженного недоумения сменяется растерянностью. — Алён, мы ж тусили вместе в субботу, — напоминает он, покачиваясь с пятки на носок, улыбается снова приветливо и робко. — Ты разве меня не помнишь? — Я Оля, — говорит она, поднимая брови. — И я определенно вас не помню. Арсений мечтает провалиться сквозь землю и сгореть в лаве. С другой стороны, слава богу, имя он не угадал, а то было бы еще более неловко. И не переспал с Антоном, тогда бы степень неловкости взмыла на несколько тонов пиздеца. Антон еще больше тушуется, краснеет ушами и пятнами на скулах, сует руки в карманы. Арсений ненавидит этот момент в сериалах, сплошной испанский стыд. Хуже только, когда герои влезают в чужой кабинет и судорожно ищут какие-нибудь единорожьи хуи, каждый раз неловко, что их застукают, каждый раз мурашки и хочется промотать. А тут еще Антон не один позорится, а он, тупой Арсений, стоит рядом и свидетельствует. — У вас нет сестры-близняшки? — совсем уж убито спрашивает Антон. По тому, что он переходит на «вы», Арсений понимает, что Антона ждут часы, если не дни, самоугрызения, и виновато шмыгает носом. И он совсем не знает, что сказать, чтобы хоть как-то исправить ситуацию, поэтому продолжает улыбаться как кретин. — Нет, — она качает головой, очевидно, раздумывая, до какого состояния нужно было упиться, чтобы путать людей. — Простите, обознался, — мямлит Антон. — Ничего страшного, — она улыбается вдруг, оценивающе глядя на Антона. — Наверное, веселая была суббота? Это какой-то сюр. Арсений с возрастающим ужасом смотрит, Антон вдруг заливается тирадой, как глупо он перепутал их, и по городу гуляет жутко похожая девочка, а Оля хохочет — Арсений, нахохлившись, прячет красный нос в шарф и думает, за что ему это все господи, он слишком молод для такого дерьма, — и предлагает взять ее телефон, чтобы точно с кем-нибудь потом не перепутать. Он шел проводить Антона до его салона, но теперь, когда тот с увлечением тыкает в поиске инстаграма вычурный ник, ощущает себя как никогда лишним. — Вот здесь работаю, в салоне рядом, — трещит Антон, — красоту делаю. — А есть акк в инсте? — интересуется Оля. — Канеш, я сам его веду. Пиздит, конечно, если бы Антон вел аккаунт, то снимал бы флетлеи на бардачном столе с плохим светом и «Хуегарденом» на фоне — Арсений считает, как пишется, так и слышится, в этом конкретном случае так точно. — Я пойду, пожалуй, — бормочет он сдавленным дрожащим голосом, когда чувствует, что еще немного, и он или впадет в истерику, или расплачется. — Куда, почему? — Антон оглядывается, вспоминая о его существовании, хмурится. Арсений мотает головой, не может говорить, с комком обиды и досады в горле, шагает назад, под пристальным взглядом Антона сжимает ремень сумки напряженными пальцами; у него руки трясутся, а ему всего-то двадцать с небольшим. — Ты уверен? Оле тоже неловко. Она утыкается в телефон, делая вид, что чрезвычайно поглощена его содержимым, — Арсений выше, и ему виден фиолетовый фон «Клуба романтики» — время рекламной паузы. — Ага, созвонимся, все, пока. Он разворачивается и чуть ли не бегом сваливает, лопатками чувствуя чужой тяжелый взгляд; Арсений знает, кто из них третий лишний.

***

Братаны важнее цыпочек, обиженно думает он, переворачиваясь на другой бок и сильнее кутаясь в одеяло: дома холодно как в Антоновом сердце. — I just wanna feel something, I just wanna feel… Он смахивает ебучий грустный тикток, веющий унылой жизненностью, и заходит в твиттер — там хотя бы смешные мемы. У Арсения сорок читателей, которым он жалуется на жизнь, изредка набирая по два с половиной лайка, успех — это три, больше пяти заставляют его перечитать написанное и подумать над формулой успеха. Сейчас у него нет настроения шутить или твитить то, что очевидно понравится большинству или хотя бы вызовет одобрения вроде «жизнь — отстой, но посмотрите на щеночков», но ныть про Антона он тоже не хочет, поэтому пытается уместить в лимит печальную рубрику сновидений. Иногда Арсению казалось, что у него живет монстр плохих снов, который портит почти каждую ночь, но путем фильтров, вычисляющих паранормальные явления, даже одно не было найдено, не то что пару. Он уже не помнил, что именно ему снилось, качели и парк, и теннис, и маникюрные ножницы, и какой-то псих. Будто со стороны он смотрел, как медленно кто-то страшный вонзает ножницы в руку девушки, и как ее лицо искажается гримасой боли и ужаса, и как ножницы движутся острыми рывками выше по телу, отрезая лоскуты, и как она сползает на землю, окровавленная и мертвая. В этом сне не убивали его — в отличие