Обычное дело

      С каким поличным?       Комната погрузилась в напряжённую тишину, ведь Ацуши ничего пока не сказал, обдумывал, глядя прямо Осаму в глаза, а Дазай вздохнул. Не может быть! Наставник слишком абсурдно серьёзен! Заставляет сердце колотиться от волнения. Ацуши указал на фотографию дрожащим пальцем, но говорил пока совсем не про неё.       — Вы! Вы украли мою футболку! Моё полотенце! Даже мой контейнер для еды, — воскликнул Ацуши отчаянно. Он глазами бегал и надеялся, что у Осаму есть какое-то объяснение. Так, нет, нужно сказать что-то другое, даже если у суицидника никакого объяснения нет. Не то он не поймёт, что пугает Ацуши, из-за чего Накаджима расстроен на самом деле. — Кого вы выжгли на этой фотографии, Дазай-сан? И зачем… зачем вы всё это делаете?       В паузе Осаму смирился со всеми последствиями своих действий. В конце концов, он давно этого дня ждал. Когда всё наконец откроется.       — Ацуши-кун, я понимаю твоё беспокойство, — главное — уверенный голос. Будто всё хорошо, будто всё в порядке. На Ацуши такое действует и он обычно слушает внимательнее. — Хотя, именно насчёт фотографии, не совсем. Там не о чем переживать.       — Вы кого-то выжгли. Разве это не…       — Себя, — Дазай резко пресёк все попытки Ацуши развести панику. Накаджима моргнул удивлённо, вновь на фото оборачиваясь. Сейчас он считает членов агентства и пытается найти среди них Дазая. Затем вспоминает, что наставник действительно стоял не вместе с ними при съёмке — чуть поодаль. Он планировал выжечь себя с фото ещё тогда?       Он… Ещё тогда делал странные вещи, связанные с Ацуши?       — Да, я вижу остатки фигуры… Костюм ваш. И бинты на руках разглядеть можно, — тихо бормоча, Ацуши провёл рукой по стеклу, закрывавшему фото. Дазай внимательно за ним наблюдал.       — Но на все остальные «зачем» я не могу ответить, Ацуши-кун, — услышал Ацуши и сжал зубы. Даже оправдание наставник не придумал. Просто сдался, не пожелав дать Ацуши понять, что происходит. А ведь!.. Всё могло быть очень плохо, и, может, Осаму просто помощь требовалась. — Давай дальше сделаем так: я отдам тебе все твои вещи и больше не буду… следить за тобой, проверять и воровать что-то. Всё это просто прекратится. Не волнуйся, я их все почищу.       — …так нельзя, Дазай-сан.       Что он предлагает о себе думать? Что был просто сталкером? Что делал бог знает что с вещами Ацуши и следил за ним, (точно ведь, Ацуши ощущал преследование раньше!).       — Как я могу вам верить? — решил повернуться и посмотреть Осаму в лицо. Тот выглядел… Неожиданно нервно. И Ацуши от этого только хуже стало. Все те странные вещи, что оборотень ощущал больше месяца… Они все были виной Дазая.       Нечто фальшивое было даже в той ситуации с купоном и одеждой, хоть Ацуши и не мог понять, что. Просто одно присутствие в ней Дазая… ненормально. Неужели наставник проверял Ацуши так? Некая тренировка, которую мальчишка провалил? Нет, слишком много всего не сходилось, чтобы это могло быть лишь тренировкой.       — Зачем? — всё это время лицо Дазая никак не менялось — он прекрасно видел и страх, и недоверие, и даже лёгкое отвращение Ацуши.       Стоило ли даже начинать, если всё, что Осаму так лелеял, заканчивалось так? Ацуши был в полном праве испытывать к нему всё что угодно неприятное. Пока он и всей правды не знает, но ничего, Дазай с удовольствием поделится. Лицо Ацуши, полное не частичного, а уже полного отвращения, уж точно заставит его прекратить. Прекратить испытывать всю ту одержимость (как же точно Кёка сказала!) и страсть, прекратить даже думать о том, чтобы следить за Ацуши. Просто застрять в том дне, когда ученик заслуженно назовёт его отвратительным.       — Вопрос «зачем» слишком странный, тебе не кажется? Он подразумевает какую-то цель. Будто всё было спланировано. Будто это — злой умысел. Но у меня не было никакой цели или плана.       — …Ладно. Хорошо. Тогда почему вы делали это, Дазай-сан?       Дазай молчал — собирался с мыслями, в которых не хотел себе признаваться.       — Потому, что я чувствовал… что-то. С каждой украденной вещью или новом факте о тебе, Ацуши, я испытывал очень приятные чувства. Словно я становился частью другого человека. Имел значение, смысл жить. Я попробовал следить так же за ещё несколькими знакомыми, но никакого морального удовлетворения мне это не принесло.       Если честно, глядя на Дазая, Накаджима никогда не подумал бы, что тот способен серьёзно рассуждать о собственных чувствах и что-то о них объяснять. Как понять «чувствовал что-то»? Звучит так, будто он обычно ничего не чувствует. Совсем. Лучше пока на этом не останавливаться — был ещё один нерешённый вопрос. Самый, по большей части, пугающий.       — И вы ничего не делали с моей одеждой?       — С одеждой — нет.       — Какое облегчение… Стоп, а не с одеждой?!       