RenkazaWeek [November 2021]

«Паучья лилия» грузно раскачивалась на неспокойных волнах. То и дело протяжно поскрипывал такелаж, и всякий раз Аказа невольно прислушивался. После того, как на днях на пушечной палубе образовалась кошмарная пробоина из-за того, что плохо принайтовили одну из пушек и во время шторма она сорвалась и начала кататься, каждый звук теперь казался подозрительным. Вычислить того остолопа, что допустил подобную оплошность, не составило труда, потому что закреплением пушек занимался только помощник канонира. Капитан приказал отрубить ему его кривые руки. И теперь лишённое конечностей тело уже второй день болталось на рее, служа остальным членам экипажа наглядным напоминанием, что господин Кибуцуджи ошибок не прощает и вторых шансов не даёт. Руки мертвеца были отправлены на корм нингё, которого они обнаружили на захваченном торговом судне неделю назад. Никто из торгашей к тому моменту, как они добрались до этого неожиданного трофея, не выжил, чтобы рассказать, зачем это им на борту понадобилось держать это существо или куда и для кого они его везли. А существо было то ли немым, то ли человеческую речь не понимало, хоть и само выглядело как наполовину человек. Они его забрали конечно же. И теперь прямоугольный железный чан теснился в одной из их камер на нижней палубе. Четыре тяжёлые цепи, тянущиеся от каждого угла, надёжно — по крайней мере хотелось на это надеяться, да и прошедший шторм это уже доказал — удерживали его на месте, не давая сдвинуться с места. Повсюду — лужи расплескавшейся из-за качки воды. А в самом углу камеры — обе руки. Нетронутые. Начавшие разлагаться и источать неприятный запах в царившей здесь сырости. Но его подобной картиной было не смутить. К своим годам Аказа дослужился до звания старпома, да не абы какого-то, а старпома под флагом «Паучьей лилии», а потому он всякого дерьма повидать успел. И части человеческого тела, которые были так любезно поданы нингё, чтобы он не подох прежде, чем они доберутся до ближайшего порта, и которые этот неблагодарный зашвырнул в самый дальний угол, были самой безобидной картиной из всех, что он когда-либо наблюдал. Хотя для описания той картины, что открывалась его взору каждый раз, когда он сюда спускался, он бы выбрал совсем другое определение. Интересная? Интригующая? Прекрасная. Да, это слово идеально подходило нингё. Прежде Аказа только краем уха слыхал, какие они, эти чудовища морских глубин. Но как выяснилось, все легенды врали. Вместо бледной, полупрозрачной и сморщенной постоянным пребыванием в воде кожи, как у варёного кальмара, — крепкое тело, радующее глаз наготой и рельефом мышц. Если не знать, что скрывается там, ниже, за ржавыми бортиками его временного вместилища, то можно было и вовсе поверить, что перед тобой человек. Особенно сейчас, когда нингё сидел к нему спиной, облокотившись о край бортика. Но Аказа знал. Не только о янтарном сверкающем хвосте, что был погребён под толщей солёной морской воды, что они долили после шторма, но и о горящих яростным пламенем глазах, об этих странно изломанных чёрных бровях над ними, о клыкастой пасти, что раскрывалась с угрожающим шипением, когда кто-то приближался к нему. Аказа знал. Вместо неказистого монстра, больше напоминающего рыбу, чем человека, из-за чего между рыбаками порой разгорались самые жаркие споры о происхождении улова, перед ним было самое прекрасное существо из всех, что он видел в своей жизни. Он бы уже давно его оприходовал, не будь у того вместо ног хвоста. И не опасайся Аказа, что это чудо ему член откусит, если он рискнёт в рот к нему сунуться. Что-то подсказывало пирату, что смерти нингё не боится, а потому угрозами расправы послушания он бы не добился. — Думаешь заморить себя голодом? — хмыкнул он, вгрызаясь в яблоко так, что наверняка захрустело даже в ушах морского существа. В ушах, что торчали из-под длинных золотых волос с проблесками алого пламени на кончиках влажных локонов, что липли к плечам. Нингё не шелохнулся и так и продолжил хранить молчание. Едва успевшая родиться на языке остроумная колкость там же нашла свою смерть, потому что совершенно внезапная мысль пронзила голову. Аказа вновь посмотрел на руки помощника канонира в углу. А что если запах разложения — не только от них? — Эй, ты там живой? Наверное, беспокойства