Побежали!

В доме шумел фен и приглушённо играло радио. Пахло мякотью тыквы, слышались щелчки раскладных форм для пирогов. Этот запах перебивал запах краски для волос, стоящих в этих стенах годами, не отирающийся ничем. Из стен уходили люди и собаки, очень давно уплывали русалки, и этот запах всё это видел, всё знал. Ещё многое узнает, ведь даже если настанет великий конец, он будет пропитан едким запахом краски. Таким, что бил по веснушкам и нижним векам, чуть стягивал хрящик в носу, заставляя чихнуть. Нил доклеивал маску, стоя в одном кроссовке, высунув язык — так результат выходил более ладным. Маска колдуна получалась — золотилась, розовела, блестела боками и серединкой, тесёмки окаймляли прорези для глаз жиденькими кружевами. И пусть сестра сказала, что это не колдун, а жёлтая жаба — много ли она понимает в колдунах, она уже стала взрослой, перестала понимать и видеть. Нил хохотнул, покрутится у большого зеркала. В костюме — огромные футболка и шорты, купленные специально для того, чтобы быть покрытыми блёстками и тесёмками, — и в маске его и в правду было не узнать. Только рыжие волосы немного выдавали реальность, но какой же колдун без рыжих волос! Нил завязывал шнурки, а всё внутри него пело, кувыркались, веселье стремилось пробить верхушку, а может даже несколько. «Канун Дня всех святых!» — пел колокольчик внутри головы, и удары колокола звенящими мячиками прыгали по телу. От этого и ноги пружинили, и пальцы не слушались, и хотелось бежать. Сначала через весь городок, вперёд, по длинным, украшенным улочкам, и горбатым мостовым. Потом перебежать небольшое зелёное поле, а дальше овраг, а дальше... Сердце обкусывало рёбра, как цербер клетку. Ладошки вспотели, Нил выбежал из дома, забыв прикрыть дверь, не услышав щёлканье языком от сестры. Но прочь, от долговязых девчонок и пухлых тёток, прочь от горячих духовок и тетрадей! Прочь из тёплых объятий карамельных папочек и мамочек, навстречу драконам, тяжёлой стали, оврагам, лабиринтам, и бесконечному бегу по зелёному полю! Вперёд, Нил, вперёд! И рыжая макушка на фоне неба, побледневшего после заката, и глухое шлёпанье мягких, прорезиненных подошв кроссовок об пыльный асфальт. Бежать, бежать, но одному, без лучшего друга, бежать скучно. Овраговые чудеса будут на такими чудесными. Знакомый поворот, знакомый двор, знакомый дом. Выгоревшие от солнца гномы, частыми статуями торчащие в саду. Качели, которые поскрипывают на ветру. У дома фиолетовая крыша, и Нилу нравился фиолетовый, но его коричневой крыше до него очень далеко. По крыльцу сбежал такой же мальчишка, но маски на нём нет. Есть бинты, и их так много, некоторые торчали зубристыми краями, пухнули узлами и бантиками, некоторые топорщились, другие лежали ровно. Мумия в жёлтых кроссовках. Нил не крикнул «Эндрю!», хотя хотелось, хотелось всего — и побежать, и поскакать вместе, и выкрикивать имена друг друга, и валяться в бесконечном крике. Но нельзя, ведь тогда остальные мальчишки узнают, пронюхают, что не мумия скоро появится на главной улице, а Эндрю. Обычный мальчик, сопливый по осени, с острыми локтями и ухмылочкой. Топот, сдавленный смех, и скрип калитки — весёлый, зелёная краска осыпалась с железок, те стояли, моргали неровными швами сварки. Как старые старухи, посылали удачу своим скрипом и смотрели на мир расплавленными улыбками. Две руки рассекли воздух и хлопнули друг об друга. Взгляд глаза в глаза, скрепление ладоней, и вот пыль уже летела из-под кроссовок. Вперёд, побежали, пропустим минуту — не успеем нагнать и за тысячу лет! Побежали, ведь на главной улице столько наряженных мальчишек и девчонок! Побежали, смеясь и толкаясь, строя друг другу рожицы, рассказывая