RenkazaWeek [November 2021]

— Господин, прошу, позвольте обратить его. Это он. Вы… Вы сами видели через мои мысли. — Приходи, когда он вспомнит. Без воспоминаний о своей прошлой жизни он — всего лишь жалкий человек, и капли крови моей не достойный. Жалкий человек. Господин был, как и всегда, прав. Прав и даже больше. Это хилое, болезненное тело и, что ещё хуже, слабое духом, ни в какое сравнение не шло с мощью Столпа, которого Третья Высшая некогда посчитал равным себе. Такого человека никакой демон не назвал бы избранным. Такому человеку никакой демон не предложил бы бессмертие. Но Ренгоку не был каким-то демоном. А Аказа был единственным человеком, ради которого он, никогда прежде не отвлекавший Господина от дел, а лишь послушно исполнявший приказы, осмелился обратиться к нему с просьбой. Нет, не Аказа. Теперь его звали как-то иначе. Но это имя — блёклое, неправильное, одно-из-тысячи-таких-же — не задержалось в голове и на мгновение. Ренгоку обходился без обращений, потому что Аказа ничего не помнил. Ничего не помнил, но всё же не мог оторвать от Ренгоку взгляда, когда демон, выхвативший знакомый запах, кожей ощутивший знакомое присутствие, напрочь забыл о том, зачем вообще явился в университетский кампус тем тёмным зимним утром, когда с иссиня-чёрного неба на утонувший в световом загрязнении город падали, кружась, мелкие снежинки. Теперь не истребители охотились на демонов. Позиции поменялись. И пока пешки — в надежде заработать благосклонность Господина и хоть немного его крови — искали по миру голубую паучью лилию, Шести Высшим Лунам было поручено зачистить остатки истребительского корпуса, которого уже и так не должно было существовать. После того, как Господин обезглавил извечную силу противодействия, убив последнего Убуяшики и всю его семью. После того, как в Битве в Крепости бесконечности были уничтожены все Столпы, а впоследствии и добрая часть мечников, что ещё пытались как-то им сопротивляться. Оказалось, что не последнего. И оказалось, что разрушения фундамента, основы основ, того, на чём держался весь корпус, было недостаточно, чтобы навсегда стереть с лица земли это смехотворное подобие щита. Щита, заслоняющего слабый пережиток мироздания. Два десятка лет от истребителей не было ни слуху ни духу. Почти четверть века они думали, что этот сброд сгинул окончательно и бесповоротно. Пока они не возродились из собственного пепла, подобно фениксу. Хищная ненасытная птица, которая отняла у него Аказу. Внезапно. Как гром среди ясного неба. Как неожиданно выкатившееся посреди ночи солнце. С тех пор Ренгоку жил и дышал только одним — неутолимой жаждой отомстить, которая яростным пламенем проредила только-только собравшихся с силами истребителей и быстро подняла его до пустовавшего места Третьей Высшей. Доума не раз намекал, подначивал и прямым текстом вызывал его на поединок, но Ренгоку игнорировал. Доума смеялся, что это место проклято. Что, видимо, каждый, кто становится Третьей Высшей, вместе с рангом наследует скверный характер, угрюмость и гневливость. Может оно и так, однако единственная причина, по которой для Ренгоку не существовало других рангов, заключалась в том, что только занимая место Третьей Высшей он ощущал себя максимально близко к тому, кого его лишили. Вырвали из его рук, из сердца, из груди, зияющая дыра в которой ещё никогда прежде не ощущалась настолько реальной. Быть Третьей Высшей после Аказы — последняя ниточка, что связывала их. Пока Ренгоку не выловил в потоке вяло плетущихся на пары студентов его. А он — словно тоже его выловил — остановился и вперился в застывшего посреди расчищенной от снега дороги демона, которого ничем было не отличить от обычного человека. Техника крови позволяла ловко маскироваться, и