в его голосе было чуть больше, чем ожидаешь услышать от одного из своих пленителей, потому что нингё ожил и оглянулся через плечо. В заметно потухшем за время заточения взгляде — тень удивления. Ага, значит, всё-таки человеческую речь он очень даже понимает. — Хорошо, — вновь натянув на себя привычный самодовольный вид, Аказа вернулся на этот пригорок из ящиков, в которых они хранили всякое барахло про запас — в основном сапоги, снятые с мертвецов и других пленников. — Чего не ешь-то? — Я не ем человечину, — спустя минуту тишины, когда Аказа уже думал, что его опять предпочитают игнорировать, выдал нингё. Очень даже ловко по-человечески лопочет! Даже без акцента. Хотя каким мог бы быть акцент у жителя пучины морской он представлял слабо. — В самом деле? — изогнул одну бровь пират, задумчиво дожёвывая яблоко. — Что же ты тогда ешь? — Рыбу. В основном. — Послышался плеск воды, это его собеседник разворачивался к нему всем своим корпусом, цепляясь за противоположный бортик. — Ещё люблю каракатиц и осьминогов, потому что они смешно стреляют чернилами. А он смешно об этом говорил. Захотелось посмотреть, как он уплетает отбивающегося осьминога, однако Аказа быстро одёрнул себя. Не заговаривают ли ему сейчас зубы? В конце концов, это нингё. Те ещё хитрые засранцы, по преданиям. — Но ты же сам наполовину рыба, как ты можешь есть себе подобных? — усомнился Аказа, потому, что с трудом верил, что это существо могло оказаться настолько невинным, что не пожирало людей. С такой-то пастью! Впрочем — и это было так странно — сейчас никаких клыков он не замечал. Обычные, ничем не примечательные зубы виднелись из-под приоткрытых губ. — И наполовину человек, как видишь, — уже с меньшим энтузиазмом отозвался нингё, возвращаясь в своё привычное равнодушное состояние. — Да, — Аказа заскользил взглядом по его обнажённой груди вниз. — И очень жаль. Существо стойко выдержало эти наглые разглядывания, но по его нахмуренному выражению было очевидно — разговоры о еде ему были больше по душе. — Почему ты постоянно приходишь? — голос его был холоден, ни следа от прежнего расположения к беседе не осталось. — Судя по опыту предыдущих визитов, — Аказа растянул губы в улыбке, спрыгнул с ящика и подошёл ближе к железным прутьям, частично тронутым коррозией, — чтобы не получать ответы на свои вопросы. Хотя вот сегодня был прогресс. Так что может сейчас мне повезёт больше. У тебя есть имя? Он хотел спросить другое вообще-то. Задать всё тот же вопрос, с каким спускался сюда уже не первый раз. Как нингё попал к тем торгашам и зачем им понадобился? Но вместо этого спросил то, что спросил. И вот снова — проблеск изумления в этих удивительных глазах. Но лишь на мгновение, потому что ответом нингё Аказу не удостоил. Упрямое создание. Будь он кем угодно другим, никто бы с ним так не церемонился. Пираты знали, как выбивать информацию даже из слепоглухонемых. Однако их диковинный пленник не подвергался до сих пор пыткам и истязаниям только потому, что они ничего о нём не знали — в чём его уязвимость, а в чём, напротив, сила; что он может выдержать, а что нет. Слишком редкий и ценный груз, чтобы ставить подобные эксперименты и рисковать лишиться того, за что можно было сорвать огромный куш. По крайней мере, такими аргументами пытался вразумить старпом своего капитана, потому что изначально церемониться с нингё вообще-то никто и не собирался. Капитан прислушался к нему только потому, что у Аказы был острый нюх на всевозможные рискованные авантюры и он раньше всех порой смекал, что принесёт команде больше золота и выгоды. И всё же Кибуцуджи ждал от него хоть каких-то результатов. И что он спустя неделю мог ему предоставить? Что нингё рыбку уплетать любит и что ему весело давить чернила из морских гадов? Замечательно, конечно. — Что это? — первым заговорил их пленник, когда в тот же день, но уже вечером, Аказа вновь спустился к нему. — Рыба, — на сей раз он не стал занимать своё ставшее уже привычным место на ящиках, а так и остался у решётки. Нингё выловил из своей лужи брошенную только что тушку рыбы, жёсткую и высушенную, и, хмуря брови, принялся вертеть её перед собой, разглядывая. — Что с ней? — Сушёная она. Так дольше можно хранить. Он с нескрываемым интересом наблюдал за тем, как нингё принюхивается и сразу же морщит нос, но