от пары кошмарных раз — и не убивал он, но проснулся он разбитым и уставшим. Надев огромный теплый халат, который обнимал вместо подушки ночью, он нащупал в кармане маникюрные ножницы и уставился на них, как Гарри Поттер на выбравшую его палочку, только без спецэффектов в виде теплого дуновения и света. Сразу вспомнились истории про лунатиков и фильмы, где героиня думала, что спит, а на самом деле совершала преступления в реальности. Или не было таких фильмов — это Арсений с перепугу их придумал? Ху нью, как говорится, ху нью, Иван. Арсений обычно говорит хуй ню. Так и не написав грустный твит, он заходит на рутуб, собираясь пересмотреть все монологи Вани Абрамова, когда всплывает плашка нового сообщения от Антона: «И че ты ушел» Арсений оскорбленно фыркает, мысленно отвечая, что не стал им мешать, и смахивает уведомление. Он успевает просмотреть рекламу и ткнуть в тесте на «рутуб-лист» — какой еще может быть правильный ответ на рекламе рутуб-листа? — когда от Антона приходит: «???» Арсений закатывает глаза. — Браво, Волковы! — надрывается Ваня, и Арсений грустно хихикает — по привычке. Волки в цирке не выступают, но смешнее клоунов, клоунов вообще нормальные люди боятся и к ливневкам лишний раз не подходят. «??????» Антон не приставучий. Арсений злится и собирается игнорировать, но степень злости не такая высокая, чтобы игнорировать вправду долго, поэтому злыми пальцами он открывает чат и зло вбивает, зло надеясь, что каждая буква сочится злостью, потому что Арсений — самая что ни на есть злая злыдня, а Арсений еще как наел. И вовсе он не ревнует, если что. «Появились дела.» «Ясн», — тут же пишет Антон, и Арсений готов взорваться. Идеальный сценарий Арсеньевой обиды выглядел так: он обижался и игнорировал, а Антон до него доебывался, спрашивал о причинах даже после «все хорошо» и кидал видосы с собачками и родами ежей и белочек. Последнее было не бредом больного сознания — у Арсения был период, когда он интересовался этой темой и насильно вовлекал Антона, показывая ему роды хомяков и морских коньков, и когда они серьезно поссорились, Антон выискал самый интересный обзор с рожающими животными и скинул Арсению, окончательно растопив его сердце. Не животными, конечно, а тем, что Антону, ненавидящему эту тему, пришлось пересмотреть дохуя мерзости, чтобы отправить ему лучшее, а самопожертвование Арсений ценил. К сожалению, до него никто не доебывался, когда он обижался и пыхтел как закипающий чайник, Антону было все равно на его невысказанные претензии. Хочешь обсудить, Антон всегда готов, но Арсений не хотел, потому что, во-первых, и так знал, что не прав и не имеет права злиться, а во-вторых, формулировать заранее обреченные на провал аргументы, сильнейшим из которых был «променял меня на девку», неблагодарный труд. Поэтому кипевший крышечкой Арсений пережидал, пока обида не превратится в накипь, чтобы ее счистить сияющими под коркой любовью и дружбой, которые гораздо важнее, чем мелкие ревности и обиды, ждал, пока соскучится, чтобы как ни в чем не бывало заявиться к Антону в личку. Антон мог бы ускорить процесс мемами, но тот, скорее всего, отвлекся на эту новую Олю. Ну и пожалуйста. «А в кино погнали?» Арсений заинтересованно перекатывается на спину, удерживая телефон двумя руками: знаем, падали. Не читая сообщение, залезает на сайт ближайшего к дому кинотеатра — они с Антоном ходят к тому, что около дома Арса, это и дешевле, и вечность собирающемуся Арсению удобнее, — из сеансов несколько мультиков, ужасы совсем поздно по времени, русская комедия с Петровым и какая-то грустная мелодрама про подростков и рак. «После моей работы», — дописывает Антон. Арсений поджимает губы, разрываясь между желанием тут же согласиться или поковырять болячку, и даже ему очевидно, что он выберет. «А Олю звал?» Он громко сопит, стуча ногой по кровати в ожидании ответа. Если Антон ответит, что звал, то хер куда Арсений пойдет, потому что запасным вариантом быть не собирается, и если это означает, что вечер себе он запорет, то, по крайней мере, не только себе. А соврать Шастун не догадается, так как и смысла в этом не видит, и мыслит вроде: «Не получилось с одним, получится с другим». Арс при любом раскладе сказал бы: «Тебе первому пишу», потому что это приятно, даже если неправда, а кому такая маленькая ложь вредит? «Не» — коротко отвечает Антон, и Арсений расцветает: даже если Антон соблюдает правило трех дней, которое изобрели Барни Стинсон и Иисус, — не писать девушке три дня, чтобы она соскучилась, в версии Барни, и не воскресать три дня, чтобы