Кто убил блондинку?

***

      В морге пахло бальзамом и формалином. Ещё немного — застарелой мертвечиной. Стрельников вкатился внутрь с жутким скрипом, Антонова, сидящая за столом, торопливо поднялась. Запакованная в гладкий чехол форменного шмотья и полупрозрачную маску, покрытую какими-то зеленоватыми каплями раствора, она походила на мясника из ужастика, а не патологоанатома. Антонова скинула с рук испачканные перчатки и стянула маску. Мужчина даже не обратил на неё особого внимания — шумно проскользнул к столу, щёлкнул парой кнопок на подлокотнике, где располагался пульт и поставил коляску. В дверях морга показалась Таня в спешно натянутом халате — бледнее обычного, с постным хмурым лицом.       — Валечка, Григорий Константинович хочет посмотреть на… — она запнулась и дёрнула носом. Валя натянула новые перчатки — синий латекс обтянул пальцы — взялась за дверцу морозильника и выкатила первый труп. Следом, без остановки — второй. Изнутри камеры пахнуло морозом, обожгло голые руки повыше запястий.       Валя быстро стащила с первого тела белую простынь, обнажая синюшный промёрзший труп. Женский. Сделала всё это быстро, как будто срывала пластырь с раны. Григорий Константинович снял перчатку, двумя пальцами коснулся холодного лба, перебрался на подсвеченные инеем волосы, потом почти нежно приложил руку к мертвенно-синей щеке.       — Ну, мать… Ты победила. Это тебе не американцы говорят, а я.       Таня моргнула. Валя отвела взгляд. Это было… Очень странное прощание, будто разрушенная до основания крепость выбрасывает белый флаг. Война, длившаяся долгие годы, оказалась отвоевана и проиграна. Только кто на самом деле проиграл — непонятно.       — Ну, — хрипло подогнал мужчина, — второго давай, мать.       Антонова закрыла мёртвое безмятежное лицо Нателлы тканью и засунула тело обратно в морозилку. Медленно прижала руку к простыне на второй каталке, не спеша обнажать труп Захара.       — Тело около пяти суток находилось…       — Показывай, мать. Я и не такое видал.       Захар обнажился старой гниющей раной, временно заторможенной холодом.       С лица Григория Константиновича будто стёрлись все краски. Остро заточенным клинком обнажилась сталь. Никакого мякиша. Сердцевина сгнила и превратилась в компост.       — Собаке — собачья смерть, — сказал он наконец устало, говорить ему было тяжело, что-то давило на горло. И Валя, и Таня знали — что.       — Я закончил, — глухо брякнул Стрельников, отворачивая растрёпанную темноволосую голову. За стёклами солнцезащитных очков сияли бесслёзные цепкие глаза, потерявшие былую напрасно-тонкую нежность.       В груди у него тяжело булькнуло сердце. Далеко не железное.

***

      — Больше никаких вопросов мы к вам не имеем, подпишите протокол и можете быть свободны.       Оганесяны степенно переглянулись. В просторной допросной они собрались втроём, заняли все свободные места. Инна — слегка потрёпанная, но всё ещё ужасающе прекрасная, картинка, а не настоящая женщина, произведение искусства, брезгливо скривила губы и размашисто подписала, сильно надавливая на ручку, будто хотела пробить и бумажку, и стол, и глаз Майскому заодно. Он бы не удивился. Дурной нрав был налицо.       — Что будет с Тёмой и Юлей?       А это уже жена. Майский подавил желание отвести взгляд.       Ксения Сергеевна была одета так, будто уже пришла на похороны. Вся целиком затянутая в бархатный чёрный кокон длинного — по лодыжки — платья, в коротких сапожках и тёплом чёрном платке на волосах, который она так и не сняла. Её лицо казалось печальным и измождённым, словно она не спала все ночи, пока длилось расследование. Верно, так и было. Если изначально ей не дали бы и двадцати лет, то сейчас, от волнений и тревог, она как будто постарела, немного осунулась, выцвела… Ничего. Проспится — и всё будет как раньше, ещё пару лет возраста скинет.       — Суд решит, — туманно отбился Майский, тоскливо поглядывая на приёмную через стеклянные дверцы. Оганесяны не спешили уходить.       Ксения Сергеевна едва медленно коснулась ручкой бумажки, не решаясь подписывать.       — Мы можем увидеть Артёма? — встряла Инна. Она цепко схватила мачеху за узкий рукав платья и притянула к себе. Альберт Зурабович бесшумно, по-паучьи быстро поднялся со своего места и устроил руки на спинках их кресел, касаясь платков на затылках — тёмного и светлого соответственно.       Майский только пожал плечами и сунул руки в карманы джин, бряцнули цепи.       — Мне очень жаль, Инна Альбертовна, но нет.       Она совсем спала с лица. Оганесяны переглянулись ещё раз, безмолвно переговариваясь, одними глазами, словно решали что-то важное. Наконец Альберт Зурабович выпрямился ещё сильнее и безмятежно улыбнулся. С зубами. Улыбка была острая, как сабля.       — Думается, мы не будем ничего подписывать.

