RenkazaWeek [November 2021]

В их первую встречу он чуть не ослеп. Не только потому, что Солнце светило ярко даже в своём воплощении из плоти и крови. Но прежде всего потому, что вырвавшие его в людской мир чары отпускали долго. И отпускали тяжело. Чуть не оглох он по той же причине. Приветствие, полное совершенно неуместного восторга, заметалось в ушах тысячеголосым эхом. Пришлось захлопнуть уши ладонями и зажмуриться, чтобы угомонить расшалившиеся обострённые чувства. Но даже сквозь плотно прижатые к голове ладони и даже несмотря на то, что, спохватившись, Солнце все свои извинения затараторил уже шёпотом, он всё прекрасно расслышал из самого дальнего угла своей клетки. Куда забился подальше от разделявшей их камеру решётки, выкованной из какого-то диковинного металла. Им понадобилось немало времени, чтобы понять — дело не только в металле и этих стенах, а ещё и в клейме, которым их обоих наградили похитители, лишив всех сил и разорвав связь с родными светилами и с миром духов. Но до того, как они откроются друг перед другом настолько, чтобы увидеть узорные шрамы, рассекающие область под сердцем, и разгадают эту тайну, им предстояло провести ещё множество дней и ночей, которые отныне слились в одну серую плоскость. Мир снаружи застыл и остыл. В их первую встречу ему некуда было деваться от льющегося через край любопытства. Солнце во все глаза разглядывал его, совершенно не стесняясь. А как только восприятие второго пленника пришло в норму, вновь заговорил — громко, бурно, так, словно они не были замурованы в этой одинокой башне на краю света. Каждое слово пронизывало холодную сырость их общей тюрьмы. Пронизывало тело тёплыми лучами. — Ты — единственный, кого я никогда не видел в мире духов! — слишком близко. Солнце стоял слишком близко к разделяющей их решётке. Практически повис на ней, просунув руки сквозь широкие прямоугольные отверстия и устроив их на перекладинах. А когда сосед обратил на него своё внимание, развернул ладони кверху в приглашающем жесте. — Подойдёшь? Хочу тебя потрогать. В Солнце всего было слишком. Энтузиазма, энергии и восхищения. Он всё-таки подошёл к нему, отвечая на приглашение. Изучающие прикосновения, среди которых даже самые невесомые оставляли на коже настоящие пожарища, он пронесёт в своей памяти до конца времён. — У тебя кожа — такая ледяная! Такая белая! Мне так нравятся твои глаза! Скажи, это так горят звёзды на ночном небе? Ох, улыбнись ещё раз, Луна, пожалуйста! Как жаль, что мы раньше не встречались! Ему некуда было деваться от этого беззастенчивого любопытства. Не только от любопытства Солнца, но и от своего собственного тоже. Когда их разговоры обо всём смолкали, и больше не было никакой оправданной нужды смотреть на своего собеседника прямо, он бросал свои взгляды на него украдкой. Втайне любовался высокой фигурой, тянувшейся к небольшому окошку в стене. Солнце часто выглядывал наружу, наблюдая за тем, как меняется без них мир. Как стынет земля и хиреют растения в охваченном серостью мире. Как всё больше и больше свирепеет оставленный без присмотра океан, а его сердитые волны бьются о скалистый обрыв, на котором высилась их одинокая тюрьма. С каждым днём по ту сторону становилось только хуже, и Солнце, отворачиваясь, тяжко вздыхал, погружаясь в уныние. Тогда Луна сам подходил к решётке между ними и протягивал сквозь прутья руки. И Солнце неизменно расцветал заново, с радостью подлетая и сжимая бледные ладони своими, обжигающими. Неизменно — пока однажды не проигнорировал этот жест. Вместо того, чтобы привычно дать увлечь себя очередной беседой, он вплотную подступил к прутьям и увлёк Луну по ту сторону в свои объятия. Солнце был… прекрасен. И он тоже был единственным, кого Луна никогда до этих пор не видел. Прежде его этот факт нисколько не трогал и не волновал, но только теперь он осознал, чего всё это время был лишён. Иронично, но даже сейчас между ними всё равно оставалась непреодолимая преграда в виде этой решётки, что не позволяла полностью раствориться на чужой груди, внутри которой мощным маятником пульсировала чистая энергия. Её хватило бы на несколько миров, и Луна задыхался при мысли, что сейчас это чувствует один только он. Словно только для него это и было предназначено. В их первую встречу, которая растянулась на долгие-долгие дни, что они провели в плену, он понял две вещи. Первая — его существование отныне никогда больше не будет прежним. И вторая — он окончательно и бесповоротно влюблён. Влюблён в заливистый смех и звонкий голос; в пылающие жизнью яркие глаза, заглядывающие в самые глубины души, когда они, сидя на полу перед решёткой, делились своими историями, и в пылающие румянцем щёки, когда они больше не расходились каждый по своим углам, а так и продолжали сидеть в воцарившейся тишине, любуясь друг другом. Он был влюблён в струящиеся по плечам волосы, которые можно было заплетать в красивые косы, и в тело, по которому струились все эти мерцающие ткани, и в то, как Солнце зовёт его по имени. Всё чаще закрадывались мысли о том, что может оно и не плохо, что они здесь. Люди сами выбрали свою участь. Ведь их заточение стало результатом действий одного человека и бездействия всех остальных. Никто из окружения императора не остановил его. Никто не пришёл к ним на помощь. Не освободил их. Однако мир принадлежал не одним только людям. Чем дольше они оставались в этих стенах, тем дальше мир за их пределами погружался в хаос. Чем больше ширилось его счастье, тем быстрее приумножались чужие — и не только людские — страдания. И тем тягостнее становилось на сердце Солнца. На сердце того, кто заботился о мире и радел за этот клочок материи куда больше, чем Луна. А для Луны теперь не было ничего важнее Солнца. Поэтому, когда океан взвился сорвавшимся с цепи зверем и разрушил сдерживающие их стены, освобождая, Луна не стал противиться возвращению на круги своя.