всё же пробует предложенную пищу. Отрывает неизвестно откуда вновь повылезавшими акульими клыками сразу половину, жуёт, а потом выплёвывает на пол. — Ужасно! Как вы это едите! Сухое! Ни косточек, ни потрохов, ни прекрасной, хрустящей на зубах чешуи… И ещё всё пересолено до безобразия! Впервые видя от этого существа столь бурную реакцию на самую обыденную вещь, Аказа был не в силах сдержать улыбку, чем ещё сильнее раззадорил искреннее возмущение нингё. — Думаешь, это смешно?! — ощетинился он, гневно шипя и швыряя в него остатком рыбы. — Тебе смешно морить меня и издеваться?! Грязный пират! Чтобы ты сам ласты склеил от голода! Хорошо, что ужин был в самом разгаре, а из камбуза их кок всё ещё выдавал всем страждущим их порции. За всеобщим галдежом никто не слышал, как рвёт и мечет их единственный пленник. — Успокойся, принесу я тебе завтра другую, — расхохотался Аказа, отлипая от решётки. — Откуда же мне было знать, что ты про сырую рыбу говорил тогда. Сам сказал — наполовину человек. Вот я и решил, может, вы там тоже как-то это всё готовите. И да, — уже у трапа, держась за поручень и стоя одной ногой на первой ступеньке, он развернулся и добавил куда серьёзнее. — Этот грязный пират — единственное, что стоит между тобой и целой сворой головорезов, которые спят и видят, как снимают с тебя кожу и эту твою драгоценную чешую, которая, даже если никакой магией не обладает, всё равно будет красиво смотреться на каком-нибудь богатее. Возможно, это остудило пыл нингё. А может за прошедшую ночь он ещё сильнее оголодал. Впрочем, каким бы голодным он ни был, кидаться на брошенную ему свежую рыбу, сверкающую своей серебряной чешуёй в свете фонаря, он не стал. Очень даже культурно для морского гада вонзил всё своё бесчисленное множество клыков в пузатое брюшко и, отрывая кусок, запрокинул голову, давая внутренностям вязко стечь ему в пасть. Это было одновременно и мерзко, и очаровательно. А то, с каким блаженством он прикрыл глаза, медленно жуя, и вовсе заставило Аказу облокотиться о решётку и залюбоваться этим зрелищем. Зрелищем, которое, чёрт его дери, обошлось ему очень дорого. Старпом старпомом, а правила на корабле для всех едины, провиант на всех один и порции его тоже. Ну, за исключением капитанского стола, разумеется. Капитанский стол, как капитанская каюта, как и сам капитан — это то, что стояло выше всего и вся. Выше капитана мог быть только владыка морской. Так что, единственное, чем старпом отличался от какой-нибудь пороховой обезьяны, это кругом обязанностей да долей в награбленном. Доля его была второй по величине после капитана. И чтобы достать эту рыбу у кока, как раз своей долей в следующем абордаже и пришлось пожертвовать. «В следующем крупном абордаже», — не забыл уточнить хитрый кок. Так что лучше бы этому красавцу начать отвечать на его вопросы нормально, потому что кормить его так дальше долго он не протянет. К концу недели с такими темпами голодранцем останется на несколько месяцев вперёд. — Там наверху народ треплется о всяком, — между тем, заговорил Аказа, всё ещё разглядывая нингё, которого, в свою очередь, это совершенно не смущало. — Что это из-за тебя море так буянит в последнее время. — А вы выпустите меня, — растянул омытые жидкой рыбьей кровью губы его собеседник, — и проверьте. — Ещё я слыхал, что поцелуй нингё приносит удачу. Можно зайти и тоже проверить? — не остался в стороне Аказа, нахально улыбаясь, а когда ответа не последовало, взялся за старое. — Зачем ты понадобился торгашам? Слушай, если там нет ничего особенного, ты ведь можешь так и сказать. Твоё молчание оставляет слишком большой простор для фантазий. И чем дольше ты молчишь, тем меньше шансов у тебя выбраться живым. — Если я скажу, что те люди ошибались, когда думали, что моя поимка им что-то даст, вы же мне не поверите. — Ты сначала скажи, в чём они ошибались, а там посмотрим. Лицо нингё оставалось непроницаемым и не поддавалось чтению. С равным успехом он мог сейчас как расколоться, так и продолжать хранить непоколебимое молчание… что он и сделал. Вздохнув, Аказа отступил от решётки и направился к трапу. Пожалуй, стоило рискнуть и отправить к нему позже кого-нибудь пострашнее, повнушительнее и менее разговорчивого. Гляди, может после общения с ним нингё поймёт, какой замечательной компании лишился и в