***

      На первый взгляд — их друг от друга отделяла всего лишь старая ржавая решётка. На самом же деле — зарубцевавшиеся неровно старые обиды. В камере предварительного заключения пахло чистящими средствами, овсяной кашей и потом. Клин жидкого света яично-жёлто лился внутрь из маленького квадратного окошечка под потолком, и Юля, прижавшись к решётке носом, жадно смотрела на брата.       Артём спал. Или притворялся, что спит. Как в детстве, когда родители постоянно ругались на кухне и били посуду, а они вдвоем укладывались на узкий диван в гостиной. Артём ложился к ней спиной, Юля забрасывала на него ногу, он брал её руку в свою… Теперь этого ничего не было. Уже очень-очень давно не было.       — Тём, — жалобно позвала она, тонко-тонко, будто готовилась вот-вот расплакаться, — Тём… Ты спишь?       Артём слабо шевельнулся, тень дрогнула.       — Сплю.       Юля посопела носом. Руки у неё ходили ходуном, и она сунула их в карманы свободных полосатых штанов, предварительно трижды протерев полотенцем. Ей почему-то казалось, что меж пальцев сочится кровь. Из всех щелей сочится в кровь. Как в детстве — когда мама пырнула отца ножом в живот, и глянцевым багрянцем залило белую скатерть с синими цветочками, попало на тарелки, на осколки, ему на ноги. Даже на шторе потом остался кровавый след от ладони — папа хватался за тюль и подоконник, пока Артём прижимал к ране махровое полотенце. Юля, икая и рыдая, умоляла соседа-алкаша вызвать скорую.       Она помотала головой.       — Ты правда смог бы меня убить?       Тень вздрогнула и замерла. Потом Артём вдруг поднялся, в три шага дошёл до решётки, прижался лицом — так, что опалил её щёку горячим дыханием.       — Не знаю.       Юля побелела до синевы. Разом все краски схлынули с лица.       Ей казалось, что из темноты на неё смотрит Артём и одновременно не Артём. Будто он тот же самый, но совсем другой.       — Я бы тебя не смогла, — она едва шевельнула сухими губами. Брат поднял руку и прижал её к нахлёсту ржавой сетки, прорешеченной сверху металлическими колами.       — Мне кажется, — медленно сказал он, — мне кажется, что я убил бы тебя, если бы сумел поднять руку. А потом себя.       Юля приложила свою ладонь к его.       — Прости меня… Пожалуйста, прости меня…       Артём двинулся ещё ближе, вжался, как мог, закрыл собой останки света.       — Не смогу.       Она смотрела на него абсолютно сухими воспалёнными глазами. За эти годы постоянного молчаливого осуждения уже выплакала все слёзы.       — А я бы тебя смогла.       Он вдруг улыбнулся.       — Ты как папа. Он всегда прощает тех, кто этого не заслуживает.       Артём отнял руку и вернулся на продавленную койку. Юля осталась стоять на месте, чувствуя, что вот-вот взорвётся, как молодой вулкан.       — И пускай! — выкрикнула она сердито, злясь и на него, и на себя, — я бы все равно тебя любила! Хоть бы ты и меня на той дороге зарезал, ясно?!       Он накрылся одеялом с головой. Бросил устало:       — Ну и дура. Нельзя так любить. Ложись спать, завтра поднимут рано.       До завтра уже не хотелось жить.

***

      Таня осторожно стукнула костяшками пальцев по двери, потом нажала на звонок. Два раза. Дверь открылась, и в проём вынырнуло бледное лицо, обрамленное тщательно завитыми рыжими кудрями.       — Добрый день, Татьяна, — сдержанно поздоровалась жена Малиновского. Опять вся в безупречном шёлке. Только на этот раз траурно-чёрном.       Таня без слов протянула ей длинный форменный чехол с логотипом ФЭС, Тихонов два часа пришивал всем назло. Малиновская удивленно подняла брови, осторожно приняла свёрток, взялась двумя пальцами за собачку… Открыла, как рваную рану. Из прорехи выскользнул молочно-белой бок пальто, блеснули золотые пуговицы. Пуговицу тоже пришивал он, ругался так, что даже Галина Николаевна на всякий случай исчезла из лаборатории, чтобы отсмеяться где-то в другом месте.       Таня неловко переступила с ноги на ногу.       — Мы решили вернуть его хозяйке.       Малиновская медленно кивнула и вежливо поблагодарила. Но Таня видела по грустным, несчастным глазам — на самом деле она совсем не рада. Из глубина донёсся громкий недовольный бас:       — Кис, ну кто там опять? Чё, уже пора выезжать? Алька же сказал…       Киса негромко перебила.       — Это из ФЭС. Татьяна привезла мне пальто.       Из дома раздалась откровенная брань, звон чего-то бьющегося.       — Пускай проваливают нахер!       Киса даже ухом не повела.       — Прошу прощения, Татьяна, — вежливо сказала она, — Рома немного… Расстроен. Не обращайте внимания. Большое вам спасибо за пальто. Очень жаль, что вы такие хорошие специалисты.       Глаза у неё были действительно печальные.       — Это наша работа.       Киса отвела взгляд.       — Вы прекрасно работаете, но в этот раз я предпочла бы полковника Жилина. Надеюсь, мы с вами больше не встретимся. Ещё раз спасибо за пальто. Хорошего вам дня.       Таня смешанно отступила назад. Даже сказать было нечего, а фальшивые соболезнования предлагать очень не хотелось. Уйти пришлось по-английски, несмотря на повышенную громкость в доме. Рассеянно подумалось, что как бы не пришлось возвращаться снова. Хоть когда-нибудь.       Очень не хотелось.