***

В последние их минуты вместе он не мог отвести от Солнца взгляда и мечтал, чтобы он не замолкал. А Солнце, кажется, вознамерился наговориться на вечность вперёд. Совсем разбушевавшийся за время их отсутствия ветер трепал золотые волосы, превращая их в настоящее пламя, и ему самому хотелось бы в тот момент стать ветром. Не таким одичалым, правда. А тем, который бы мягко окутывал всё тело, ласково путался в волосах и дарил бы ощущение свободы. Той свободы, которой они — как теперь казалось — были лишены ещё задолго до того, как попали в лапы жадного до власти императора, что желал завладеть всей поднебесной, пока его ближайшие соседи и дальние враги оказались застигнуты врасплох и совершенно не готовы к жизни в потухшем мире. Не приобрели они эту свободу и с побегом из плена. В последние их минуты вместе он не мог заставить себя выпустить руки Солнца из своих, хотя, казалось бы, все решения уже приняты, назад пути нет. Необходимо восстановить баланс дня и ночи. Они оба вырезали из себя — из друг друга — клейма, и теперь под сердцами сочились багровым глубокие раны, расплываясь бесформенными пятнами на промокшей в солёной воде одежде. Оставалось только подняться из руин башни и дать мировому порядку снова их разлучить. Луна медлил, потому что не хотел возвращаться к привычному первым. Почему медлил Солнце? — Мы больше не увидимся, — очередное слишком. Только на сей раз Солнце говорил слишком тихо. Если бы не его лицо, которое находилось так близко, что можно было ощущать исходящий от него жар на своих щеках, то ничего было бы не расслышать. Слишком тихо и слишком тяжело. В голосе Солнца — неисчерпаемая печаль. В сердце Луны — невидимая рана, ещё более глубокая, чем та, что кровоточила на груди. Окружающая действительность постепенно наполнялась красками, оживая. Ветер успокаивался, а шум океана, распоясавшегося под обрывом, стихал. Они оба — почти одновременно — подняли головы. Бесцветный небосвод всё сильнее разгорался пламенным полотном, питаемый диском, вновь запылавшим огнём. Диском, который полностью затмил другой — окрасившийся в чёрный. Он ощутил, как горячие ладони сильнее стискивают его пальцы и тянут вверх. Солнце прижал их к своей шее, накрывая сверху. Лучезарная улыбка, в сиянии которой хотелось бы купаться вечно, появилась на его губах. И Луна вернул ему эту улыбку, чувствуя, как все эти невидимые увечья, оставленные неминуемой и стремительно приближающейся разлукой, затягиваются и исчезают. Исцеляются. Пусть не вечно. Пусть на короткие мгновения, которые мир способен выдержать без того чтобы снова начать рушиться, но они ещё встретятся. И встретятся не раз.