следующий раз выложит ему всё, вплоть до того, из какой раковины вылупился. Решено, так он и поступит. Сняв фонарь с крюка под потолком, Аказа принялся подниматься по скрипучему трапу, как вдруг раздавшийся со спины голос заставил его замереть и обернуться. — Кёджуро. Это моё имя. Глаза подкрепившегося нингё сверкали в темноте двумя тёплыми огоньками, и было сложно поверить в то, что за решёткой томилось дитя таких холодных морских глубин, что туда, должно быть, и свет дневной не проникает. — Кёджуро, — отзеркалил его имя пират, так совершенно некстати думая, что эти несколько слогов очень приятно ложатся на язык и даже сошли бы за последнее, что можно было сказать перед гибелью в каком-нибудь сражении. Он бы произнёс это имя, и никто бы вокруг не понял. Его маленькая персональная тайна, известная лишь ему одному. И получеловеку-полурыбе где-то на океанских просторах. И почему это он решил, что нингё туда вернётся? Мысленно одёрнув себя, старпом перестал пялиться и криво усмехнулся. — Рад знакомству, Кёджуро. Я — Аказа. Он бы хотел, чтобы его имя тоже повторили. Чтобы оно прозвучало этим голосом в темноте трюма. Но нингё предпочёл удержать его при себе, вместо этого сказав кое-что другое: — Оставишь фонарь? — Что, темноты боишься? — поддразнил его Аказа, но ответил уже без шуток. — Прости, но не могу. Техника безопасности! Он не стал отправлять к нему никого пострашнее и повнушительнее, однако, вернувшись во второй половине дня, успел об этом пожалеть. Стоило послать сюда самого амбалистого матроса. Чтобы никакая шваль не смела в его отсутствие и носа своего к нингё сунуть. Хорошо, что ключи от клеток были только у него и капитана. Что эта зелень подкильная ему тут успела наговорить, Аказа не выяснил. Двое, в которых он узнал молодняк из последнего набора, поспешили ретироваться, придерживая штаны и роняя какие-то оправдания под его бешеным взглядом. Но он их запомнил. А Кёджуро снова как язык проглотил. И теперь сидел в своём чане так низко, что из-за бортиков виднелась одна только голова. Вернее, затылок. Он опять сидел спиной. Может быть у него бы вышло развязать ему язык. Уж теперь-то, после того, как Кёджуро самолично убедился, что Аказа — ещё не самая худшая компания на этом корабле. Может быть ему бы удалось немного успокоить явно расстроенного нингё. Он даже подумывал, а не открыть ли дверь камеры и не зайти ли к нему, чтобы… чтобы что? Он не придумал, но почему-то очень хотелось оказаться ближе. Увы, все его намерения резко отсеклись сигнальным колоколом с верхней палубы, криком «Истребитель! Истребитель по правому флангу!» и поднявшейся сию же секунду суматохой. Услышать такое — что тебе на корму «Истребитель» наступает — и врагу не пожелаешь. Кошмар любого пирата: от мелкого юнги до самого капитана. Даже такого просоленного и опытного, как Кибуцуджи. А всё потому, что с тех пор, как эти императорские фрегаты, к числу которых относился «Истребитель», сошли с верфей бороздить морские просторы, никому из пиратской братии житья больше не было. Ещё ни одному разбойничьему судну не удавалось уйти от них целым. Новые фрегаты были более манёвренными и быстрыми, а заправлявшие ими вояки — вдвойне беспощаднее, чем прежде. Тем более заманчивой маячила на горизонте возможность заполучить в своё владение такой фрегат. С ним пираты «Паучьей лилии» точно станут непобедимыми. По крайней мере так считал их капитан. А может он просто не мог позволить себе бежать, трусливо поджав хвост. — Никому не отступать! — рявкнул Кибуцуджи со своего мостика, складывая латунную подзорную трубу. — Мы примем этот бой и «Истребитель» будет наш! У всей команды поджилки тряслись, но никто не смел ослушаться. Капитан, в отличие от военных на «Истребителе», был с ними на одном борту и мог кишки выпустить за малодушие уже прямо сейчас, в то время как грядущий бой ещё можно было пережить. А потому все — за исключением их лекаря и счетовода, что попрятались в трюме, — взялись за оружие, кто в чём был горазд: сабли, палаши, арбалеты, топоры и тесаки. Выкатили пушки и мортиры. Приготовили абордажные «кошки» и мостики — так, словно это не императорский «Истребитель» выследил их и вот-вот готовился потопить, а «Лилия» гналась за очередной своей жертвой. Первый залп с вражеского корабля располосовал бледно-серое небо густым