всё же он выделялся. Как и в прежней, человеческой жизни. Волосы, признался уже позже Аказа. «У тебя странные волосы». Первой мыслью в то утро было — схватить. Забрать. Силой приволочь в Крепость и молить Господина обратить его прямо здесь и сейчас. А потом не отпускать больше никогда. Однако пришлось взять себя в руки. Господин бы уничтожил их обоих на месте, явись Ренгоку к нему с задания, о котором благополучно забыл в угоду личной цели. И он отпустил. Отвернулся и нырнул в толпу. Отправился дальше своей дорогой, позволяя Аказе идти своей. Пока что. Возродившийся корпус истребителей основательно пересмотрел свою организационную структуру и теперь они, как крысы, ютились где-то в подполье, выныривая лишь время от времени, чтобы обрушиться на угодивших в их ловушку демонов. Защита людей приобрела для них второстепенное значение, уступив первенство тому, что прежде было скрыто под пластом чести и благородства. Добраться до прародителя демонов, по пути уничтожив как можно больше его приспешников. А сколько при этом погибнет людей — это дело десятое. Ошибок прошлого новые главы корпуса повторять не желали, а потому отреклись от прежней идеологии. Молодой аспирант, ради которого Ренгоку заявился в шумный Токио, оказался не тем, кого он искал. Наводка подвела, и вместо очередного Столпа он наткнулся на мелкокалиберного связного, который, к его немалому удивлению, тем не менее выдержал почти неделю пыток, прежде чем сломаться и рассказать о том, где гнездятся истребители под началом Столпа Грома. С этой информацией уже можно было идти на поклон к Господину. Но ни этой информации, ни того, что в подлунный мир вернулся один из его самых сильных и преданных слуг, Господину оказалось недостаточно.

***

Это лицо. Начнёшь всматриваться в детали — всё другое. Нос, скулы, линия подбородка и разрез глаз — всё чужое. Но если не акцентировать своё внимание на мелочах, а просто смотреть, любоваться и моргнуть не сметь, боясь, что всё окажется миражом, видением, — то так похож. Вылитый. И этот голос — не голос Аказы. Но может быть это всё годы всепоглощающей тоски и пропитавшей воспоминания горечи, что исказили восприятие и заставили позабыть, как он звучал вживую? А может быть это жалкая слабость, что поселилась в этой новой оболочке и отравила того, кто всегда презирал это качество? Злая насмешка судьбы. Карающая длань кармы, что пережала ему горло, делая голос таким тихим, неуверенным, надломленным. Но всё это — что карма, что судьба — для людей, для жалких, никчёмных созданий, которым нужна движущая сила, определяющая их жизнь и ставящая рамки. Демонам никакие границы не нужны, как не нужно и то, чтобы что-то тянуло их вперёд. Демоны сами являлись силой. И сами представляли собой движение. — Ты должен дать отпор. Нужно ответить им, — приходилось изо всех сил держаться, чтобы не сказать большего. Что нужно убить, растерзать, выпотрошить ублюдков, посмевших над ним издеваться. — Мужик, ты вообще кто? — еле ворочая языком, проговорил Аказа, волочась по коридору и цепляясь за плечи Ренгоку. Хотя вернее было сказать, что это Ренгоку крепко держал его за руку, перекинутую через себя. Второй придерживал за пояс, помогая не упасть на пол. Пыльный, в грязных разводах и непонятно в чём ещё пол длинного коридора убогого клоповника, в котором жили самые последние отбросы общества. И бедный студент, у которого не достало денег на приуниверситетское общежитие или съём квартиры в более приличном районе. Наверное, если бы его волновало, каким могло быть человеческое будущее Аказы, Ренгоку бы советовал совсем другое. Не мстить обидчикам, а бросить гробить своё здоровье сигаретами, спиртным и более тяжёлыми веществами. Найти приличную работу вместо той сомнительной