в это поверили, у Иисуса, — Арсению наплевать, главное, сам факт. Арсений спрашивает, на что Антон хочет пойти, но тот отмахивается свободой выбора и своей занятостью, поэтому Арс погружается в муки выбора. Мука такая, что хоть вставай, пирог пеки, а Антон после работы голодным будет, надо оставить время на еду, либо взять что-то с собой и встретить с готовым. Второй вариант предпочтительнее, потому что обещает потенциальную восхищенную улыбку Антона, поэтому он отскребает себя от кровати и скачет на кухню, пытаясь сообразить что-то, что не бутерброды и не надо тащить в нищебродском судочке (Арсений не осуждает, но не в кинотеатр же). Он гуглит рецепт шарлотки, ищет яблоки, с неудовольствием обнаруживая полтора кандидата в сухофрукты и Шарлотту с ее кружевом паутины в шкафу. Арсений старается: идет в магазин за яблоками и корицей, тщательно моет яйца, хотя обычно плюет на это, ему они и не нужны особо, но для Антона старается, взбивает их в пышную пену, аккуратно режет антоновку, просеивает муку, поглядывая на часы нетерпеливо. Он волнуется. Не за пирог — Антон жрет все, что не приколочено гвоздями, от плоти Христовой разве что откажется, но они и не на причастие идут и не на деепричастие, а в кино, на предпоследний ряд, потому что еще дальше Арсений брать билеты постеснялся. В Арсении мало чего хорошего сейчас. Внутри звенящая пошлость и тишина, обращаясь внутрь себя за ресурсом, он не видит ничего, кроме поцарапанных кошками стенок и камней слипшегося сахара. Ему тревожно каждый день, от того, что он обманывает, что дрочил Антоном, что он не зарабатывает в свои двадцать три, а уже пора, и в универе одногруппники все работают, и даже Антон, и ему стыдно. Каждый день он остается наедине с собой, пропадает на своей мертвой луне, сам себе король и судья, разводит огонь под медным быком, в котором томится самоугрызением. Он уверен, идиотская работа в офисе до шести просто не дала бы ему рефлексировать, думать о чем-то кроме, думать вовсе, он жил бы от выходных до выходных, приползая поздно вечером домой, мечтая только пожрать и уснуть, не думая о том, что все еще сидит на шее у родителей и их доброты не заслуживает. Моральное состояние Арсения как воздушный шар мужского эго с картинки, того и гляди, рванет из-за любой мелочи: рассыпавшихся крошек с батона или потерянного носка. Пока что маленькие нарывы лопаются надрывами беззвучно, маленькими всплесками, а Арсений привыкает жить в постоянной пассивной истерике. Сам себя этим не бесит, — зачем грузить большим стрессом? Он прячет за спиной пластиковый судочек с куском шарлотки, радостно глядя, как Антон к нему мчится. — Представляешь, — говорит, — Оля на ногти приходила, мы с ней пиццу заказали! — Погоди секунду, — севшим голосом кашляет Арсений, оглядываясь и больными глазами осматривая зал. Топает к урне, не обращая внимания на недоуменный окрик Антона, и выбрасывает судок. — Здорово! — Арсений вытирает нос рукавом, стирая эмоции до улыбки. — Какую пиццу заказывали? Антон треплется радостно; Арсений выключается. У него такое бывает, даже без причины иногда, то ли эмоциональные клеммы внутри размыкаются, то ли рубильник вырубается, но все вокруг сереет, голос ломким становится, даже когда он пытается говорить громче, — громче-ломкий, подавленный гирями на сердце, лицо кривит непривычный оскал: будто с дементором сосался, и все воспоминания — кандидаты в патронус — кажутся блеклыми и ненастоящими, будто в старых картинках, обычными и вовсе не счастливыми. Например, его делает счастливым воспоминание, когда они с Антоном набрали чипсов, пива и фруктовую сидровую бадягу (для Арсения), заказали пиццу и полночи смотрели фильмы Уэса Андерсона. Им тогда было настолько весело, что Арсений, возжелавший последнюю помидорку на кусочке Антона, осмелился завалиться ему на колени и цапнуть ее зубами. В итоге вся начинка шлепнулась ему на лицо, и Антон так ржал, пока собирал сыр и грибы с его волос и пихал себе и ему в рот, облизывая пальцы, и Арсений никогда еще не чувствовал себя таким в кого-то влюбленным. Сейчас он думает о том, что, возможно, у Антона и Оли было то же самое, может, еще лучше, иначе Антон бы не выглядел таким довольным. Или когда Арсений вытащил Антона на каток, а тот упирался, потому что не умел кататься, и в итоге не отпускал руку Арсения все два счастливых часа. Были, конечно, перерывы в виде падений, и иногда Арсений падал на него сверху, делая вид, что случайно, а Антон его за это толкал в сугробы и пихал снег за шиворот, и Арсений совершенно не жалеет, что после этого