дымом, вгрызся в судно противника и осыпал всё вокруг градом щепок, но «Лилия» не ударила в ответ. И пока «Истребитель» готовил следующий заряд, их подбитый корабль продолжал нестись вперёд. Как можно больше сократить расстояние, подобраться как можно ближе — вот их единственный шанс победить. В ближнем бою, потому что на дальней дистанции имперцы их точно уничтожат. Какой урон при этом понесёт его нынешний корабль, Кибуцуджи не волновало, потому что как только это сражение останется позади, мир увидит, как на морских волнах распускается новая «Лилия». На костях «Истребителя» и всей его команды. Всё новые и новые залпы рвали в клочья их несчастное судно, но цели они своей добились, подойдя к врагу так близко, что можно было отчётливо видеть, как военные нервничают. Видать, привыкли совсем к другому раскладу! — Не дайте им сцепиться! — истошно кричали по ту сторону. Солдаты рубили «кошкины» тросы и скидывали абордажные мостики, но их собственными же стараниями накренившаяся грот-мачта с протяжным стоном уже летела вниз, прямо в такелажные объятия «Истребителя», спутывая оба корабля в единое целое. И пираты повалили на чужую палубу. Под солдатские пули и картечь. Под собственный бешеный рёв адреналина и предвкушения скорой наживы. Они станут первыми в истории, кто поверг военный фрегат и присвоил его себе в открытом морском бою.

***

Он словно очутился в аду. Деревянные небеса горели, а морская вода хлестала со всех сторон, пока он пытался прорваться к нижней палубе, минуя завалы обломков и трупы своих бывших собратьев, кто погиб ещё до того, как они сцепились с «Истребителем» и смогли пробраться на борт вражеского корабля. Корабля, который должен был стать их, но который теперь не достанется никому. Поняв, что пираты поставили на кон всё и даже собственное судно ради более лакомого кусочка, военные, чтоб их черти вечность драли, просто подорвали «Истребитель»! Подорвали со всем своим экипажем и пиратами, которым не повезло очутиться рядом. Аказе повезло чуть больше, чем остальным, потому что он руководил абордажем, находясь между кораблями, страховал перебирающихся, а заодно следил, чтобы никто из хитрых вояк не начал лезть на «Лилию». Он видел, как взрыв поглотил его товарищей, как его капитана вышвырнуло в неизвестность, и как «Истребитель» начал медленно погружаться под воду, утягивая с собой «Лилию». «Лилию», на которой находились их лекарь и счетовод. И Кёджуро. Первых двух он в каюте, где они должны были прятаться, не обнаружил. А вот за последнего наверное вообще не стоило волноваться, учитывая, кем он был. Под водой точно не захлебнётся… Точно? Что если, уйдя на дно вместе с «Лилией», он так и окажется навсегда замурован в той клетке? Нужно ли ему хотя бы иногда дышать воздухом? А ещё вполне возможно, одно из пушечных ядер оставило в стене такую пробоину, что нингё уже давным-давно улизнул, забыв о них о всех и о своём пленении как о страшном сне. Наверняка был уже где-то далеко отсюда, пока он, Аказа, как распоследний идиот нырял в это болото из трупов и корабельного мусора, в которое превратился трюм. Нет, не был. Почти что вслепую продвигаясь в царящей вокруг мутной темноте, Аказа очень скоро увидел беспорядочное мельтешение. Словно обезумевший светлячок, нингё метался по клетке, пытаясь найти хоть какой-нибудь зазор, хоть одну трещину, которую можно было бы пробить и выбраться, но тщетно. Паника, с которой Кёджуро его встретил, и та скорость, с которой он подплыл к запертой двери, когда заметил приближение, стала самым красноречивым ответом на недавние размышления. Без воздуха ему не жить. Как и Аказе. Лёгкие сдавливало. Голова с каждой секундой всё больше тяжелела. Рана в боку, из которой тянулось кровавое облако, тоже не помогала действовать расторопнее. Под горящим безумием взглядом огненных глаз он, чувствуя, как всё вокруг стремительно погружается в ещё большую тьму, пытался попасть ключом в замочную скважину. Как назло, она казалась такой крошечной, в то время как ключ весил даже в воде едва не тонну. В ту секунду, что отделяла его измученный кислородным голоданием мозг от отключки, он подумал, что пусть имя нингё и не стало последним, что сорвалось с его губ перед смертью, но по крайней мере его лицо стало последним, что он увидел в своей жизни. Не так уж и плохо.