подработки, которая могла вырвать его из кровати посреди ночи. Перестать прогуливать лекции и семинары в университете, в конце концов. Ведь не за этим ли он вообще пошёл получать высшее образование, чтобы вырваться из нескончаемого круговорота зависимостей и безденежья? Ренгоку узнал о нём всё, что мог. В университете, от знакомых, которые тоже были в основном крайне сомнительными, и от самого Аказы, которого он уже не первый раз доводил до кровати в его скромном жилище. В пьяном угаре или разбитого ломкой. Сегодня, впрочем, Аказа впервые был в более или менее вменяемом состоянии. Должно быть, ноющие кости и саднящие отметины, которые скоро распустятся на коже буйными фиолетовыми пятнами, немного сбили наркотический дурман и привели мозги в порядок. — Кёджуро, — произнёс Ренгоку, уже привычно нашаривая в кармане чужой куртки ключи. — Зови меня так. Только Аказа его так и называл. Остальные демоны, кроме, разумеется, Господина, наверное даже не знали его полного имени. — Кёджуро, — эхом вторил брюнет, найдя в себе силы поднять голову, чтобы всмотреться в занятого дверью мужчину. — Я тебя уже видел… Ренгоку затаил дыхание, заглядывая в неестественно широкие зрачки, почти полностью поглотившие голубую радужку. — В университете… У тебя странные волосы, — рука, покоящаяся на плечах демона, зашевелилась, а спустя несколько секунд ледяные после улицы пальцы погрузились в огненные пряди, обрамляющие лицо. — Что с ними? — Аказа пропустил золотые локоны через пальцы, отчего по всему телу прокатилась волна мурашек. Ренгоку слишком хорошо знал этот жест. Аказа всегда был без ума от его волос. Достигнув алых кончиков, его рука замерла, но взглядом он продолжил следовать за чем-то невидимым вниз. — Я вижу, какие они, но вместе с тем вижу совсем другое. Почему они не до пола?.. Вспоминает? Или это просто подёрнутый наркотической дымкой мозг позволяет немного пробиться сквозь демонический морок и увидеть его истинный облик? Скорее всего второе, потому что в их следующую встречу Аказа так шарахнулся от него и такой ор поднял, что даже ошивающиеся поблизости бездомные, которые всякого в этом неблагополучном квартале насмотрелись, поспешили сменить локацию и перебраться по тёмным проулкам на соседнюю улицу. — Отойди! Что ты такое?! — в животном ужасе взревел он, пытаясь подняться с обледенелого тротуара, на котором только что поскользнулся, когда хотел унести ноги от вышедшего ему навстречу демона. Испытывать терпение Господина не стоило, а потому Ренгоку не мог быть рядом так часто, как хотелось. Постоянно. Но он неизменно возвращался, чтобы проверить, убедиться, что всё в порядке. В надежде, что, быть может, эта очередная их встреча принесёт желаемые изменения. Однако пока что Аказа благополучно и неизменно — и болезненно — его забывал. Человеческое дыхание тяжёлое, сбивчивое. Он хватает ртом воздух, но только клубы плотного пара вырываются в морозный вечер. Ренгоку тенью склоняется над ним, протягивая руку, чтобы помочь встать, чтобы показать, что не причинит вреда. Только не ему. Никогда. — Это я, Кёджуро. Ты меня помнишь? — ласково произнёс демон, поднимая оцепеневшего от ужаса к себе. — Что ты… такое… — исступлённо продолжал бормотать Аказа, то ли боясь сопротивляться, то ли поняв, что тот, кого он разглядел за человеческим искусственным фасадом, не враг ему. Ренгоку улыбался, волоча его на себе уже хорошо известным маршрутом до квартиры. Улыбался, ведь это сам Аказа превратил его в это. Это он сделал его таким. Оставил все эти отметины. Ренгоку никогда не считал их страшными или уродливыми. Он всё ещё мог дышать полной грудью, несмотря на пылающую пробоину в ней. Он всё ещё прекрасно видел, несмотря на пылающую пустотой левую глазницу. Ренгоку был