заболел, а Антон, чувствуя себя в этом виноватым, таскал ему апельсины и свое виноватое «ну вот». Арсений тогда капризничал и хотел и сладких апельсинов, и вслух рассказов длинных, и посмотреть на звезды, а Антону все по фану было, он послушно скачивал аудиокнигу (Арсений не так хотел, конечно, но молчал), и принес дедовский бинокль, чтобы вдвоем толкаться у подоконника — Арсений, будучи огромным вареником из-за спеленавшего его одеяла, достойно выдержать оборону не мог. Или когда они полезли на заброшку, а через минуту их спалил сторож с огромной собакой, но после наполненного драматичным актерством монолога Арсения, как важен был этот дом культуры для советской молодежи и как печально, что сейчас они не могут познать исторический быт, разрешил им пробежаться по пустым заброшенным залам. Антон, хихикая, толкнул его в плечо, а потом прошептал, что на всякий случай присматривал палку, чтоб если что спасти их от собаки. Все его счастливые моменты были связаны с Антоном, и это не было пиздец романтичным, как представлялось Арсению в лучшие моменты розового созерцания мира. Потому что когда случались накладки, даже мелочи вроде сегодняшних, болото ревности, обиды и злости просто не давало выбраться. Счастье не должно зависеть от другого человека, только от себя самого, он это понимал, но поделать ничего не мог, якорем накрепко привязавшись к другу. Балласт на ластах не то, что нужно, чтобы плыть по течению жизни. Наверное, стоило бы походить к психотерапевту, чтобы научиться независимости и выровнять самооценку. Он должен научиться быть счастливым от себя самого, ведь нельзя исключать того, что в какой-то момент из его жизни Антон исчезнет. Нельзя исключать того, что в один день Арсений заскринит мем, чтобы скинуть Антону, только бы Антон его понял, но так и не отправит, потому что они давно перестали общаться. Он наверняка зайдет в их переписку, где последнее короткое равнодушное сообщение было отправлено кем-то из них слишком давно, а сверху будут колоться слова «был(а) недавно». Арсению бы этого не хотелось, Антон пустил в его сердце корни, которые пели «даже если у нас дороги разные», Арс хотел бы идти рядом. Потому что у них все роли главные, и Арсений хотел весну на сердце, каждый день весну, а не мертвое стылое одиночество. Есть только одна любовь, которую Антон бы не смог из него вычерпать, — это любовь к себе; ему только предстоит ее в себе вырастить. Такое состояние гнетущей тоски может пройти за вечер, может держаться неделями, в которые Арсений ни с кем не взаимодействует, засыпает поздно и просыпается разбитым, ничего не чувствует и не хочет чувствовать; его самого не устраивает такое существование, ему не нравится, что выбираться из него гораздо тяжелее, чем упасть снова, что это не просто погрустить на вечер, а плита на груди, надгробная, а не та, которая горит огнем на уютной кухоньке, в которой застряли несколько человек под утро с початой бутылкой, когда все остальные спят. Эта драм-квиновская рефлексия кончается, когда Антон пихает его плечом и шепчет: — Интересно, а какая у меня была бы искра? Арсений моргает, пытаясь вникнуть в суть мультфильма, где малышка-душа оказалась слишком малодушной, чтобы отправиться рождаться на землю. Ах да, желание жить. Наверное, к лучшему, что души не знают, в какой именно стране они летят рождаться, иначе Россия бы опустела. — Может, юмор? — равнодушно предполагает Арсений. — Ты же хочешь стать комиком. Антон задумчиво мычит и чешет лоб костяшками. Арсений бессмысленно пялится в экран, отсчитывая секунды надежды на ответный вопрос Антона: «А у тебя?»; знает, что тот не спросит, поэтому только катает как леденец во рту горечь. Наверное, его искрой была бы дешевая драма, со смешными проблемами и непродуманными диалогами. О Вале, кстати, скоро ж день святого Валентина, Арсений мог бы… мог бы быть не с Антоном. Арсений тарабанит пальцами по колену, захваченный увлекательной идеей, ему мстительно чудится измена, и он даже не старается стряхнуть с себя ее абсурдность. Почему он вообще так зациклился на Антоне? Арсений вовсе не быдлоцикл, хотя Антон та еще ягодка. Арсений читал жуткий фанфик с гиперфиксацией на объекте влюбленности, он так не хочет, он учится на чужих ошибках. Он вовсе не собирается под геракловым флером ярости отправить Олю плавать в формалине, оставив себе ее лицо, ее имя, никто не заметит подмены, — Арсений достоин занять это место, он много делает лучше. Например, выбирает свитера. Ему следует прекратить думать песнями и начать слушать подкасты психиатров, например.

