Вопросов нет

— Я хочу, чтобы ты сыграл со мной в кое-что, Олег. Волков приподнимает брови будто бы в удивлении, но на самом деле весьма флегматично и равнодушно. Ему и правда все равно, что потребует Разумовский, так старающийся собрать их воедино, в этот раз. Попросит, вернее — интонации его дрожащего голоса мягкие, осторожные и почти умоляющие. Олег любил, когда его умоляли. Особенно в постели. Особенно Сережа. Но перестал, когда мольбы превратились лишь в лихорадочный шепот «пожалуйста, прости меня, прости, прости, прости, пожалуйста, молю…» — Опять в шахматы? — Иногда ему кажется, будто хриплый голос выдает эти язвительные комментарии сам, пока настоящие мысли Олега разбрелись в разные стороны, а воля, сжатая в кулаке, не позволяет ни заплакать, ни взорваться гневом. — Как тогда? Все твои игры рано или поздно заканчиваются именно так. Слова, как и ожидалось, ударяют по Разумовскому хлесткой пощечиной — он вздрагивает, покорно кивает, но через секунду плотно сжимает губы и вглядывается в Олега. Не сдается. Хоть кто-то из них еще не сдался. — Скорее как в детдоме. Помнишь, как мы любили играть во все эти детские игры вроде резиночек, бегемотиков, бутылочки и правды или действия? Помнит, конечно помнит. Так хорошо, что на губах едва ли дрожит слабая улыбка, вызванная приятными воспоминаниями, но остекленевший взгляд уставляется в кружку с черным кофе. Волков продолжает молчать, а Сережа в ответах и не нуждается — робко подходит ближе, садится на стул, прямо напротив Олега и нервно переплетает свои пальцы в замке. — Я нашел одну игру, с первого взгляда детскую, но имеющую психотерапевтический эффект… вернее, это даже не игра, а список вопросов, составленных психологом Артуром Ароном, на который нам нужно ответить вместе… — Я не буду на них отвечать, — лаконично и твердо заявляет Олег, мотнув головой. — Мне кажется, они тебе помогут. Нам помогут. — А мне кажется, что ты просто хочешь остаться здесь. Хотя у нас есть договоренность. — Каждое слово — четкое, будто высеченное на гранитных берегах Невы, хлесткое и болезненное для них обоих. — Ты не остаешься у меня. Я не остаюсь у тебя. Мы приходим друг к другу только по необходимости выплеснуть накопившуюся энергию, потому что это удобно. И при этом они оба знают, что это неправда, сколько бы Волков не пытался себя убедить в обратном. Сережа приходит к нему с надеждой все исправить. Бесконечно долго извиняется, иногда делая это без слов, старается загладить вину и ждет, что все станет как прежде. «Как прежде — это как? Как в детдоме? Как до того, как он всадил в меня пять чертовых пуль?» думает Олег, все еще не смотря на Разумовского. Сам он приходит к Сереже, потому что… потому что не знает. Потому что слишком привык и имеет хреновую стокгольмскую привязанность, за которую себя ненавидит. И надеется, что она или исчезнет, или будет хоть немного обоснована любовью, не окаймленной терниями ненависти друг к другу. — Сыграй со мной, — просто повторяет Сережа, не найдя других слов. — С тебя требуется только отвечать на вопросы. Мы оба будем это делать. Это несложно. Олег смотрит в окно отсутствующим взглядом, наблюдая за крохотными точками звезд, исчезающих одна за другой — очень скоро, не больше чем через два часа начнет рассветать. Они оба вновь не спят в присутствии друг друга. Не получается почему-то. Может, из-за того, что они делят один кошмар на двоих уже несколько недель. — Сколько там вопросов? — Тридцать шесть. Мало. У Олега в голове гораздо больше. Чего он хочет? Чтобы Сережа ушел и не возвращался? Чтобы никогда не уходил? Волкову чудится, будто по комнате, прямо как по его душе, в беспросветном тумане гуляют черные вороны — отголоски страхов и предвестники чьей-то смерти. Его смерти. Будущей ли, прошлой ли — все равно каждая из них в бесчисленных вероятностях и мириадах параллельных вселенных будет от руки лохматого рыжего человека, сидящего прямо перед ним. Волков собирает свои чувства на потолке, где фокусируется его будто бы безразличный взгляд. И кивает. Немного капитулирует перед судьбой. — До рассвета полно времени на твои игры. Потом ты уйдешь. Он слышит, как Сережа едва ли облегченно вздыхает, но сейчас от этого проявления чувств и явной пытки пойти на контакт Олега совсем не выворачивает наизнанку. — Я… положу телефон посередине, чтобы ты видел: вопросы я беру не из воздуха. — Приглушенный голос плохо скрывает довольство и даже чрезмерную радость, но Олег слишком вымотан, чтобы делать из-за этого замечание, чтобы все пресечь снова — так же, как когда они поссорились в последний раз из-за неосторожных попыток помириться. — Они… должны быть