благодарен Аказе за то, что он забрал его с собой и открыл совершенно новый мир. Все эти застывшие с ним в вечности увечья — совершенно незначительная плата за то, что Ренгоку в итоге приобрёл. А приобрёл он Аказу. В чём бы ни была причина того, что Аказа видел его насквозь, он предпочитал думать, что это не просто так. И ему хотелось, чтобы Аказа видел. А потому сегодня Ренгоку остался. В отличие от всех предыдущих раз, когда он уходил вскоре после того, как бережно укладывал безвольное тело в кровать, а иногда и после обработки полученных им где-то повреждений. Но больше Аказу никто не посмеет и пальцем тронуть. Он обо всём позаботился. Ренгоку остался, устроившись на краю кровати и любовно гладя короткие чёрные волосы, зачёсывая их за ухо. Аказа лежал на боку, к нему спиной, рвано дыша и стараясь делать это как можно тише, будто боясь, что в противном случае таинственное создание сорвётся, разорвёт путы спокойствия и вонзится своими клыками в него. — Посмотри на меня, — попросил Ренгоку, в голосе сквозила мольба. — Это всё не по-настоящему, — глухо твердил Аказа, утыкаясь в подушку. — Всё из-за колёс. Чёрт, надо завязывать. Надо завязывать. — Пожалуйста, — Ренгоку склонился так низко, что почти коснулся носом кончиков растрёпанных волос. — Нет. — Пожалуйста, Аказа. Это имя вырвалось само собой. Ренгоку так устал ждать. Ожидание это началось ещё задолго до их встречи, но всё то время он и подумать не мог, что однажды это к чему-то приведёт, что это ожидание приведёт его не в беспроглядную тьму, а выведет к свету. Что однажды он сможет дотронуться, вдохнуть — снова. — Кто ты? — Аказа замер на секунду-другую, а затем повернулся к нему, уставившись внезапно таким осмысленным взглядом. В темноте комнаты его лицо казалось ещё бледнее обычного. — Почему ты постоянно приходишь? Ренгоку не смог скрыть удивления, моргнув. Сколько же их встреч он запомнил? Хотя неважно. Самое главное — он запомнил. А значит прекрасно знал, что угрозы Ренгоку не представляет. А значит… — Потому что ты пообещал мне вечность, — тихо проговорил он, не зная, что ещё сказать. Глаза под ним широко распахнулись, словно произнесённое стало долгожданным откровением. Заранее известным, но в которое невозможно было поверить, пока не услышишь собственными ушами. Непонятно чем ведомый — бездонной тоской или отсутствием всякого сопротивления, — Ренгоку склонился ещё ниже, касаясь сухих губ своими, прихватывая их зубами, проходясь по ним языком, проникая глубже и проглатывая окончание фразы. Вечность вместе. — Я спятил… — только и успел выдохнуть в него Аказа, прежде чем принять сбросившего с себя человеческую маску демона в свои объятия. Неожиданно цепкие и настойчивые. Словно у утопающего, которого быстрая река вынесла к торчащим из берегов корням деревьев, за которые можно было ухватиться и спастись. Это щуплое, слабое тело, совершенно не подходящее тому, кто некогда выковал из Столпа Пламени могущественного демона, тем не менее было сейчас самым дорогим, самым важным на свете. Точкой, в которой сходился весь его мир. И его хотелось накрыть собой, укрыть от всех, даже от Господина, увести в самый отдалённый уголок, где были бы только они двое. Аказа так и не озвучил этого напрямую, но Ренгоку видел в его расширенных зрачках и улавливал в его движениях, которые знал наизусть, — он что-то помнит. Или вспоминает. Ренгоку слышал это в каждом его вздохе, отвечающем на ласки; ощущал в каждом укусе, смыкающемся на своей шее. Аказа всегда кусал его точно так же. То, чего Ренгоку и не надеялся больше никогда испытать, повторялось здесь и сейчас, в этом самом мгновении, стирающем границы времени и реальности. Их общее прошлое завладевало человеческим разумом, и вот демон покорился