Добро пожаловать!

— Я думаю, что в следующий раз ты можешь просто попросить снотворное. На ужине… видел высокого мужика в белом халате- — Он жу-жуткий… — И все-таки, — пауза. — Ладно. Иди к себе и попробуй заснуть. Ты в безопасности. Никаких угроз, кроме язвительного красавчика, нет, — усмехнулся Меттотон, — так что и волноваться не о чем. Верно? — Д-да… — тихим голосом согласилась Альфис.

***

— Подъём, сорняк, ты уже должен был выспаться, — шепчет противный голос. Не открывая глаз, я ворчу: — Заткнись, мешок с костями. Что, если у меня бессонница? — Мог заглянуть к доку, — легко отвечает Санс. — И раз уж ты так удачно проснулся, то разбудишь своих товарищей, верно, приятель? — договаривает мужчина, а сразу после хлопает дверь. Блядь. Даю себе полежать ещё пару минут, а потом, кряхтя, встаю с постели. Из-за слишком резких движений в глазах темнеет, голова слегка кружится, и мне приходится опереться о спинку кровати, потому что так легче. Пара вдохов и выдохов и я вновь могу видеть мир без пятен. «Просто прекрасно. Обожаю это тело», — язвительно думаю, попутно оглядывая комнату, я. Солнце светит в окна, так что увидеть, что лишь мою бедную и несчастную душу разбудили, легко. Надежда, что комик в очередной раз просто неудачно пошутил, умирает. Посмотрев на старые часы когда-то подаренные отцом, понимаю — выходить придется скоро. После недолгих размышлений, подхожу к тому месту, где мирно лежит Меттатон, и трясу руку соседа. Расчет на то, что брюнет спит боле-менее чутко и проснётся. Открывает глаза человек уже секунд через тридцать и сразу спрашивает хриплым голосом: — Какое прекрасное лицо встречает меня этим утром. — Вставай. Скоро зарядка, а нам ещё этого поднять надо, — махнув рукой в сторону Папируса, говорю я. — А можно не идти? — Нас всего человек десять в лагере. Думаешь, твоего отсутствия не заметят? — Я всегда привлекаю внимание и в таком жалком трюке не нуждаюсь. — Ага, — просто киваю я головой. — Папирус. — Почему ты сам не можешь разбудить его? — наконец вставая с кровати, интересуется Меттатон. — Он просыпается… — прищурившись я посмотрел на белесого. — Странно. — Изволь уточнить, милашка. — Его не сложно разбудить. А когда Папирус просыпается, то… ему нужно время, чтобы окончательно прийти в себя. Мои слова, очевидно, не внесли ясности, потому что мне самому было непонятным, как это объяснить. Но тем не менее, вздохнув, Меттатон подошёл к третьей кровати, дёрнув спящего за руку. Мой друг (как бы иногда не хотелось этого признавать) переместился из горизонтального положения в сидячее, медленно моргая. Проходит минута и парень не спеша оглядывается, а после быстро пищит: «Извини!» Есть за что. Белесый, очнувшись, схватил темноволосого за руку, слегка скрутив кожу. Но уже отпустил, так что ничего страшного. Меттатон взглянул на нас своими черными, как ночь, глазами и уверенно сказал, отступив на шаг: — Я жива, значит и переживать не стоит. Успокойся, красавчик, — пауза. — Итак, мальчики, у нас мало времени, так что давайте поспешим. А после снял футболку, в которой спал, затем шорты. Нам открылся вид на неожиданно разукрашенное тело в одном нижнем белье. И пока брюнет крутился у шкафа, я заметил, что… Татуировки были повсюду. Спина, предплечья, ребра, бедра, лицо, шея, живот, плечи, лодыжки. Примерно половина тела была покрыта чернилами, изображая разные черно-белые фигуры. Например, на лице это были просто линии, на правом предплечье на английском «Быть или не быть», на рёбрах несколько звезд. Это завораживало. Но более-менее вернувшись к реальности, все равно было забавно наблюдать, как Папирус пытается объяснить Меттатону, что раздеваться перед незнакомцами не стоит. Обычно такое бы раздражало, но невозмутимость брюнета добавляет ситуации комичности. — Ну послушай- — Милашка, успокойся. Все нормально. Вы не первые мальчики перед которыми я хожу без одежды, — натягивая штаны, спокойно перебил он белесого. — Флауи же ни капли не переживает по этому поводу, так зачем тратить воздух на бесполезный спор? Проходит минута и уже Меттатон застегивает нижнюю пуговицу на серой рубашке, которая явно на пару размеров больше нужного. И теперь Папирус может наконец отвести взгляд от ужасно интересной стены и выражать свои вежливые претензии собеседнику в лицо. И, ладно, он не единственный, кто удивился. Какое бы местоимение не использовал брюнет, это не отменяет того, что тело явно женское. А легкость, с коей демонстрировалось татуированное тело, была несколько неожиданной. И мне почему-то кажется, что это ненормально. — Очень важный вопрос, — ухмыляясь, произносит Меттатон, — кеды или каблуки? — У нас сейчас будет зарядка, — напоминает Папирус. — Ты сможешь в них бегать? — интересуюсь я. — И не только, — хитро улыбается брюнет и, качая бедрами, выходит за дверь, в конце концов, выбирая кеды. Я оглядываюсь на друга и спрашиваю: — Разве ты не должен обращать внимание только на своего ненаглядного? — Что? Почему? — Ну, любовь и прочая чушь, не? Это не так работает? — Не знаю, как тебе объяснить, чтобы ты точно понял. Меттатон, конечно, красивый и определённо интересная личность, но я не рассматривал его в романтическом плане. Мне нравится Санс и наши отношения. Да. Но это не значит, что я буду игнорировать банальные приличия, — быстро пробормотал парень. — Кстати, почему ты не отвернулся? — Рассматривал татуировки, — просто пожал плечами я. — Знаешь, они обычно расположены не так хаотично. — Откуда мне это знать? — слегка удивился Папирус, обуваясь. — Ох, прости, прости, — подходя к выходу, попросил я. — Забыл, что невинных окружают им подобные. А после хлопнул дверью и направился в сторону площадки.