короткие небылицы — не столько страшные, сколько смешные. Мощёные мостовые, асфальт. Высокие взрослые, держащие за руку наряженных детей. Взрослых меньше, чем ребят, они теснились в сторонке, в углах, не препятствовали детскому веселью. До главной улицы — широкой, с двухэтажными домами, с частными магазинами и газонами за ними, собралась куча народу. Все толпились, дети скакали, от чего казалось, будто улица — огни, кривые рожицы тыкв, светящиеся глаза гирлянд, — тоже прыгали, повисали в воздухе на какое-то время и шлёпались на пыльную дорогу. Нил и Эндрю прибежали, кряхтя и неустойчиво плетясь. Не рассчитали силы — их дома на окраине, и бежать до центра городка в костюмах оказалось сложнее, чем без них. На главной улице Нила обожгло: теплом от свечей в тыквах, лёгким душком гари, бесконечными бантиками, гирляндами, рыжей мишурой и пластмассовыми скелетиками. Украшения ютились в витринах, неровно висели на дверцах, и спускали свои длинные пальцы с крыш магазинчиков. А в каждом окне, за каждым чистым и грязным стеклом притихла маленькая тыковка, огненной улыбкой глядя на улицу, на резвящихся мальчишек и девчонок. Нила будто укололи, и после секундной передышки захотелось скакать, прыгать выше головы, держаться за руки, и не только с Эндрю, но и со всеми. На улице знакомых и незнакомых много. Горгулья, и ведьма, и вампир, и призрак. А так же Кевин, Элисон, Никки, Рене, но все наряженные, скрытые слоем глитера, старых простыней, заплаток. Никого не узнать, всё скакали и смеялись, и Нилу не холодно, Нилу весело. Эндрю засмеялся только после коллективной щекотки, когда колдун и вампир чуть не открутили ему руки. Вампир проник под бинты, и Эндрю залился, не хохотом, а предсмертным криком горгульи. Та, стоящая рядом, надула губки, ведь у неё так не получалось. Но две секунды стирали обиду, стирали вообще всё. Порождали новые и новые крики, визги, писк, хохот. Шутливые игры, придуманные на ходу. И вот уже все на всё поглядели, главная улица знает про колдуна и мумию. Пора в путь, в овраг — там нет мамочек маленьких детей, скрещивающих ноги, и держащих маски в руках. Там есть только ветер и эхо, что кормилось криком. Вперёд, никто не отставал, всё расправляли крылья и летели. Рассекая воздух, те, кто посильнее — мягкие тельца облаков. Все видят лишь расцарапанные руки, но если хорошенько захотеть, это могут быть прекрасные крылья — орла, ангела, кто больше подойдёт, кто приглянется. Сначала кроссовки били по асфальту, перелетали через бордюры. Потом шлёпали по камушкам, дальше мяли траву. Блеск городских улиц мелкими точками мелькали в детских глазах, а под ними цвели улыбки. В груди цвело предвкушение чуда и вскрик. А в ушах свист ветра и топот копыт, дивное слово «кавалерия» и Эндрю кричал «в атаку!». Все бросались вперёд, оставляя позади бумажных скелетов и аквагримм, летели, скакали к настоящему празднику, к обрыву и дому, к ожившей, выползшей из пожелтевших страниц сказке. Поля не стриженной травы бесконечны, и нестись по ним, вопя, с каждой секундой набирая обороты крика — чем не великое счастье? Нил любил кричать, Эндрю тоже, всё орали, только одинокая фигурка сзади нет. От этого Эндрю кричал на полтона, даже меньше, тише. Вдалеке ходил Аарон — близнец Эндрю, но никак не мумии. Аарон не любит праздники, и сколько Эндрю не старался, так и не смог объяснить смысл напяливания костюмов и истошного крика. Нил заметил тон Эндрю, но спрашивать не стал — такие секреты подходят для слёз и пыльных чердаков, но никак не для чистых полей, скорого спуска в овраг, и холодного ветра. Впереди зачернел овраг — место, куда долгие годы оседала магия, и теперь её там достаточное количество, чтобы