Ужин ещё не окончен

      — Да ну тебя! — грубый тембр терял свою силу во время продолжительного смеха. — И?       — А потом Джотаро спросил, хорошо ли я себя чувствую, представляешь? — женщина продолжала улыбаться, хотя уже давно отвела взгляд от мужа, осматривая стаканы на столе. — Тебе налить ещё чая? — она повернулась к сыну.       Куджо лишь отрицательно помотал головой, молча ужиная сухими овощами с рисом, хотя тут были и рыба, и икра, и мисо суп и ещё куча всяких гарниров и разнообразных соусов.       — Ты прям сам не свой, Джотаро, — отец специально назвал его по имени — у него был такой приём, когда он хотел, чтобы во время разговора на него смотрели, — буквально пару месяцев назад так опекался о матери из-за обычной простуды, — иногда Куджо младший думал, что было бы если отец знал о стандах: после его рассказов он больше никогда не захотел бы поддаться в гастроли. — А сейчас-то что, боишься, что тебя это как-то смягчило? Не бойся, не бойся, могу сказать, что ты остался точно таким же, — не найдя поддержки в разговоре, он быстро сменил тему. — Не расскажешь, чем ты там с дедом в Египте занимался?       — Отдыхал, — буркнул парень.       — И что интересного видел? Как отдохнул?       — Та они в основном с дедушкой по пустыне гоняли, — вмешалась Холли. — Песчаные дюны, старые развалины, все дела, жгучее солнце.       — Жгучие девушки? — на лице Садао заиграла интересная улыбка. — Знаешь, сын, вот я познакомился с твоей матерью за границей и ни капли не пожалел, — он гордо выпрямился, — мне всё равно, кто будет моя будущая невестка, так что можешь выкладывать всё! — Садао покосился на клюющего носом в тарелку сына, — Джотаро, ты меня слушаешь? — мужчина спросил чётко и громко, а затем замолчал, ожидая, пока на него обратят внимание.       Но в этот момент у Джотаро всё исчезло, голоса, запахи, ощущение существования, он будто сидел в изоляции. Воспоминания вновь встревожили его.       «Я не виноват. Я не виноват ни в чём, и это верно. Я не смог. Я не виноват. Я тоже человек».       — Дорогой, пожалуйста, не надо, — сказала Холли.       Голодные собаки опять пришли порвать его изнутри, вонзить свои грязные клыки поглубже, чтобы снова удовлетворить свой голод чистейшим горем, что лилось нескончаемыми потоками, приманивая своим запахом ещё больше одичавших животных. Казалось, чем больше сердце болит, тем больше и больше приходит тварей. Они кусаются, царапаются, грызутся. Раскатистый гул отдавал в ушные перепонки, от чего Куджо хотелось потерять слух навсегда и убежать подальше от всего.       — Нет, Холли, это важный разговор. Когда у меня ещё будет такой шанс поговорить душевно с сыном?       После этих слов всё быстро вернулось в норму, вот только сейчас Джотаро стал этой голодной собакой, которая хотела погрызться ради отместки.       — У тебя могло бы быть кучу таких разговоров, если бы ты хотя бы раз в месяц бывал дома, — наконец, Джотаро поднял голову. Море извилисто бушевало в его глазах.       — Так вот, — мужчина проигнорировал дерзость, — тебе уже скоро будет девятнадцать, уже совсем взрослый для отношений. Я познакомился с…       — Ты хоть помнишь когда у меня день рождения?       Все замолчали. Спокойный голос парня нарушил тишину:       — У тебя есть три попытки.       — Третьего февраля.       — Не правильно, — Куджо младший говорил протяжно, спокойно, наслаждаясь неудачей отца. — К тому же, к чему мне какие-то шлюхи. Хочешь, чтобы мне память как и тебе отшибло?       — Тридцатого января.       — Мальчики, прекратите превращать наш ужин в безобразие! — женщина буквально подпрыгнула и встала над столиком, недоверчиво смотря в глаза каждому. — Садао, с каких пор тебя волнует этот вопрос? Это его дело! Только он решает, что ему нужно! — Холли уже чуть ли не срывала связки. — А тебе, — она посмотрела на сына, смягчившись, — стоит отнестись с пониманием и уважением к отцу и его работе.       — Холли, я не понимаю, что я такого спросил? — он тоже встал. — Это ведь нормальная, обычная тема о которой могут поговорить отец и сын? Или он…       — Нет, Куджо, — женщина всё ещё говорила как-то надрывисто, — просто мне не хочется сейчас обсуждать неприятные для кого-то темы. Мы давно не собирались вместе и ссоры нам ни к чему. Давайте вернёмся к еде.       