Дазай покраснел. Он же не?.. Ацуши кинул взгляд на ящик с полотенцем, но Осаму всё же ответил: — Не делал. Ничего и ни с каким украденным предметом. Но, если признаться, мне хотелось.       — Боже, Дазай-сан… — это всё, что Накаджима мог сказать. Наставник следил за каждым его движением, пытаясь, верно, уловить что-то. Осознавая, кто именно виновен во всём беспокойстве, Ацуши испытал не только страх. Почему-то к нему примешивалось облегчение.       И всё же, что ему сказать? Дазай выглядел так виновато. То есть, он будто бы вообще никогда не испытывал вину, но сейчас в нём угадывалось нечто похожее. Подопечный молчал пока — нужно ведь понять, как ситуацию уладить, как сгладить собственное беспокойство. Придя пока к одному из решений, Ацуши вздохнул.       — Дазай-сан, вы должны пообещать никогда так больше не делать, какие бы мотивы вами ни двигали, — он серьёзно посмотрел старшему в глаза. Никакого явного протеста не последовало — Дазай только на секунду скосил взгляд, уходя в свои мысли, чтобы затем кивнуть. — Никогда.       — Хорошо, я понимаю. Я только хочу сказать, что, как бы это ни выглядело, я не собирался тебе вредить. Что бы ты… ни подумал.       — Я и не думаю так, Дазай-сан. Я скорее, боялся, что из-за меня вы могли навредить другим людям. Этого я бы не хотел.       Возможно, в какой-то мере, некой тёмной части Ацуши и было приятно, что о нём хотели всё знать — но приятно это только теоретически, когда знаешь, что подобное не повторится. Накаджима положил фото в рамке на столешницу лицевой стороной вниз, всё равно вздрогнув от звука, что издало стекло при соприкосновении со столом.       В паузе Дазай остро почувствовал жажду извиниться — сделал ли он это? Кажется, нет, только стал оправдываться. Вот ведь… Вместо отвращения Ацуши проявил к нему чувство гораздо хуже — снисходительность. Отчитывает, словно ребёнка… А ведь поступки взаправду были глупыми по-детски. И слова о том, что Дазай мог навредить другим людям — страшно представить, что произошло бы, люби Ацуши ходить по свиданиям.       Осаму бы упал в его глазах, очернил имя агентства и его бы, возможно, даже уволили.       — Вы ведь, — голос Ацуши разрезал воздух и заставил выйти из мрачных мыслей. Он пестрел чем-то, смахивающим на надежду (и от неё внутри всё скрутило), — то есть, если судить по словам, если я правильно понял, если я не ошибаюсь…       «Да говори уже, приговори меня к казни!».       — …ваши слова о чувствах прозвучали так, будто вы ко мне испытываете симпатию. Причём очень, очень сильную. Я прав? — Ацуши поднял глаза очень осторожно и приблизился (захотелось сделать шаг назад).       Смысла отрицать не было — глядя на Ацуши, суицидник это прекрасно понимал. Вопрос, даже неуверенный, был задан только для проформы, ведь подопечный для себя уже всё решил. Если уж закапываться, то по полной, к тому же, так может появиться шанс прочувствовать отвращение Ацуши, а не снисходительность.       — Да, — Осаму улыбнулся криво и сознался. Пока что гнал всё от прямо-таки собственного понимания, но Накаджиме признался уже. Сознание Осаму накладывало на вопрос «нравится ли мне Ацуши?» слово «нельзя» жирным шрифтом. Наверное, даже стоит быть благодарным своим внутренним блокам за это.       Едва осозна́ешь себя влюблённым — умрёшь как соперник в любой интеллектуальной битве, в любом шантаже. Если знаешь, что влюблён, то это знают все. Они могут это использовать и уничтожить твою любовь.       — Тогда, если я вам нравлюсь, вы определённо могли признаться другим способом, — Ацуши улыбнулся, и Осаму в ту же секунду умер как соперник в интеллектуальных битвах, стал уязвимым для шантажа и потерял контроль.       Он хотел что-то сказать. Голос не слушался, ускользнул, губы не шевелились, а Ацуши выглядел по-странному радостно для человека, который с сегодняшнего дня должен был начать Дазая игнорировать.       Осаму дурак, и даже за потенциальными партнёршами для двойного самоубийства умудрился ухаживать лучше, чем за предметом своего восхищения. Признание было неправильным полностью — оно ведь таким не задумывалось. Глупо. Он всё пытался найти в себе силы спросить, можно ли взять Ацуши за руку. Это прикосновение! Оно спасло его. Контроль над собственным голосом был возвращён.       — Ты сходил бы со мной на свидание? — он и сам подошёл ближе, слишком близко. Забавный и уже не пугающий наставник, от вида которого сердце Ацуши успокоилось (он даже позволил себе не отходить от старшего!). Ох, Накаджима бы сходил.       — Вы такой непривычный. Так красиво улыбаетесь, — хмыкнул Ацуши вместо ответа. — Доверяйте мне. Тогда я и схожу на свидание с вами.       — У меня, получается, нет выбора, — раз доверять, то полностью, то есть, поверить, что Накаджиме его защита не нужна. Очень болезненное осознание.       Боль скрасилась мягким прикосновением губ к его щеке — слишком целомудренным и сухим по сравнению с ужасными мыслями Осаму, с его грязными мечтами насчёт чужих вещей.       Прекрасное прикосновение.