устроить небольшое представление, которое нельзя объяснить. Или можно, если быть взрослым в поглаженном пиджаке, со стрелками на брюках. Но детям объяснение не нужно. В овраге вся темнота мира сгустилась. Там тихо, звуки приглушены. И всё равно что-то шуршало, что-то жило, что-то перестукивало, прыгало и хлюпало. Что-то норовило схватить замешкавшегося ребёнка за ногу и оставить себе, заточить в тёмной яме и воспоминаниях прошедшей осени, в гнилой листве и мокрых лягушках. Но для юрких ребят овраг не опасен. Нил и Эндрю впереди, хватали друг друга за острые локти. Здесь нельзя кричать, но можно смотреть и охать. Валуны ходили ходуном под грязными кроссовками, длинные «ква!» перебивались короткими «ох!» и «ах!». Глина пачкала, въедалась в кроссовки, листья липли, а дети шли аккуратно. Темень облипала коленки и пальцы, старые пластыри и немного, совсем капельку, боящиеся глаза. Холодно, Нил тёр свои плечи, но упрямо шёл. Пока тьма не отступила, покорно не отошла. Луна осветила дом, стоящий прямо в овраге, прямо посреди темноты и тишины, посреди магии и холодного воздуха, что щипал за нос. Дом был будто склеен из разных коробочек, баночек, пакетов, крышек, бутылок, заклёпок, застёжек, лопастей, но самое главное — досок. Они покоились друг на друге в два слоя, рождали ржавые гвозди и вешались на них же — грустные матери и кривые сыновья. В окнах торчали грабли, на них неровным облаком висел сапог, просящий каши. Дом был, будто слепленный из всего мира, сжатый грубыми и сильными руками, как у отца Нила. И забытый, заброшенный, одинокий старик, сидящий в своей глухомани, не знающий и не помнящий ничего. А может, и помнящий, только не рассказывающий, ведь рассказывать некому. С дома сыпались щепки и куски тёмного шифера. Крыша лежала, как небрежно накинутая соломенная шляпа в жаркий денёк. Дверь тёмной тенью возвышалась над мальчишками и девчонками, стоящими так близко, и одновременно далеко. До двери оставалось две ступеньки и четыре маленьких шажка, но дверь вела во весь мир, скреплённый ржавыми гвоздями — расстояние казалось огромным. Дети не дышали, весь мир не замолк, и чуть не разломился от шороха листвы. И скрипа перекошенных ступенек. Это Нил осмелел, взошёл на маленькое крылечко. Двигался, будто онемевший, отравившейся страхом, примятый; лицо бесцветное, но глаза не пустые. Смотрели точно прямо, не моргали. Сжалась маленькая ладошка на деревянной ручке. По сборищу у крыльца резко прошёл сдавленный «ах!». Ведьма замялась, подхватив юбки, готовясь рвануть со всех ног. Вампир побелел ещё больше, мумия поднялась следом за колдуном. И, казалось бы, тишина уже не настанет, но вот она снова опустилась, закутала ребят в липкий кокон. Всё тело начало неметь, белеть, призрак позеленел. В овраге будто взвился ураган, закружил, окаймлял и дом, и детей, ограждал их от звуков и сам был беззвучным. Нил продержал руку на дверной ручке так долго, что казалось, сам стал деревом: началось всё с пальцев, а потом и уши заменили зелёные листочки. Мир, то есть дверь — всё, что от него осталось, — скрипнула. Нил чуть потянул на себя, осёкся, продолжил резче, напористее. Дверная ручка стукнулась о стену, пришлась по гвоздю, и заледеневшая тишина слетела вмиг. Всё звенело, стукалось, пищало, орало, ахало, оседало, пузырилось, выкрикивало. На секунду снова стало тихо, Нил взмахнул рукой, и скрылся в бездонной темноте дверного проёма. За ним последовал Эндрю. Крыльцо сразу стало иссохшим, старым и невзрачным, весь страх перекинулся вглубь, где небольшое пыльное оконце еле-еле пропускало свет. Домик маленький, внутри воздух тяжёлый, и вода капала сверху, колючими брызгами растекалась по