этому слабому человеческому телу, позволяя ему поменяться с ним местами и вжать себя в промятый матрас. И совершенно счастливо, безумно счастливо — спустя столько бесконечно долгих десятилетий — вглядывался в сосредоточенное, серьёзное лицо над ним, ожидая вот-вот увидеть родной хищнический оскал. Но его не было. Улыбнись, Аказа. Улыбнись, как раньше. Ренгоку потянулся к нему, очерчивая движением ладони лик, который заменил ему и солнце, и луну. Большой палец задел край тонких губ и царапнул длинным когтём язык, когда Аказа обхватил его своим ртом. Перехватив демона за запястье, он отвёл его руку в сторону, свободной принимаясь расстёгивать пуговицы на рубашке. Беспорядочно, начав с середины… да так и застыв, уткнувшись ладонью в скрывавшуюся под тканью пустоту. Просевшую даже под этим незначительным давлением. Ренгоку услышал, как в чужой груди сердце пропустило удар — секунда — и забилось сильнее, с каждым сокращением набирая скорость, как угольный паровоз. Аказа больше не смотрел ему в глаза, а с нарастающим ужасом уставился на свою руку, которая словно окоченела и приросла к ткани. Уже самостоятельно расстёгивая оставшиеся пуговицы, Ренгоку начал медленно подниматься ему навстречу. Ощущение погружающейся глубже руки привело сидевшего на нём в чувство. Аказа было дёрнулся назад, но ткань одежды именно в этот момент разошлась, являя чернеющую пробоину в солнечном сплетении. Последний барьер спал, позволяя руке свободно пройти насквозь — и коснуться рубашки по ту сторону. Демон прижал к себе оцепеневшего человека, успокаивающе гладя и умиротворённо улыбаясь ему в волосы. Даже с закрытыми глазами он чувствовал, как чужие страх и сомнения рассеиваются, освобождая пространство для оживающих и насыщающихся красками воспоминаний. — Кёджуро, — тихий голос прорезал синеватый мрак комнаты, слабо освещаемый подмигивающими с улицы неоновыми вывесками. Ренгоку крепче стиснул Аказу. Теперь — точно не отпустит. Заберёт с собой, и всё вновь станет как раньше. И даже лучше. Вместе они очистят мир от остатков истребительской скверны, а когда Господин победит солнце, то и они избавятся от этого единственного изъяна демонического существования. — Ты вспомнил, — он и сам с трудом понимал, от чьих слёз было так мокро. — Прости меня, — прошептал Аказа, прерывая этими словами лавину коротких поцелуев, которые обрушил на него Ренгоку. — Прости за то, что сделал с тобой. Чуть отстранившись, демон бережно взялся за руку, вытягивая её из себя, потому что сам Аказа, кажется, едва мог говорить, не то что пошевелиться. — Ты сделал меня лучше, — раскрыв его ладонь, он приложил её к себе и потёрся щекой. — Сильнее. Ты открыл мне глаза на истинную природу вещей и на этот мир. — Нет, — задыхаясь от накрывших его эмоций, которые Ренгоку были совершенно недоступны, выдавил из себя Аказа, склоняя перед ним голову. — Ты не понимаешь... — Ничего, — сморгнув недоумение, мягко произнёс Ренгоку и выпустил его руку, но лишь затем, чтобы обвить хрупкое тело за пояс и придвинуть его на своих коленях почти вплотную к себе. — Ты просто запутался. Всё смешалось, но это ничего. Ничего страшного. Совсем скоро ты снова станешь демоном и тогда… — Нет, — вскинулся Аказа, чёрные круги зрачков заглядывают в самую душу. — Я не стану демоном снова! От такого напора и этой уверенности в его тоне Ренгоку весь обомлел. — Я не хочу снова убивать. Не хочу снова быть во власти Кибуцуджи. При звуке этого имени Ренгоку невольно вздрогнул. Им нельзя было произносить его вслух. Им — демонам. Но Аказе сейчас не угрожало это проклятье. Аказа был от него свободен. Свободен, но абсолютно беспомощен и жалок в этой своей никчёмной человеческой жизни, полной зависимостей, которые он оказался не способен