***

Чтобы забрать — одолжить — чью-то внешность, недостаточно случайного касания в толпе мимолетом или толчка в метро, хотя унитаз в вагоне выглядел бы более чем эпатажно. Арсений сам до конца не понимает, как это все работает, но главное, желание и сосредоточенность. Он пристально смотрит в зеркало, где прозрачные голубые глаза наливаются золотом, тускнеющим до темно-карего, волосы солнечными витками падают на лопатки, сам он весь истончается как шелковая нить. Арсений знает эту девочку, Наденька учится на экономиста в параллельной группе, играет в КВН и поцеловать ей ручку большая честь, о чем Арс ей и заявил. Не собирается он ей портить репутацию, хотя на душе гадкий я с тысячей миньоновских зудящих «а может на хуй», и Арсений не хочет им сопротивляться, закидывая джинсы и рубашку в маленький рюкзачок. Чтобы пройти в клуб бесплатно, достаточно быть совершеннолетней девушкой, чем совершеннозимний Арсений и пользуется, улыбаясь охраннику и протягивая запястье для липкой ленты входного билета. Ходить в клуб с рюкзаком неудобно, но можно бросить его на пол и устроить ритуальные пляски хороводом вокруг; у него сегодня, как и всегда, нет компании, но он видел, как некоторые ребята так делали. Когда-нибудь может… может. Липкими лентами от входа его окутывают чужие взгляды, напоминая, как легко он одет, безмолвно предлагая согреть. Арс весь вечер читал статьи по типу «Как полюбить себя», и только преисполнился скептицизма и уныния. Совет номер шесть: «Уважать свое тело — значит вести здоровый образ жизни. Не употребляй алкоголь, сигареты, развивай свое тело, ходи в зал, не пичкай разум ложной информацией, пичкай правильной пищей». Совет номер десять: «Когда вы достигаете своих целей, всячески поощряйте себя: например, покупайте себе сладости». Совет номер один: «Твоя любовь к себе не должна базироваться на том, во что ты одет и какая у тебя машина». Совет номер девятнадцать: «Внешний вид определяет в первую очередь твое собственное отношение к себе, твое самоуважение». Извините, а вы точно психолог? — Димка, кстати, новую работу ищет, — невзначай говорит мама, мешая зашкварку в сковороде (борщ зашквар, Арсений ест только зажарку). Арсений закатывает глаза и давит тяжелый вздох. Димка — сын маминой подруги, работает программистом, живет с девушкой отдельно, все, как полагается. — А сейчас ему шестьдесят тысяч платят, — продолжает мама. — Говорит, мало. Арсений угукает и поднимается, отмахивается от вопроса про обед: аппетит как-то пропадает вместе с желанием существовать. Он залезает на hh.ru, просматривая новые вакансии и откликается на каждую, даже не вчитываясь в текст. Неужели его и грузчиком не возьмут? «Ваше резюме просмотрено» — наверное, поэтому он и видит плохо: из-за мозолей на глазах. В такие моменты ему просто необходимо перестать быть. Он умащивается на барном стуле, пристраивая рюкзак в ногах, оглядывается. Половина взглядов пропадает — тех, которые не в состоянии позволить гостинцы и гостиницы. — Грустишь, малыш? Уберите этот кринж; он отворачивается в другую сторону и притворяется глухим. В другой стороне сидит худой парень с красивым носом с горбинкой и поднятой наверх челкой — Арсений залипает во все глаза. Парень замечает его взгляд и приподнимает брови, щурится. Арс заказывает себе виски-колу и просит добавить побольше льда, хотя в стакан и так засыпают его доверху — внутри все горит от стыда и жалости к себе. Полетели за мечтою с тобой, я сегодня хмельной; Арсений опрокидывает в себя стакан, буквально чувствуя, как трещит зубная эмаль об лед. Пусть горит. Шум в голове пока не заглушают и ему плывуче-приятно, он покачивается на стуле, стуча тонкими пальцами по толстой огранке стекла, ощущает себя ею. Всегда наступает такой момент, когда сидишь, пялишься в пустоту и думаешь, на хуя ты здесь вообще. Где бы ты ни был. Даже дома в одиночестве — зачем это все? Почему ты живешь? Что будет потом? Человечество вымрет и все? Пшик? А потом начнется все заново, с бактерий, или с чего там все началось? Арсений верит в Иисуса Христа, верит в Гаутаму Будду, верит в пророка Мохаммеда, в Кришну и Гаруду, а в любовь — вряд ли. Или человечество все-таки переедет на Марс, Венеру или Юпитер и Земля все равно опустеет? А он сидит в баре, качаясь на барной стойке и совершенно не зная, что делать с собственной жизнью? Когда-нибудь кто-нибудь, идиот вроде него, с такой же пустой душой будет сидеть в ресторане на краю Вселенной и думать, зачем и для кого он существует. Времени ведь не так много, бешеный счетчик крутится словно йо-йо, и мы все падаем, падаем вниз. Арсений мочит стухшее наждачное горло сладким спиртом. Хорошо бы сейчас лежать под толстым одеялом и листать тиктоки, а не торчать в одиночестве в клубе, не зная, когда он еще попадет домой. Еще такси на морозе ждать, потом скрестись ключом в скважине, чтобы никого не разбудить, а еще душ, и к тому времени у него сушняк начнется, ну на хуя он сюда приперся? Он же совершенно точно знал, что Антона сегодня не будет. — Эй, — мокрая ладонь ложится на голое плечо. Сзади прижимается горячее тело и дыхание обжигает