доске. Затекала в лунку к гвоздю, облепляла его пожелтевшие, в рубцах, тело. Дети стояли, Нил и Эндрю чуть впереди, прислушивались. Что-то спало в доме, дрыхло мёртвым сном с прошлогоднего визита детворы сюда. Сейчас оно вновь разбужено, а может, и рассерженно. Тишина погладила детские головы, поворошила волосы, снова все притихли. Только Нил чуть повернул голову в право, проследил за тёмной линией узора на вытоптанном ковре. За ним Эндрю, и всё поглядели вправо, смотрели так около секунды. И вдруг всё вспенилось, закачалось, зашелестело, загнулось и выгнулось; выпуклое стало впуклым, впуклое стало выпуклым. В темноте соседней комнате, где около не зашторенного окна стоял подсвечник, промелькнуло что-то тёмное. Оно загородило собой окно и подсвечник, те пропали, скрытые массивным телом. Оно заполнило собой всю комнату, и доски трещали под его весом, и секунды ломались — оно не подчинялось ни времени, и гравитации, оно замедляло вдохи, скорость мысли, реакции. Оно дышало! Вдох, и дети забыли, как звали их любимого резинового утёнка; выдох — вспомнили, и вдобавок обнаружили воспоминание о потерянной игрушке. Оно дёрнулось, согнуло пространство комнаты, так, что стена для него стала полом, и от неё оно могло оттолкнуться. Полететь, сбить с ног толпу ребят, но пока оно только готовилось. В ту секунду Нил заметил яркие зелёные глаза — большие, как арбузы, будто горящие — зелёная плазма прыгала, то вниз, то вверх как кардиограмма. Яркие, пышные, блестящие, и злющие — оно хотело спать. Нил закричал, после того, как услышал крик Эндрю. Перед тем, как закричали все остальные, и гурьбой высыпались из дома, прочь от костлявого старика, который показывает такие страшные, такие опасные, и такие захватывающие сказки. Вперёд, и теперь оно может пойти по следу, так что бежать надо, не жалея пят и кроссовок! Вперёд, и даже ветер не шумел в ушах — только вопли, истошные крики и завывания, царапающие глотку и сжигающие нёбо. Во рту пожар, бок предательски закололо, а все бежали от чудища. Которое, кажется, ломало ступени и просачивалось через дверной проём. А может, съедало дом, со всей трухой и ржавчиной — подготавливало место для сладких ребятишек, ведь существенное всегда нужно есть первым. Так мама учила, но сейчас никто не помнил ни материнских, не отцовских наставлений — всё бежали, крича задорные ругательства и благие маты, проклиная то себя, то всех, то кого-то отдельного. Призрак жалел, что не мог парить, ведьма — что не могла колдовать взаправду. Сожаления разбивались о камни, а выбраться из оврага оказалось сложнее. Ладошки мокрые, мысли быстрые, глаза бегали, губы пересыхали. Но Нил всё равно протянул руку Эндрю, подтягивая его за растрепавшиеся бинты. Эндрю последним вынул из трещины Аарона — всего зелёного, с мятой улыбкой на лице, и со ссадинами на носу. Не весть как оказавшегося в овраге, не весть зачем пошедший в дом. Все побежали, и на этот раз Аарон не отстал. Пусть он и был всего-то Аароном, но ведьма, горгулья, колдун, вампир и мумия против не были. Пыльные кроссовки вновь били по асфальту и перелетали через бордюры, в городе было теплее, чем за ним. Детей разбирал смех, разбирало веселье, кричали «как ловко убежали!», «а оно вообще было?!». Все кивали в ответ на последний вопрос. Махали руками — покрасневшие ладоши на фоне тёмного неба. Кроссовки поднимали пыль, а дети сплошь состояли из локтей и коленок, из счастья быть. Визжали, рассказывая об этом счастье мху, сонным домам, бродячим собакам и их высунутым на плечо языкам. Ну же, беги, глупый взрослый, может, чудище покажется и тебе. Нужно только верить в сказки. Так объяснял Нил, Эндрю поддакивал, а все остальные хихикали.