довольно интересными, но я с ними еще не ознакомился. Так будет честнее. — Читай уже, — сипло прилетает в ответ, и эти сорванные нотки в изменившемся голосе Волков глушит, ошпаривая губы горьким кофе. Иногда он так ненавидит то, как теперь звучит. Как ему позволяют звучать простреленное легкое и охрипший голос после интубации. — Если бы ты мог поужинать с любым человеком, живым или даже мертвым, кто бы это был? — Со Скарлетт Йохансон, — прилетает в ответ спустя пару секунд. — Чего? — переспрашивает Сережа с искренним удивлением. — А почему бы и нет? — Волков без эмоций жмет плечами. — Она горячая. — Я думаю, лучше было бы ответить на это немного иначе, к примеру… — Насколько глупый вопрос — настолько же глупый мой ответ, — отрезает Волков, хмуро уставившись на кружку с горячим напитком. — Ты сам сказал — могу выбрать любого. Я выбираю ее. Не понимаю, как эти вопросы могут как-то там психологически на меня повлиять. — Я бы выбрал свою мать, — спустя минутное молчание выдавливает Сережа совсем тихо. — Чтобы… не знаю, в моей голове остался более четкий ее образ, а не смутные расплывчатые контуры. Чтобы рассказать ей, кем я стал. И спросить, гордится ли она мной. «Да, Сереж, кем ты стал? Смогла бы твоя дорогая покойная матушка гордиться тобой после всего, что ты сделал?» — Ты бы хотел прославиться? — Сережа, не получив никаких комментариев со стороны молчаливого Олега, не спешит падать духом и упорно продолжает считывать вопросы с телефона, который и правда положил на середину стола. На его лице застыло упрямое выражение, отблески которого видны в напряженном взгляде голубых глаз — Волков едва ли может на него смотреть и слишком поспешно отводит взгляд, скривившись от странной досады. — Если да, то в какой области? — Не хочу, — снова краткий ответ, сопровождающийся подергиванием уголка рта, — и никогда не хотел. Это по твоей части. «Да, никогда не хотел славы. Всегда почему-то было желание вести тихую мирную жизнь — наверное, из-за детдома казалось, что выделяться мне незачем», неожиданно для себя думает Волков. «А вот тот Серый, которого я знал… вот он даже не шел, а летел от одной высоты к другой на крыльях ворона. Я же просто хотел быть рядом с ним, как бы не повернулась судьба…» — Верно, — губы Сережи, на которых почему-то задерживается взгляд Волкова, расплываются в слабой улыбке, — причем меня бросало от одного к другому. То программист, то ветеринар, то актер, то снова программист… «А прославился ты благодаря убийствам и поехавшей кукухе», вновь заканчивает мысленно Волков и прикусывает губу. Да что это с ним? Он никогда не хотел об этом думать так много, а сейчас только и делает, что возвращается к шахматам, пулям и грани между жизнью и смертью. Зачем? Неужели так проще? Чтобы отвлечь себя от темных каркающих воронов, Олег неожиданно пододвигает телефон себе и считывает вопрос: — Вы репетируете перед зеркалом, прежде чем сделать важный звонок? Что за хрень? — Он морщится и отодвигается от мобильника обратно, скрестив руки на груди. — Что за вопросы такие? — Мне вот приходилось раньше репетировать, — почти спокойно отвечает Разумовский, — когда я был неуверенным подростком. Все время прокручивал в голове все возможные сценарии диалога с кем бы то ни было. Даже с тобой. Тебе не приходилось так делать? Олег открывает рот, чтобы резко бросить твердое «нет», но замирает; в голову ударяет резкое осознание, что он делает так каждое утро не только для телефонных звонков. Для любых разговоров. Долго прочищает горло, пытается выкашлять остатки легких и заговорить нормально, без свистящих хриплых ноток в голосе… — Следующий вопрос, — почти одними губами выдавливает он, не глядя подталкивая телефон Разумовскому. — Опиши день, который ты мог бы назвать идеальным. Над этим вопросом Олег вдоволь размышляет — хотя бы потому, что попытки подумать о чем-то приятном действительно помогают отвлечься и различить оттенки радуги в черно-белых полосах жизни. — Допустим, это какое-нибудь богатое казино где-нибудь в Мексике, в котором я могу нажить себе целое состояние со своей удачей. — Стараясь игнорировать воспоминание о том, где еще ему пригождалась удача, Волков красочно разрисовывает свою голову этой оживляющей картиной и отхлебывает уже подстывший кофе. — Все блестит, светится золотом, вокруг все в смокингах, деловые такие, и именно я обыгрываю их всех. А потом убегаю из этого самого казино, потому что меня хочет убить его владелец… да, это было бы забавно. Уголки губ Сережи почему-то припускаются вниз, и он молчит несколько мгновений, будто с мыслями собирается. — Я почему-то представлял… что-то из детства. Например то, как