***

Ему было плохо. Очень плохо. Морская соль разъела, кажется, все внутренности и развела пожарище в ране в боку. Жёсткий холодный камень превратил спину в застывшую отбивную. Камень? Аказа с глубоким хрипом вдохнул и сразу же закашлялся, валясь на бок и извергая из себя остатки солёной воды. Небо, ещё недавно бледно-серое, голубело над головой и налилось предзакатными красками у линии горизонта. Там же коптили воздух останки уничтоженных кораблей. Часто заморгав, борясь со слипшимися ресницами, пират кое-как принял вертикальное положение, садясь, и только тогда заметил, что он не один на этих скалистых рифах, разрезающих волны недалеко от песчаного берега. Клонящееся к закату солнце мягко обнимало нингё, путаясь в его золотых волосах, играя яркими искорками с янтарной чешуёй хвоста и делая его кожу почти медной. Загляденье, любуясь которым легко было поверить в то, что ты умер и попал рай. И если бы не болящее буквально всё, то Аказа бы так и решил. — Только погляди, а ведь и правда распогодилось, — слабо хмыкнул Аказа, перебираясь к краю рифа и садясь подле Кёджуро, который не сводил с него глаз. И снова по его лицу неясно, что у него на уме. Но вот он улыбнулся, открывая ровный ряд человеческих зубов. — Может быть, море и правда по мне скучало, — нингё повёл своими крепкими плечами, этим жестом приковывая к себе взгляд ещё больше. — Но сам я на него никакого влияния не имею. Как и на человеческое бессмертие, — и, отвечая на вытянувшееся изумлением лицо, уточнил. — Те торговцы где-то набрались слухов, что тот, кто отведает мяса нингё, будет жить вечно. — Теперь понятно, почему ты не хотел говорить, — усмехнулся Аказа. Никто бы ему и правда не поверил. Но здесь, под открытым небом, в честности морского создания можно было не сомневаться. Как и в том, что их времени вместе вот-вот наступит конец. — Ты сейчас уплывёшь, да? — Да. Меня ждёт семья. — Что ж, тогда… — он так и не нашёлся, что сказать на прощание. Аказа не стал благодарить Кёджуро за то, что тот его спас. А Кёджуро не стал благодарить Аказу за то, что тот вернулся за ним в тонущий корабль. Оба понимали, что ничего этого бы не произошло, если бы пираты не держали нингё пленником. Никто из них не сидел бы сейчас здесь, на омываемых пенистыми волнами рифах, не захвати разбойники диковинное создание. И уж точно он не ощутил бы сейчас на своих губах лёгкое и — внезапно — такое тёплое прикосновение чужих губ. — Тебе на удачу, — тихо проурчал Кёджуро, отстраняясь. — Вообще, — немного смущённо признался Аказа, — про поцелуй я это выдумал. — Я знаю. Какое-то время он наблюдал за пестрящей на солнце морской гладью, над которой золотогривая голова нингё показывалась ещё несколько раз, словно существо, выныривая, проверяло, смотрит ли он. Он смотрел. Но когда стало ясно, что смотреть больше точно не на кого, что Кёджуро уплыл, как и сказал, к своей семье и что их пути разошлись навсегда, только тогда Аказа дал волю жгучей слабости. Повалившись обратно на спину, он прикрыл глаза. Всего лишь несколько минут. Ему нужно было лишь несколько минут отдыха, а затем он перевяжет рану и, как ни в чём не бывало, отправится на поиски своего капитана.