Первый блин ситкомом

Николя в очередной раз конкретно послал Санечку - ну, не будет же Андреев твёрдым кулаком и жёстким словом выбивать из паренька сахарноватную дурь. Увидел, что замечтался Раковских в последнее время и всё чаще стал мурлыкать под нос "я так привыкла жить одним тобой, одним тобой" и понял, что пора ему менять картинку - поменьше сидения в редакции, даёшь весёлые старты в одну физиономию! Загонял, в общем, маленького, но и зарплату обещал повысить. Чтобы заполнить культурную страничку, предстояло съездить в ДК одного из местных универов, где в крохотной каморке ютились представители современного недегенеративного искусства. Общение с художниками протекало довольно легко, но в заметку мало что можно было включить. Женёк Сидоров, улыбчивый парень с лихими кудрями, говорил с журналистом о сублимации и отметил, широким жестом указывая на полотна: "я ради каждой из этих картин не помастурбировал". Ещё были двое, Ваня Ильин и Лёша Шамутило, похожие на усталых Пьеро и Арлекино. Первый в какой-то момент встал в центр зала и, выдержав паузу, предложил: "давайте соберёмся ради чего мы все здесь пришли". Потом Ванюша честно признался Раковских, что "сделал всё, чтобы у меня в жизни не было никаких любви", получил в ответ снисходительную улыбку Шамутило, надувшего и без того пухлые губы и упал ему в плечо китом-касаткой. Притомившись, Саша отправился в дальний угол каморки, который, как выяснилось, был недооформлен ввиду внезапного появления сидра в стратегических объёмах. На стремянке ровно под странной картиной с длинным названием "Любовь это когда ты хочешь уменьшиться в несколько раз и жить в его нагрудном кармане" тенью вытянулась знакомая фигура в образцово белой, на этот раз, рубашке. - Эй, - шёпотом окликнул вешальщика (а такое слово есть? а, ну и ладно) Раковских. - Да, - коротко ответил тот, повернув к нему голову, закончив поправлять кривую по задумке раму (сизифов труд). - Так это вы тот знаменитый театрмейстер? Длинноволосый знает: мало иметь язык без костей, важно им пользоваться, и как можно чаще. Миша пытается заглушить раскатистый смех зевак, как будто нарисованных грубыми мазками гуаши и масла. Куда Кострецову до них, он ведь мальчик-акварель. - Что вы видите здесь? - вздохнув, спрашивает театрал, указывая на план эвакуации. Журналист в ответ протяжно молчит. - А я вижу здесь бегство. Понаблюдав за сверканием палёных эйрмаксов, Раковских выходит из ДК, взяв в автомате тёмный "Бушерон" вместо любимого молочного. Дома, решив, что надо ещё что-то менять в жизни, он погружает в чай три кубика рафинада вместо пары долек лимона. И думает, как помочь Кострецову, в кино, что ли, позвать. Сниматься, то-бишь. Раковских хоть выглядит несмышлёнышем, но знает, что деньги на деревьях не растут. Кстати, было бы неплохой декорацией для мишиного спектакля. Горький шоколад, Сладкий чай, Кто же виноват? Миша Кострецов! "Он однажды добьёт меня своими девичьими песнями из нулевых", - думает одарённый щедрым слухом Николя, когда Санечка повторяет свой песенный экспромт на работе. Тем временем Костя примеряет рубашку с турецкими огурцами и впервые за долгое время улыбается своему отражению без самодовольства.