Мигом всё вернулось на свои места. Все затихли, ужиная в тишине, то и дело поглядывая на друг друга, желая выразить свои мысли, но как только джаз-музыкант поднимал голову и открывал рот, на него падал строгий взгляд жены, и чтобы лишний раз её не злить, он неохотно опускал голову. В Японии не принято потакать женщинам, но она для него особенная.       Холли прекрасно понимала, что муж узнает всё, но сама не предпочитала рассказать. Даже тема о недавних похоронах не мелькнула ни разу за столом.       Она мельком посмотрела на сына. На вид он был спокойным и скучающим как обычно, это немного успокоило женщину.       — Если ты думаешь что я гей, то ты опять ошибаешься. Я похож на них? Удивительно, как ты можешь их сдержать на своих концертах.       — Эти геи, — мужчина показал кавычки, — кормят тебя, и вообще, хиппи не геи.       — Как скажешь. И да, я не могу быть геем, — он поднялся со стола, собираясь уходить, — кто же тогда будет мужчиной в доме.       — Ладно-ладно, я понял, — Садао поднялся за ним следом, преграждая путь. — Это был мой промах, моя невнимательность. Прошу меня извинить за то, что я позволил себе слишком много. Прости меня. — он глубоко поклонился, руки по бокам, а голова опущена, смотря на ноги.       Парень посмотрел на него с раздражением, обошёл, как пропускают заросшую статую на краю дороги автомобилисты, и направился к выходу. Холли дёрнула легонько его за руку, но даже так он мог почувствовать её дрожь. Повернувшись, его застало мерклое лицо матери, и тихая просьба так же извинится перед отцом. Он лишь кинул неодобрительный взгляд перед тем как уйти.       В гостиной опять настала тишина, что сравнима с молчанием сталагмита в глубокой недоступной людям пещере.       — Иногда я сожалею, — мужчина наконец выпрямился, — что между нами такое отношение. Но дождь пройдет — земля подсохнет.

***

      Как только Джотаро ступил за порог гостиной, его охватил непреодолимый страх, от которого хотелось пулей лететь в безопасное место.       У него нет этого безопасного места, пока дома находится отец. Хотелось лезть на стену, забиться в самые неизведанные углы дома; стать тенью и спрятаться под настенной фоторамкой; стать пылинкой и осесть в чей-то стакан холодного пива, а затем исчезнуть в темноте горла.       Он пришёл в свою комнату. Единственное место, с которого даже в детстве удавалось выгнать всех посторонних и поддаться успокоению.       После интенсивных перемещений по Азии и Ближнему востоку он значительно отвык от удобной постели и непринужденной родной обстановки. В основном уют создавали затёртые до дыр записи сериала «Коломбо», а так же давно прочитанные журналы со статьями о сумо, которые никак рука не поднималась выкинуть, да и зачем, если даже простой взгляд на них приносит удовольствие. Душу радовало также наличие не скудного гардероба. Джотаро никогда не забудет, что Дио испортил его дорогие штаны. Самые удобные штаны в его жизни.       Он позволил Дио испортить всё самое драгоценное. Цена всегда есть на все, и видимо, именно такую сумму ему пришлось заплатить. Но Куджо не приравнивал это к расплате за достижение цели, это была наглая кража. Его легонько обворовали, и чёрт знает что он мог бы ещё потерять. Он бы отдал все свои дорогие штаны ради одного человека.       — Уже вернулся?       — Какёин? — Джотаро обернулся, но не застал за своей спиной никого.       — О чём так задумался? — Нориаки разлёгся на кровати, внимательно наблюдая за парнем.       — Ерунда.       — Ерунда? — он осторожно приблизился к Джотаро, мягко, почти невесомо, садясь на край кровати. Казалось, вся та робкая живость снова присутствует в его манере движений. — А почему ты не на ужине?       На пару секунд Куджо задумался, стоит ли делиться переживаниями с ним.       — Мне не приятно говорить об этом, — он наклонил голову вниз, слегка повернув к собеседнику.       — Я всё слышу и знаю, Джо-Джо, но какой в этом смысл, если от этого нет никому пользы?       — Он сам в этом виноват, спустил курок когда начал говорить о девушках, но знаешь, меня больше волнует, не виноват ли я в том, что не испытываю к ним влечение?       — О чём ты? — Нориаки лишь придвинул свою руку ближе к бедру парня, медленно надвигаясь, чтобы взять его руку.       — Если бы я не был геем, возможно было бы избежать это? Даже мне, с моим характером будет невыносимо смотреть ему в глаза.       — Ты так говоришь, будто не любишь меня больше, — костлявая рука отпрянула к груди; на кисти изредка, как на фортепиано, играли костяшки.       Два взгляда встретились в напряжении. Куджо наблюдал за реакцией Какёина, которая, была ожидаемой: глаза испуганные, мокрые и часто моргают. Он отвёл взгляд, так как тот сильно давил на расшатанные нервы, от чего в горле снова начал образовываться ком.       — Я всё ещё не верю, что ты Нориаки, и твои манипуляции в этот раз не пройдут. Star Platinum не ударил тебя по какой-то причине, но он сам же и вызвался из-за тебя.       — Раз ты мне не веришь, то зачем всё ещё продолжаешь со мной говорить? — Какёин повернул голову против Джотаро.       — Ты единственный, кто может хоть что-то сказать по этому поводу.       — Нет, почему ты каждый раз позволяешь мне прийти?       — Ты сам появляешься неизвестно откуда.       Ухмылка была единственным ответом ему.       — Ты будешь дальше меня слушать? — использовать этого ненастоящего Какёина в целях собеседника, было не правильно и даже в каком-то смысле опасно, но сейчас это лучше чем ничего.       Молчание и кивок дали проложить его рассказ:       — Я ещё с детства помню каким он был упёртым, а чём старше он становился — в прогресс шла нетактичность. Мы часто ругались, но именно сейчас я бы хотел положить конец этому всему перед моим отъездом, я ведь уже взрослый человек, а теперь даже пытаться не стоит, после того как он узнает о нас.       — А характер то впрямь как у тебя.       — Для него это будет настоящее горе в семье, ведь он всегда хотел сына мужчину, ну а кто я теперь, даже и не знаю.       — Ты — это ты, Джотаро, и тут нечего стыдиться. Ты сам выбрал это всё для себя, теперь живи, не жалуйся, и учись адаптировать под себя окружение, или наоборот, смирись и адаптируйся под него.       — А что, если я не хочу никакой из этих вариантов?       — Тогда воткни себе нож в спину и наслаждайся самым болезненным существованием из возможных.       — Я не понимаю, — Джотаро опёрся руками об колени.       — Скоро поймёшь, — парень снова ухмыльнулся, — а теперь, не хочешь ли пойти испытать какой-то из вариантов?       — Нет, — он посмотрел краем глаза на него.       — Очень жаль, — Какёин наконец повернулся к Куджо, — ты мог бы прям перед отцом воспользоваться последним вариантом, у тебя хорошо выходит предавать.       Джотаро опять парализовало: у этого самозванца получилось зацепиться за какую-то выбившуюся прядку его души.       — Ты думаешь мне легко? Буквально за меньше чем пятьдесят дней я потерял всё лучшее, что обрёл за наше путешествие. И я не виноват.       — Чего ты ждёшь, Джотаро? — парень проигнорировал его, а любезная интонация срывалась на крикливую фальш. — Ведь ужин ещё не закончен!       Морозные руки как коршун вцепились в горло рослому парню. Они кублом упали на пол, потянув за собой покрывало. Какеин крепко обхватил шею Куджо, с удовольствием давя большими пальцами на кадык, от чего Джотаро стало вдвойне больнее и страшнее. Он давил на глотку как ненормальный, вся та прежняя робость сменилась гневом, ненавистью и какой-то нечеловеческой силой. Джотаро смотрел прямо ему в глаза, которые хищно смеялись над ним. Несмотря на размеры Куджо, всё что он мог делать, так это беспомощно извиваться и бить руками об пол от невыносимой боли и удушья. Попытки его перекинуть таяли так же быстро, как и силы. Нориаки занял самую удобную позицию, плотно прижав парня к полу, не давая возможности сопротивления.       — За эти чёртовы пятьдесят дней я ощутил дружбу!       Капилляры в глазах уже начинали лопаться.       — Разлуку!       Кожа начала приобретать бледно-синюшный оттенок.       — Тебя!       Нориаки, как злющее море в грозу, продолжал окунать Джотаро в волны боли, страха и отчаяния.       — Смерть! — оглушающий крик бил по ушам. — И это, чёрт побери, было чу́дно.       Шипение таяло в синевшей темноте.       — Это твой десерт на ужин.