***

— Доброе утро, дети, — громко провозгласила слишком бодрая для восьми тридцати Андайн. — Фриск, Флауи, Монстрёнок, садитесь на скамью. Я подойду к вам позже, — махнув рукой, сказала она. — Вы же относительно здоровые дети, поэтому сейчас сделаете три круга, дальше разминка. Вперёд! После женщина подошла к ещё не успевшим сесть нам и продолжила говорить, но тише: — Значит, слушайте, с вами будет заниматься чаще всего леди Дриммурр. Проведет спокойную разминку, а потом можете посидеть. Станет плохо — говорите сразу, — окинув нас строгим взглядом серьезно произнесла Андайн. И… Ага, да, я могу припомнить несколько случаев, когда пришлось уносить ребёнка с площадки. Рыжая отошла только после того, как получила подтверждение от каждого. И наша троица наконец смогла присесть. Долго это не продлиться, мама имеет привычку опаздывать максимум минут на десять. А оправдывается женщина тем, что, отыскав новую статью про улиток, невольно зачиталась и забыла про время. Я этого не понимал точно так же, как и о причине выбора Азгора из множества мужчин, окружавших мать. Посвятить себя такому сердобольному придурку! Но зная их историю, слушая десятки раз от Ториэль, отца, знакомых семьи… И это нисколько не исключало, что я не совсем разбирался во всей этой любовной чуши, тем более в личной драме семейства Дрриммуров.