преодолеть самостоятельно, полной безысходности. — Ты не обязан становиться Высшей Луной снова, — демон вцепился в него, словно после отказа Аказа мог испариться по щелчку пальцев. — Сейчас у нас всё по-другому. Лун осталось только шесть, и они занимаются истребителями. Остальные демоны ищут лилию. Я всё сделаю за тебя. Тебе не нужно будет никого убивать! За исключением убийств ради пропитания, но это Ренгоку в расчёт не брал. Аказа ведь говорил про другие убийства, да? — Ты говорил, что мы будем сражаться вечность! — отчаянно перебил Ренгоку Аказу, когда тот снова отказался. И снова. И продолжал упираться. — Ты обещал! Тревога приобретала материальную форму. Ренгоку в буквальном смысле ощущал, как она заполняет каждую клеточку его тела, разбивает эту реальность, кажущуюся теперь искривлённой, ненастоящей. В настоящей реальности Аказа ни за что бы не предпочёл влачить такое жалкое существование, на какое был сейчас обречён. В настоящей реальности Ренгоку не мог остаться ни с чем, когда прямо перед ним, прямо в его руках находился бывший демон, вспомнивший всё. — И это не единственное обещание, которое я не сдержал, — глухо отозвался Аказа, а затем печально улыбнулся, опуская ладони на плечи демона. — Мы ведь с тобой в итоге особо и не сражались, да? Да. Но они сражались плечом к плечу против всего остального мира. — Я не выбираю эту жизнь. Не меняю тебя на неё. Она мне не нужна такая. — А что же ты тогда делаешь? Ты не хочешь становиться демоном. А мне не стать человеком. Мы не сможем быть вместе. Потому что Господин не потерпит, если один из его ближайших приспешников, которого он одарил значительной порцией своей крови, будет всё своё внимание уделять обычному человеку. А Аказа… рано или поздно он умрёт. С таким образом жизни — скорее рано, чем поздно. — В этой жизни — нет, — и пока Ренгоку ошарашенно смотрел на него, Аказа приблизился к нему, дыхание касалось кожи. — Зато в следующей мы оба будем свободны. И тогда начнём всё с чистого листа. Вместе. Эта мысль. Всколыхнула в нём что-то. На долю секунды идея жизни без того, чтобы быть чьим-то цепным псом, показалась такой заманчивой. Настолько, что среди объятой пламенем бездны, в которой за последние десятки лет не водилось иного, кроме гнева и ярости, слабо вспыхнул огонёк осознания — ему не нужны ни бессмертие, ни сила. Ни Господин, ни возвращение под солнце. Ни даже месть истребителям ему не нужна теперь. То, что ему было нужно — тот, кто ему был нужен, — предлагал третий путь. Длинный, обходной путь, который проведёт их двоих через ад, прежде чем они получат шанс возродиться в этом мире и начать всё заново. Каким будет тот мир? И какими будут они в том мире? И будут ли они в одном и том же мире? — Ты не можешь знать, встретимся ли мы после, — еле слышно сказал Ренгоку, не отрывая взгляда от лица, находящегося чуть выше его собственного. Голубые глаза округлились, а с губ сорвался короткий выдох и красный сноп крови, брызнувшей на демона. Тот, кто был ему нужен, вскоре поблагодарит его. За то, что демон только что сделал. Как некогда был благодарен Аказе сам Ренгоку, когда полное ошибочных суждений человеческое существование осталось позади. — Всё хорошо, — утешал он, укладывая захлёбывающегося своей кровью Аказу на кровать. — Сейчас всё будет хорошо. Ренгоку одним резким движением извлёк окровавленную по локоть руку из его живота. Когтями разодрал себе предплечье, направляя горячий поток из своих разорванных вен стекать в открытую рану. Склонившись ниже, он языком собрал тянущуюся из уголка губ Аказы тёмно-красную струйку, а когда отстранился, то увидел, как сквозь гримасу боли его любовь испускает хриплый смех. Смех на грани безумия. — Наверное… я ничего другого и не заслужил. Хорошо.