***

      Веня Лебедев преданно караулил жену у самого порога ФЭС, так что в его объятия Инна влетела, соскочив со ступенек. Щекой прижалась к его щеке, вцепилась руками в рубашку под расстёгнутой курткой.       — Слава тебе, Господи, — Веня нежно коснулся её лопаток ладонью, — всё закончилось?       Инна дрогнула, но не выпустила его из объятий, наоборот, прижалась крепче.       — Боюсь, что всё только начинается…       Они поцеловались торопливо, солёно и совершенно счастливо. Только вокруг всё было до ужаса горькое.

***

      — Ира?..       — Уже еду.       Собеседник немного помолчал. Подышал в динамик. Посопел. Повздыхал. Вообще издал целый набор звуков.       — Ир, я далеко не адвокат, но и сам знаю, что это…       — Верно. Ты не адвокат. Так что жди меня и не волнуйся. Скоро буду!       Ирина Николаевна неудобно прижала трубку к уху и поправила стопку из пяти папок, лежащих на сиденье. Кожаная чёрная сумка попыталась сбежать на пол, и её пришлось переложить назад, чтобы не мешалась. Гриша наконец отключился, и она бросила телефон туда же и заодно поправила ремень безопасности.       Гриша не адвокат. Адвокат в пути. Машина жадно заворчала. Ира плавно вырулила на дорогу.

***

      Галина Николаевна стояла в отдалении от открытой допросной, где в гордом одиночестве сидел Стрельников, то и дело с кем-то переговаривающийся, звонки не прекращались. Ваня приткнулся белым халатным боком к ней поближе и то и дело вертел башкой туда-сюда, как китайский болванчик.       — Я одного не понимаю, — прошипел он, одним глазом кося в сторону Стрельникова, — почему она не сопротивлялась-то?       Галина Николаевна проводила задумчивым взглядом четырёх охранников, которые по двое вели Юлию и Артёма. Обоих — под руки, близко-близко, будто те в любой момент могли ринуться куда-то, несмотря на наручники.       — Удивилась, — отстранённо сказала она.       Ваня мигнул, как сова.       — Она так удивилась тому, что её собирается убить сын, который её ненавидел?       Галина Николаевна покачала головой. Чуть прищурилась.       — Она удивилась тому, что он вообще решился её убить. Видимо, Нателла считала его… Слабым для этого. Вероятно. Правды мы уже не знаем.       — Да, — эхом откликнулся Ваня, — не узнаем.       Стрельников протянул руки вперёд, а мог бы — вскочил с кресла. Артём крепко-накрепко схватил его за ладонь, Юля уткнулась лицом в брючину, хлопнувшись на колени около инвалидной коляски. Игнорируя и охрану, и Галину Николаевну, Григорий Константинович хрипло проскрипел:       — Я уже позвонил Ире. Все будет хорошо.       Всё будет хорошо. Зацокали каблуки. Галина Николаевна недовольно повела носом, Ваня мгновенно смылся, только его и видели — Карпенко явилась минута в минуту, никогда не опаздывала. Галина Николаевна оправила пиджак и шагнула ей навстречу, протягивая руку.       Она знала, что это будет долгая битва.       — Галина Николаевна.       Карпенко — живая сталь — даже умудрилась улыбнуться. С крокодильей нежностью, будто собиралась отгрызть кому-нибудь ногу или руку. Или и то, и то.       — Ирина Николаевна.       Раздался первый удар в гонг.

***

      Жила поморщился и как следует примерился, очертил примерно размер на влажной заиндевевшей почве. Всё-таки переборщил он с третьей работой, ни дня отдыха, пашет на постоянке, скоро сдохнет такими темпами от переутомления... Пожалев себя ещё секунд пять, он вспомнил, зачем устроился на третью работу, самодовольно хмыкнул и взялся за специальную лопату, чтобы расчистить квадрат как надо.       Через три дня ему придётся рыть целых две ямы для двух Стрельниковых. Хотя лично он предложил бы им сточную канаву.