Ханьфу цвета ночи

Размышляя о пути меча, цветах кланов и отличительных знаках, Лань Чжань всегда находил удивительную стройность в том, как это определено в клане Гусу Лань. Светлые тона одежд, лёгкие облака в клановом знаке подчёркивали, что помыслы каждого адепта чисты, что все они открыты душой и беспристрастны, как и само небо. С другой стороны, он нередко обращался мыслями к матери, тоску по которой не мог ни отпустить, ни отринуть, и потому белизна ученических одежд казалась ему надёжным подспорьем. Траур стал повседневностью, подсказывая, что стоит держать себя строго, а эмоции и чувства приберечь для одиноких размышлений, чтобы не терять лица на людях. Ещё Лань Чжань размышлял о том, что чёрные одежды издавна отличали мудрецов. Но с другой стороны, чёрный — цвет ночи, в которой пробуждаются лютые мертвецы и прочие гуи, цвет убийц, что прокрадываются в тенях и наносят удар не в честном бою, а в спину. Лань Чжаню не нравился чёрный цвет. В нём словно скрывалось что-то неприятное. У каждого оттенка, если подумать, были разные грани, и находить их было интересно. И всё же Лань Чжань не мог отделаться от мысли, что никогда не сумеет ни принять, ни заставить себя надеть чёрное. Хорошо, что клановые цвета берегли его от этого. *** Время шло. В Облачных Глубинах в который раз приняли учеников из других кланов. Число белых одежд увеличилось, но не все относились к ученическим ханьфу с должным почтением. Не смирённые белым цветом, некоторые позволяли себе нарушать правила. Настоящей занозой стал Вэй Усянь. В первый же день появившийся на стене после отбоя да ещё и с вином в руках, он и в дальнейшем не стал вести себя спокойно. Лань Чжань сбился со счёта, сколько раз приходилось назначать ему наказания. Мелких же проделок было, что звёзд на небе. И Лань Чжань каждый день размышлял, что же за оттенки подошли бы столь яркому и непоседливому заклинателю. Фиолетовые тона, которые почитали в клане Цзян, означали благородство и силу. Исподволь демонстрировали богатство клана, не бросались в глаза, как вычурное золото Цзиней, но с достоинством указывали на истинное место клана среди остальных. Ничто из этого не подходило Вэй Усяню. Лань Чжань и представить его не мог в клановых одеждах. *** …Выходя с осколком печати за пределы Облачных глубин, Лань Чжань готов был пройти весь путь в одиночестве. Пусть в пещере Ханьтань они клялись Лань И вдвоём с Вэй Ином, но разве можно было положиться на него?.. Разве этот несносный и неусидчивый, пусть и талантливый заклинатель может стать надёжным спутником?.. Лань Чжань двигался не спеша, а мысли то и дело возвращались к Вэй Ину… — А вот и ты, Лань Чжань! И что-то сковало его запястье. А обернувшись, Лань Чжань увидел Вэй Ина в скроенном просто чёрном ханьфу, в ханьфу цвета ночи. — Разве мы не собирались сделать это вместе? — уличил его Вэй Ин. Удивительно, но чёрное шло ему. И Лань Чжань смотрел, как будто впервые разгадал для себя этот цвет… *** Время было неумолимо. Лань Чжань сполна ощутил, как оно смалывает его, будто рисинку жернова, превращая в муку, желая сделать прахом все его убеждения и размышления. Словно в дурном сне — ладонь, что не удалось удержать, люди, сошедшие с ума из-за рассыпавшейся печати, ребёнок, горящий в лихорадке, наказание, исполосовавшее спину… И три года, которые казались сплошным комом темноты, боли и отчаяния. Иногда Лань Чжань, надевая непорочно белое ханьфу, напоминающее о вечной скорби в сердце, задумывался о том, что никогда не сможет вытравить из себя образ Вэй Ина. «Лань Чжань, отпусти», — и тьма поглощает ханьфу цвета ночи. Один день походил на другой. Он покидал Облачные глубины так часто, как только возможно — не было сил смотреть на дядю или старейшин. Он едва сумел простить брата… да и сумел ли на самом деле?.. Единственное, что ещё важно, — А-Юань, получивший имя Сычжуй. Он тоже помнит о человеке в чёрном, о Старейшине Илина, о «братике Вэе» — они говорили об этом, но, конечно, молчит, не открывая никому-никому-никому, что ничего не забыл. *** …В тот вечер не должно было случиться ровным счётом ничего, но случилось. Загорелись сигнальные огни, юные адепты попросили о помощи, не сумели справиться с озлобленным духом неизвестной природы. Сычжуй, когда дух удалось заключить в мешочек, нахмурился: — Сумасшедший пропал, — сказал он. — Сумасшедший? — Лань Чжань поймал его взгляд. — Он был в чёрном, должно быть, упустили в тенях, — повинился Сычжуй тут же. — А волосы завязаны красной лентой… — и чуть нахмурился. — Он как будто из этой семьи, да слишком на них не похож. Лань Чжань только качнул головой. Ханьфу цвета ночи, алая лента… сколько раз он надеялся, что это действительно окажется Вэй Ин. Сколько раз он разыскивал, но не находил. Как тогда ладонь его сомкнулась, удержав лишь пустоту, так и сейчас надежды, должно быть, тщетны. Вэй Ин упал на дно ущелья, разбился, он не мог выжить. Сычжуй заметил боль в его взгляде и виновато опустил голову. *** Мелодию невозможно спутать ни с чем, если написал её сам — вылил из сердца выросшую там любовь. Когда-то музыка была его робким признанием. Он посчитал — выскажет так, чтобы не искать слов. Пусть Вэй Ин не поймёт, но разве так не будет лучше?.. А был бы смелее тогда, не пошла бы история по-другому?.. Лань Чжань качнул головой, отгоняя мысли о прошлом. Прямо перед ним на флейте играл его мелодию человек в маске, одетый в чёрное ханьфу. Это мог быть только один человек. Вэй Ин. *** — Вэй Ин, подожди, — говорит Лань Чжань, и Вэй Ин оборачивается к нему — на губах лёгкая улыбка. — Лань Чжань? — удивляется он. — Мы ведь только расстались? — в глазах на краткий миг появляется тень. — Вэй Ин… — Лань Чжань останавливается совсем близко к нему. — Вернись со мной… — В Гусу? — смеётся Вэй Ин, а налетевший ветер треплет полы ханьфу цвета ночи. — Кажется, и не изменилось ничего, да? Сколько лет, а ты всё так же просишь вернуться. Снова чтобы изгонять из меня тьму?.. — Останься со мной, — исправляется Лань Чжань. — С тобой, — и теперь голос Вэй Ина меняется. — А почему обязательно мне остаться? Может, Лань Чжань, ты отправишься со мной? — он словно… не верит? — Хорошо, — соглашается Лань Чжань слишком быстро. — Как скажет Вэй Ин. — Хорошо?.. Да что с тобой? — Вэй Ин бесцеремонно касается его лба. — Лихорадка? Дай посчитаю твой… Лань Чжань перехватывает его за запястье, притягивает к себе, обнимает… — Лань Чжань, — наконец-то понимает его Вэй Ин, и смех расцветает, звенит, разносится над холмами, а ослик Вэй Ина недовольно прядает ушами. — Что мне делать в Гусу? Я не надену белое, не смогу соблюдать правила, даже еда ваша мне не по вкусу… Во всех Облачных глубинах дорог мне только ты… — Тогда уйдём вместе, — отпускает себя Лань Чжань. И думает, что есть лишь один человек, кому чёрные одежды удивительно к лицу.