шею: — Если ты отдашь мне свои трусики, я заплачу тебе тыщу. Арсений охуевше оглядывается. Мужик игриво улыбается, его руки лежат по обе стороны от Арса, запирая его между собой и барной стойкой; в красных бликах сверкает металл цепи «арго». — Прошу прощения? Мужик поправляет кудрявую челку и улыбается еще шире. — Твои трусы. Те, что на тебе сейчас. Арсения перекашивает от мерзости и начинает тошнить, хотя он почти не пил. Он оглядывается — заметит ли кто, если он прямо сейчас врежет извращенцу по яйцам? — Эй, — парень, сидевший рядом и о котором Арсений успел забыть, вежливо стучит извращенца по плечу. — А мои возьмешь? За пятихатку отдам. Арс нервно ржет, пытаясь не вдумываться в ситуацию, и пинает мужика в голень, заставляя отступить на пару шагов, подхватывает рюкзак и скрывается в толпе. Не может он быть в день святого Валентина с кем-то. Он переодевается в туалете, чувствуя, как превращение теплой волной проходит по телу, умывается, чуть-чуть растягивает пальцами впившуюся в запястье ленту, жалеет, что резинку кружевных трусов так же растянуть не может, расстегивает пару пуговиц на воротнике рубашки и выходит обратно в зал, игнорируя танцпол — сегодня он даже тверезый. Приглаживает волосы по пути, собирая в хвост, — он без зеркала привык делать, какая разница, будут ли петухи, если он и так главный петух на деревне, с зализанной-то косой. Парень за барной стойкой все пытается впарить свои трусы извращенцу, и это смешно, и волнующе? По сути, ему ничего не стоит их с себя снять; Арсений трет сквозь джинсы неудобно въевшуюся ткань и украдкой поправляет член. Он мог бы отправить по почте ношеные носки или что там еще продают фетишистам? У него вечно не хватает денег, и это могло бы?.. Он подходит снова к бару, так, чисто послушать, парень с красивым носом бросает взгляд на его рюкзак и кривит рот в усмешке. — Один тут отдыхаешь? — перекрикивая музыку, тот вдруг наклоняется к нему, отмахиваясь от извращенца. Арсений кивает, пытаясь на него не пялиться. — Паша. — Арсений, — он представляется на автомате, тупо на него глядя. С ним обычно не знакомятся. Ну, те, у кого есть глаза. А этот смотрит прямо, с затаенной усмешкой, и Арсению в пьяной темноте кажется, что смеются над ним, и нет ни злости, ни ответной острой шутки, а лишь смиренное разочарование в себе и ожидание, когда усмешка скользнет с тонких губ. — Ведьм у нас сжигают, — роняет Паша невзначай. Отрешенно Арсений слышит, как лед звенит в бокале, как тонкий голос Алены Швец-жнец-на дуде игрец тонет в клубных битах «пощади меня», краем сжавшегося в панике мозга понимает, что этот Паша просто сказал название песни — на хуя? — дрелью ввинчивается просьба пощадить и Арсений почти открывает рот, чтобы взмолиться вслух. — Песня. — Паша поднимает указательный палец вверх. — Я танцевать. Арсений отрешенно кивает, глядя, как Паша допивает одним глотком и спрыгивает с высокого стула. Он смотрит ему вслед, но исчезнувший было в толпе Паша возвращается, недовольно глядя на него. — Идем, бука. — Он кивает в сторону танцпола. — Сам бука, — бурчит Арсений и в принципе хули нет. Он оборачивается к бармену: — Самбуку, пожалуйста. Тот кивает, Паша подкрадывается сзади, с любопытством на него глядя: — Штучку, которую поджигают? — Чувствую с ней родство, — вяло улыбается Арсений, не оборачиваясь к нему, хотя сердце угольком жжется в возбужденной тревожности. Опасная тема, хотя об Арсении и таких людях никто не знает, но язык тянет как железкой на морозе, Арс не может оторваться. — Не забудь загадать желание. — В светлых карих глазах бьется запертое дьявольское пламя, золотя изнутри. — Где синим огнем ты будешь гореть, — нашептывает в уши Алена Швец. Арсений зажмуривается и задувает пламя.

***

Арсений трет глаза и заходит в оповещения вк, где висит заявка в друзья. Он лениво добавляет Пашу, когда замечает единицу в исходящих заявках. Виски начинает ломить сильнее и, наверное, ему стоит распускать волосы на ночь, и Арсений сглатывает тухлую похмельную слюну, видя, что его удалил Антон Захарьин. Они с ним в школе крепко дружили, не рассаживаясь за разные парты, даже когда их пытались пересадить: «своей рассадой на даче занимайтесь!» — дерзко повторял Антон шепот хихикающего Арсения. Не то чтобы с праздниками, с днем рождения они друг друга давно не поздравляли, но Арсений иногда видел в новостной ленте рекламу университетского театра и всякие репосты розыгрышей билетов в кино; лайкать палец не поднимался, Арсений не хотел навязываться. Антон ведь тоже его не лайкал и вообще производил впечатление друга-невидимки, и Арсений не должен жалеть, все закономерно. Но давайте будем откровенными. Арсений бы никогда не удалил его первым. В досаде он открывает свой скромный список, в глупой мести желая поудалять всех на хуй, но Антона Шастуна он знает и дружит, а это мама, а это мама Антона, а это Сережа, и вот этого он знает, а с Русланом он как-то сосался в пьяной игре в бутылочку, и он после этого добавил его в друзья и уже года полтора прошло, а он все так же висит и может, это что-то значит? С другой стороны, если он удалится, Арсений