RenkazaWeek [November 2021]

Его руки — это то, что он чувствовал на себе, засыпая, и то, что ощущал, просыпаясь. И это то, в чём он испытывал неподдельную потребность. Так со стороны и не скажешь, но жизнерадостный для всех и вся Ренгоку не переносил чужих прикосновений. Никаких. Не любил трястись в переполненном вагоне метро, где у пассажиров не было иного выбора, кроме как толкаться да отдавливать друг другу бока. Не терпел, когда на работе коллеги или ученики случайно задевали его, передавая те или иные вещи. Ненавидел, когда отец хлопал его по плечу как ни в чём не бывало. Словно они лучшие друзья. Словно они нормальная семья. Словно не было тех долгих лет, когда он сносил его пьяные побои. Может, кодирование и этот его куратор из кружка анонимных алкоголиков и вытянули старшего Ренгоку из той беспросветной ямы, откуда не смогли вытащить собственные сыновья, сколько ни старались, но вот кто теперь закодирует уже их воспоминания? Их так просто из памяти не вытянешь и не удалишь. Ему было неприятно. Некомфортно. Всё внутри сжималось и леденело, когда чьи-нибудь руки — случайно или нарочно — оставляли на нём свой след. Невесомый или тяжёлый. Хотелось сбросить. Хотелось рявкнуть, чтобы не смели его касаться больше никогда. Хотелось ринуться к раковине и тереть место контакта до тех пор, пока не исчезнет даже призрачное ощущение чужой кожи на своей. Но никто бы не понял, а ему ещё нужно было как-то жить и функционировать в социуме, а потому Ренгоку молчал. Прятал отторжение за вымученными улыбками. Однако его руки — это то, что он чувствовал на себе, засыпая и просыпаясь. Они встречали его лаской утром и успокаивали после изматывающего дня вечером. Согревали ночью. И заставляли тосковать о них в остальное время. Поначалу всё это было до безумия странно. И поначалу Аказа ничем не отличался для Ренгоку от кого угодно другого. Но видеть, как сияют голубые глаза, когда его руки зарываются в его волосы; как счастливая улыбка озаряет лицо, когда его руки обхватывают его шею; и слышать, как он начинает по-кошачьи мурчать, когда его руки ныряют ему под рубашку, — всё это было бесценно. Ренгоку не просто позволял вытворять с собой все эти и ещё целое множество мелочей. Ренгоку не представлял без них своей жизни.

***

Его руки — это единственное на всей планете место, где он мог позволить быть себе… нет, не слабым. Просто… самим собой что ли. Закрыть глаза и дать его рукам укрыть себя от внешнего мира, в котором Аказа всю жизнь стремился доказывать окружающим и себе, что он сильнее. Что лучше, чем на самом деле есть. Или наоборот — что хуже? Лучше, хуже — это неважно на самом деле. Главное, что он — не никчёмная тень своего идеального брата, а тоже представляет из себя что-то. Кого-то. Вот только кого именно — он сам не понимал, но продолжал доказывать. Что, если совсем прижмёт, его воли и духа хватит на них двоих. Прижало. Сначала со смертью отца, потом с болезнью Коюки. Аказа привык вырывать себе место под солнцем, любыми способами и не всегда удачно. А ещё привык быть нужным кому-то, только если всё очень паршиво. Потому что в остальное время он был никому и не нужен, даже себе. Хотя упорно продолжал доказывать обратное. Вот такой вот парадокс. Однако его руки — это единственное на всей планете место, где он чувствовал себя как дома. Чувствовал себя нужным. Не потому, что плохо, и не потому, что хорошо. И даже не потому, что он сам — плохой или хороший. Аказа сам не знал, какой он, пока не встретил Ренгоку. А когда встретил, то понял: он — это всего лишь он. И нужен он не «потому что», а «несмотря ни на что». Поначалу это было до безумия странно. И поначалу от Ренгоку Аказа не ожидал ничего иного, кроме подвоха. Но чувствовать, как его руки развеивают сомнение за сомнением и как утягивают в спокойствие и гармонию с самим собой, было бесценно. Аказа бросил попытки казаться сильнее, чем он есть. С Ренгоку он таким и был.