***

На завтрак была кукурузная каша. И пока Меттатон тихо, но весьма красноречиво причитал, что повара пересолили и такое он есть не будет, я вяло с минуту возила ложкой по тарелке, а потом всё-таки начала пережёвывать пишу. Флауи обладал энтузиазмом не больше моего, а Папирус, казалось, стал счастлив просто взглянув на тарелку. — Тебе это так нрав-вится? — незаметно для себя спрашиваю я у беловолосого. Но это звучит настолько тихо, что у меня возникают сомнения насчёт того, получу ли я ответ. Но высокий парень прерывает свой диалог с блондином и медленно на его лице расцветает широкая, яркая улыбка. — Альфис! — восклицает он, будто мы хорошие знакомые, которые случайно встретились на улице. — На самом деле, я не очень не люблю кашу, но… — краем глаза замечаю, как Флауи закатывает глаза и что-то бормочет. — Для Великого Папируса это никогда не станет препятствием! — Ясно, — тупо киваю я, тихо произнося. — Препятствие? — шипит Меттатон. — Да это настоящая пытка, — нарочито драматично произносит брюнет. Хотя возможно в чрезмерно раздражённом состоянии друга виновата некоторая степень разочарования по поводу, того шансы закрутить роман снизились, судя по собранной за вечер информации. Ну, а ещё недосып. Тем не менее, во время их ночного разговора они попытались подсчитать вероятность того, что среди других пяти детей найдётся интересующийся. Процент был неутешительный. Меттатон попытался скрыть беспокойство фразой: «В конце концов, можно солгать отцу, верно? Он же никак не сможет проверить, так что всё нормально.» Но пальцы, не прекращающие крутить любимое серебряное кольцо, выдают неуверенность в собственном заявлении. Если вспомнить рассказы брюнета про единственного и неповторимого родителя, то мужчина, всегда, казалось, знал, когда его ребёнок лгал. Или делал вид, что это так. В любом случае, подросток верил. Никогда не встречалась с отцом Меттатона. Друг был яро против этой идеи, я и не настаивала. (Не то чтобы когда-то умела.) После ещё минуты-двух жалоб на «противную кукурузу», Меттатон наконец угрюмо сунул ложку с кашей в рот. Я спрашивала, но, казалось, брюнет и сам не знал, почему ему так противно растение. «Какого чёрта мне всё должно устраивать и нравится? Я имею право на своё собственное мнение. И не смотри на меня так, дорогуша. В этом нет ничего плохого. Тем более, когда видишь возможность, используй её!» — сказал Меттатон однажды на перемене, а потом развернувшись пошёл на своих шпильках, виляя бедрами, к кабинету химии. Тогда мне показалось, что возмущения касалось чего-то большого, чем кукуруза. Возможно в не самом связном ответе был виноват алкоголь с вечеринки, на которую ходил брюнет. «Всегда предпочитала газировку», — подумалось мне, когда я глотнула воды из пластикового стаканчика, вспоминая тот день. Уйти в свои мысли, чаще всего, переживания, было очень легко, но других похоже не волновало молчание с моей стороны. Они даже не заметили твоего присутствия. Пустое место- — Встаём, — строго провозгласила Андайн, сбив поток мыслей, — время на завтрак закончилось. — Подруга, ты, кажется забыла одну маленькую деталь, — похлопав рыжую красотку по плечу, сказал, подойдя, Санс. Вожатые сидели за отдельным столом вместе с лысым в халате. Гастер, кажется (если я правильно запомнила информацию предоставленную Ториэль на экскурсии после приезда). Слова белесого заинтересовали меня и Меттатона. Папирус же просто улыбался, что видимо являлось функцией по умолчанию, реагируя скорее на присутствие брата, нежели на то, что мужчина говорил. Флауи в который раз закатил глаза, пробормотал что-то про отца и вздохнул. Фриск… сохраняла равнодушное лицо. Может, у неё проблемы с выражением эмоций? Вновь задумавшись я краем глаза всё-таки заметила, как на лице вожатой мелькнуло понимание. — Точно, — кивнула Андайн, щелкнув пальцами. — Речь. И прежде чем уже заинтересованный Меттатон успел задать вопрос, все услышали: «Прошу минуточку внимания.» И находящиеся в столовой обернулись на голос. Когда мужчина встал, на мгновенье показалось, что Азгор — король, а люди вокруг его подданные. И вот сейчас правитель произнесет речь, которая несомненно будет иметь желанное влияние на публику и являться прекрасной, лучшей в своём роде. Но красивая картинка, созданная воображением, разваливается и окружающее обретает четкость, стоит только Дриммурру прокашляться и действительно начать говорить. — Теперь, когда все поели, мне хотелось бы официально объявить начало смены, — потом седой мужчина пробормотал. — Это может быть немного поздно, но… лучше, чем не сказать совсем, — взглянув на Ториэль, он продолжил на нормальной громкости, — Я и моя жена организовали это всё и с каждым годом стремились только улучшить, — улыбнулся Азгор. — И мы не жалеем об этом. У нас небольшой лагерь и не только потому, что о нём мало кому известно. Основная причина: мы хотим помочь каждому ребенку, который к нам приходит. Для этого нужно внимание и терпение, понимание и время. — А ещё у нас недостаточно сотрудников для чего-то большего, — улыбнулась Ториэль. — Мы довольно придирчивы. Это необходимо для работы с детьми. Это необходимо для выполнения нашей цели, — четко проговорив, слегка нахмурился мужчина, а затем продолжил в тем же тоном. Мужчина выглядел чертовски убежденным в собственных словах. Это вселяло шаткую надежду, которая не могла окрепнуть только из-за того, что это неправильно. Мальчики нравятся девочкам, а девочки нравятся мальчикам — так должно быть. Родители, одноклассники, учителя — все твердят об этом, словно стоит сказать что-то отличающиеся от данной истины и ты тут же умрёшь. — Это лагерь, — тем временем говорит Азгор, — в который родители отправляют своих детей, чтобы «исправить» их. Неверное действие со стороны благоразумно взрослого. Мы здесь, чтобы помочь вам. Сделать то, что не смогли близкие. Меттатон рядом со мной тихо шипит, и я уже протягиваю руку, дабы успокоить подругу, как замечаю что-то на пальцах. Посмотрев на рукав, лишь подтверждаю свою теорию. На тонкой ткани несколько темных пятен. Видимо расчесав кожу от нервов. Чёрт. — Помочь понять и принять себя — это наша первостепенная задача перед вами, — заканчивает свою речь Азгор.