особо сожалеть не будет. Ему бы включить «Папин Олимпос» на фон, у них там плевать на всех и в первый же день можно удалять из друзей. Но с третьей стороны, зачем вообще это все? А если когда-нибудь подвластный паутине нетворкинга Арсений захочет попробовать в даворкинг и ему нужен непременно будет вот этот Леша-танцевал-с-шестом, которого Арсений вообще не помнит и причем тут шест, но? С четвертой стороны этого булыжника, который Арсений запустит в чужой огород как только придумает повод, хер с полезными связями, неужели в такие моменты совершенно пропадает интерес к человеку? У Захарьина две с лишним тысячи друзей и сорок пять подписчиков, и чем ему, сука, Арсений помешал? Они с ним хотя бы дружили, он никогда никого не удаляет, и это уже даже не обидно, это возмутительно. Он почти набирает констатацию: «Ты удалил меня из друзей», когда в последний момент добавляет «бы», потому что рот его грибами полон, а голова сомнениями и вопросами, и решает доебаться до ближнего своего. «Че?» — отвечает Антон. Арсений молчит, не собираясь оправдываться. Он обижен, и ему почти не кажется, что от девочек он перенимает ПМС. «Это твои какие-то приколы?» — приходит от Антона. Арс, тяжело вздыхая, как бычок на досточке, маленький Фернандо, поясняет: «Если бы мы перестали общаться» «С хуя ли мы бы перестали общаться?» — пишет Антон в ту же секунду. Арсений улыбается, чувствуя, что еще чуть-чуть и Шаст начнет возмущаться, может, даже позвонит ему, но в любом случае он их дружбу ценит. «Ну просто» «Арсений, ты дурак?» Арсений снова замолкает, потому что, во-первых, это и так очевидно, а во-вторых, молчание знак согласия и пусть Антон сам делает выводы. «Мы не перестанем общаться.» Арсений так долго смотрит на четыре безапелляционных слова с точкой, которые Антон ставит в самых крайних случаях, что глаза начинают болеть, он промаргивается до слез, и, шмыгая носом, набирает: «Никогда?» Антон перезванивает. Арс с улыбкой слушает его тяжелый вздох, бормотание «ну ебаных десять утра», а потом более громкое и адресованное уже ему: — Ты накосячил? — А если да? — осторожно спрашивает Арсений. — Насколько сильно? — зевает в трубку Антон. О, ты даже представить себе не можешь глубину арсеньевского проеба — хотя если считать в сантиметрах, Антону есть чем похвастаться. — Сильно. — Тогда мы это обкашляем как взрослые мужики и решим вопрос. — Иногда тебе не хватает малинового пиджака, — усмехается Арсений, но выходит как-то грустно. Такой бронхит им не обкашлять. — А ты бы бегал абсолютно голым? — ржет Антон в трубку. У Арсения зарей загораются щеки и свободной рукой он прижимает ладонь ко лбу, растекаясь на постели желейной медузой. Он представляет Антона в красном бархате на голое тело с толстой цепью и самого себя, шикарного и вызывающего в чем-то обтягивающем и блестящем, и чтоб Антон ласково звал его расфуфыренным и чтоб перстни на худых пальцах цеплялись за его бедра, а Арсений стонал, запрокидывая голову, и ствол Антона упирался бы ему в… — Арс? — Бегал бы голым, если б ты хорошо попросил, — бормочет Арсений, погруженный в порно потерянный рай. Арсений слышит только чужое дыхание и метроном часов, хмурится, не понимая, и тут его кукушкой в макушку бьет его последняя фраза. Ну сказал и сказал, чего не бубнишь? — Братан, — растекается теплым смехом Антон в ответ на его тревожные мысли. — Так что случилось? — Зохан удалил меня из друзей, — признается Арсений. — Ну и мудак, — тут же отзывается Антон, Арс корчит вялое согласие. — А кто это? — Мой лучший друг… — Я твой лучший друг, — тут же перебивает Антон с таким возмущением, что Арсений не может сдержать смеха, но тот только шумно пыхтит в ответ как стайка ёжиков, потому что Арс не верит, что один ёжик может издавать такие звуки. — Мой лучший друг из школы, — договаривает Арсений. В конце концов, Захарьин и правда был его лучшим другом, а не предметом, — который Арс никак не сдаст, а только сдается, сдается ему, — влюбленности. — Нихуясе мудак, — выдыхает Антон. — Почему?.. Слышь, не грузись там. — Ага, — зевает он в ответ, растопленный в чужом уверенном голосе, не переживает ни о чем больше. — Арсений. — Да все норм. Арсений слушает их обоюдную тишину. С Антона станется заснуть прямо сейчас, и это Антон ему позвонил, поэтому Арсений не дурак сбрасывать первым — он бы не бросил, даже позвонив первым, но ему нравится убеждать себя, что он не выбивается из графика непалевной влюбленности. В этом графике размытые ориентиры отмечали, сколько раз Арсений может дотронуться до запястья Антона, или смотреть дольше приличного, или коснуться волос, пока это не покажется ему странным или раздражающим. О том, что прикосновения к волосам в принципе были невыносимыми, Арс не думал, потому что ему нравилось ерошить мягкие русые волны или делать вид, что в них попало ангельское перышко и трогать, потому что Антону все эти трогания были по сути похуй, он не возмущался ни разу. — Че делаешь? — подает голос Антон. — Десять утра же, — осторожно отвечает Арс, ожидая, что тот просто сбросит и уйдет досыпать. — В кровати еще. — А че бушь делать? — невнятно