***

Кровь пропитала его одежду, омыла руки и медленно струилась по бамбуковому настилу, покидая ещё живое тело. Аказа больше не приходил в себя, но сердце его всё ещё билось. Слабо, затихая, но билось. Господину достаточно было лишь спуститься к нему и… Да что там, ему достаточно было лишь захотеть того, чтобы кровь демона, смешанная со смертельной раной, запустила процесс обращения — и это бы произошло мгновенно. Что и должно было произойти ещё в той захудалой квартире, когда Ренгоку обильно окропил пробитый живот своей кровью. Ведь таково было условие, разве нет? Аказа должен был вспомнить — и он вспомнил. — У тебя хватает наглости просить меня обратить в демона того, кто склонял тебя к предательству? — равнодушный голос прокатился по библиотеке, освещённой тёплым оранжевым светом ламп. Господин даже не обернулся в их сторону. Стоял вполоборота на приставленной к высоким стеллажам лестнице и неспешно перебирал книги. — Это не его мысли! — Ренгоку постарался вложить в голос всю свою веру, всю свою уверенность. — Они не настоящие. Они принадлежали тому, слабому… Он сгинет, как только вы вернёте его. Этих воспоминаний даже не останется, он всё забудет и снова будет служить вам, как раньше! — Зачем он тебе? — найдя нужный фолиант, Господин спустился с лестницы и, отложив книгу на одну из ступеней, наконец повернулся к преклонившему колени демону. В налитых красным глазах плескалось презрение. — Только вспомни, каким ты стал в его отсутствие. И каким теперь — когда ад выплюнул его обратно в этот мир. У тебя только одна задача — вытравить этих назойливых мух, что расплодились на гниющих истребительских останках. А ты готов разрыдаться над подыхающим предателем. Убожество. Нет, нет, нет. Всё внутри с болезненным треском раздирало от сцепившихся в звериной схватке противоречий. Хотелось броситься в ноги к Господину и вцепиться в него, умоляя сжалиться. Однако если он ударится в мольбу, то о том, чтобы переубедить верховного демона, можно сразу забыть. Хотелось броситься к Господину и вцепиться в него, собственными руками, силой добывая кровь. Слить её до последней капли, как из забитого на ферме скота. Как из ритуальной жертвы, возложенной на алтарь возлюбленного бога. Но такой сценарий был из разряда фантастики. Плод воспалённого отчаянием воображения. И этот плод Господин наверняка тоже увидел среди всех его беспорядочных мыслей, что лихорадочно сменяли друг друга в голове. Увидел и, несмотря на оскверняющую дерзость, его это только позабавило, потому что уголки губ чуть дёрнулись вверх. Беспомощность загнанного в угол слуги, застрявшего между двумя огнями, понимающего, что не в силах ничего изменить, но и на решительные действия не способный, — то ещё зрелище. Хотелось переступить через всю свою разросшуюся до масштабов вселенной панику и восстановить перед Господином лицо покорности. Однако если он сохранит перед ним хладнокровие, тогда… это тоже ни к чему не приведёт, потому что Господин ясно дал понять, что не намерен возвращать Аказу ни при каких обстоятельствах. Даже в роли самого низшего демона. Шантаж, угрозы, подчинение, равнодушие — все эти и ещё с десяток других вариантов развития событий — пролетели в его мыслях за считанные мгновения. Которых хватило, чтобы Господин — исключительная щедрость или очередная забава напоследок? — предоставил ему право выбора. — Ты хорошо служил мне, Ренгоку. Которых хватило, чтобы жизнь покинула тело, лежащее между ними. То неуловимое для человеческого глаза движение, что еле-еле вздымало грудную клетку, навеки замёрзло в секундном прошлом. Пропасть ширилась между ним и Ренгоку, которого время бурным потоком продолжало нести вперёд. В будущее, которое теперь для него истлело, обратилось в бессмысленный прах. — Я позволю тебе остаться, если ты прямо сейчас избавишься от этой нелепой привязанности. От раковой опухоли, тянущей тебя на дно. В противном случае — ты себя исчерпал. Незаменимых нет. Он не слышал. В ушах — завывающая холодом тишина. Крепость с её множащимися коридорами и стенами, окутывающий теплотой свет ламп, наполняющие библиотеку запахи старых пергаментных страниц, сам Господин — всё это перестало существовать. Перестал существовать шумный гомон перебивающих друг друга мыслей, собственное дыхание и ощущение себя в своём теле. — Что ж, — спустя неизвестное количество времени где-то там, во внешнем мире безразлично произнёс Господин, не получивший никакой реакции. Высеченная чужеродной, хозяйской, клеткой искра запустила из самой глубины необратимый процесс, во мгновение ока разметавшийся по всему телу разломанными костями, разорванными соединениями и выкрученными органами. Разметавший всё тело по полу и стенам. И он, Ренгоку Кёджуро, тоже. Тоже перестал существовать.