доебывается Антон. — Рассказывай давай, раз разбудил. Арсений так же невнятно мычит в ответ. — Буду преследовать грабителя, — бездумно отвечает он. — Поня-ятно, — тянет Антон с теплым смехом в голосе; Арсений улыбается следом. — Что украл? — Мое сердечко, — вырывается у него с ускоренным стуком похищенного. Он ведь действительно в каком-то роде сталкер. — Ладно, — говорит Антон сухо и смеется трескучими помехами. — Ясно. Давай, удачи там. — Ага, — непонимающе отзывается Арс и подносит телефон к лицу, удостовериться, действительно ли Антон сбросил, даже не попрощавшись. Арсений, извини, дела, дела. — Завтрак! — Наташа заглядывает в комнату как обычно без стука, принося с собой горячий запах блинов. — Доброе утро. Арсений любит все эти семейные приемы пищи за возможность побыть с семьей и понаблюдать, как сияют глаза мамы и как проворно двигаются смуглые руки, как Наташа весело щебечет про школу и дополнительные кружки, и ненавидит ответную тишину (сестру это не смущало), ненавидит громкое чавканье и сербанье отца, его взгляды в окно и в тарелку — и никогда на них, ненавидит свое внутреннее напряжение. Перед тем, как сказать что-то за столом, он обдумывал, повторяя мысленно раз за разом фразу, и говорил еле слышно, подсознательно готовый к отцовской агрессии. Самое худшее было в том, что он с трудом понимал механизмы его раздражения. Когда пару лет назад он разбил экран телефона, его чуть не стошнило от ужаса и того, что непременно ждало его дома. Потные руки так тряслись, что грозились уронить телефон еще раз, и даже Антон затих, окутанный его боязливой тревожностью, и молча гуглил сервисные центры. Пиздюлей Арсений получил дома от мамы и несколько раз подряд, но ее взрывы почему-то совсем не пугали, только обижали и вызывали ответные крики, но ей Арс доверял — мама отцу не рассказала ничего. А спустя полгода отец заглянул ему через плечо и увидел огромную трещину, и Арсений тут же перевернул телефон экраном вниз. Сердце так сильно стучало в ушах, что он едва различил его голос: — Трещина, — медленно сказал отец. — От холода лопнул? Арсений замер, переваривая абсурдность предположения, согласиться было так соблазнительно. — Нет, — буркнул он, отворачиваясь. — Уронил. Отец хмыкнул и ушел. Больше они эту тему не поднимали. Но когда во время застолья, в самый веселый разгар, кто-то разбил пустой бокал и послышался смех и «на счастье!», отец вдруг с силой пихнул Арсения в плечо, рявкая и заглушая всех: — Уберись, ну! Арс непонимающе оглянулся на него, в затянутые алкоголем мутные глаза, на ожесточенные морщинистые складки. Отец пихнул его снова, почти сталкивая со стула. Горло сжалось так, что не могло пропустить ни глотка воздуха; все затихли, с удивленными застывшими улыбками глядя на отца, а Арсений не мог сказать ни слова, убитый внезапной злостью и непонимающий, что он сделал не так. Он поднялся и ушел в комнату, сморщившись от подступающих слез сразу после того, как за ним тихо закрылась дверь. Он ненавидит свою внезапную плаксивость и предпочитал думать, что это все от девочек, которыми он был, чтобы исчезнуть с этой планеты, мальчики ведь не плачут. Арсений и сам не понимает, почему так остро и болезненно реагирует на это, но всегда, когда отец повышает голос, у него кровь в жилах стынет, все внутри обмирает и сам он чувствует себя парализованным — ни пошевелиться, ни ответить. Это все с детства, с того момента, когда бабушка тихо попросила отца принести воды для него, дрожащего от страха: отец с бабушкой ругались так долго и жутко, и мамы не было, и он икал от безмолвных слез, сворачиваясь клубком, а отец грохнул чайником ему о грудь. Или когда бабушка позвонила ему вечером, когда отец был не в духе и швырнул телефон об стену с воплем: «Поговори с ней сам!» Или когда они шутливо щекотались и толкались на кровати, пока отец не начал пинать его всерьез, как разыгравшаяся кошка, но он был человеком, хотя Арс порой в этом сомневался, а не перевозбужденным эндорфинами животным. В такие моменты Арсению казалось, что отец его ненавидит — это явно не было той ситуацией, когда от переизбытка любви хочется кусаться. И он так завидует Наташе, которой вся эта его агрессия была абсолютно по хую, она могла кричать и беситься, на рявканье отца абсолютно не обращая внимания, когда сам Арсений, бледный как мел стискивал потные пальцы и молился, чтобы он скорее успокоился. Наташа совершенно его не боится, доставая его, когда ей этого хочется, и в конце концов отец улыбался искренне, видя ее, и играл с ней в карты постоянно, и интересовался ее делами, и любил ее, и Арсений ничего не мог с собой поделать. Ему не нужна была его любовь — очередная ложь, — но почему, почему стараясь быть примерным ребенком, он получал глубокие отметины, которые зализывал так долго, что не успевал отрефлексировать до конца одну, как зарабатывал новую (хоть что-то он зарабатывает, и его не стыдили в открытую, но двери загонов всегда были для него открыты). Мама встречает его на кухне улыбкой, треплет длинные волосы, и он расцветает ей в ответ. — Проснулся, красуня? Зато мама у него золото.