мы сбегаем с урока математики в кино, чтобы посмотреть на Железного Человека в первый раз. Осень такая ранняя, но лужи уже есть, и мы прыгаем по ним беззаботно, весело, стараясь не уронить мелочь, которую мы насобирали за несколько недель на билеты в это самое кино… — Хватит! — вдруг злобно прерывает его Олег, качнув головой. — Так и знал, что этим все кончится. Пора это все прекратить. Резко вскакивает на ноги — правое плечо пронзает стреляющая боль, будто фантомная пуля в очередной раз через него проходит. Скривившись и сморгнув проступившие на глазах слезы, Волков пошатывается — Сережа поднимается со стула вслед за ним с нескончаемой тревогой на осунувшемся лице. — Кончится чем? — Вот этим! — рявкает Волков, растирая ноющие мышцы в плече. — Всеми этими попытками показать, как нам хорошо было вместе и как здорово было бы вернуться в счастливое прошлое! Опять ты за свое, черт тебя подери! Чего ты добиваешься? — Но это ведь важно! Важно то, что в твоем идеальном дне нет меня, а в моем ты есть! — Сережа будто специально игнорирует настоящий посыл фразы Олега, шагает вперед, безмолвно предлагая свою помощь, но рассерженный Волков лишь отмахивается от него непреклонным жестом. Боль и зуд постепенно утихают, но не забирают с собой острое душевное раздражение. — Как и то, что ты смотришь в будущее, а я в прошлое, которое вполне еще может вернуться… — Ничего не важно, — цедит Олег, горько качая головой. После полуфантомных болей в плече всегда следует ненависть к себе, к калеке, который не может совершить лишнего движения, не ощущая всепоглощающую беспомощность. — Ничего из того, что ты говоришь, не имеет значения. Это все фантазии. То, чего в любом случае никогда не произойдет. — Вообще-то я вполне могу привезти тебя в казино в Мексику, — заявляет Сережа так натурально-оскорбленно, что Волков, не сдержавшись, весело фыркает, и тут же морщится, чуть ли не сложившись пополам. Пара минут проходит в звенящем молчании, и гнев Волкова постепенно сходит на нет. Дыхание налаживается, нервы шалят не так сильно — черт возьми, все-таки из-за кофе подскочило давление и скрутило желудок. — Мне дать тебе таблетки? — просто спрашивает Сережа, явно стараясь звучать спокойно. Олег несколько раз мотает головой — не хватало, чтобы его сейчас жалели. — Кофе налей еще. Пожалуйста, — хрипит сильнее, чем обычно, пока пытается почти вслепую сесть обратно на стул. — И закурить что-то хочется… Серёжа заваривает ему кофе через несколько минут и подает сигареты — уже молча, без осуждения, находит их в ящике между ножами, прекрасно зная, что Волков прячет их по всей квартире и является в курсе этих самых тайников. Ведет себя, как второй хозяин дома и знает Олега чересчур хорошо. Чиркает зажигалка — язычок пламени чуть ярче озаряет кухню, освещенную лишь одинокой неяркой лампочкой в потолке. — Себе заварю что-то покрепче, — бросает Разумовский через плечо, потянувшись к шкафу, так обыденно, как будто его кто-то спрашивал. Ночной и немного стылый воздух на кухне теперь пропитан не только невыраженными переживаниями, но еще и горькими сигаретами и головокружительным спиртным. Олег затягивается глубоко и сипло кашляет, едва ли ощущая себя немного лучше. Быть злостным курильщиком с простреленным легким — какая ирония. Можно ли считать это таким ужасно медленным и крайне неэффективным способом самоубийства? Он ведь не сошел с ума и делает это вполне осознанно… — Когда ты в последний раз пел в душе? — спрашивает Сережа, доливая коньяк до самого края бокала. Олег фыркает снова. — Какая глупость. Давай пропустим этот вопрос. — А в караоке? Или просто на публику? — Нет. — А я недавно слишком сильно напился и, будучи мертвецки пьяным, уродливо распевал какие-то песни русской эстрады, — чуть равнодушно тянет Сережа, но при взгляде на него Волков видит проступающий яркий румянец на впалых щеках. Он вообще, пожалуй, сейчас впервые разглядывает Разумовского и удивляется тому, как сильно он изменился. Волосы чуть выше плеч — отстриг, наверное — будто бы выцвели, а потухшие голубые глаза уже не выглядят так, будто в них снова появится золотой оттенок. Сережа выглядит не в порядке, но почему-то пытается это скрыть за нахмуренными бровями и выставленным с вызовом подбородком. — Если ты мог бы жить до девяносто лет, но сохранив на последние шестьдесят лет либо мозг, либо тело тридцатилетнего, какой вариант ты бы выбрал? — читает Волков, снова не желая комментировать происходящее. Он прекрасно помнит, что Серый много пьет в последнее время, и кажется, тот тоже это вспоминает, так как замирает, с долей отвращения глядя на алкоголь в бокале, но все же делает глоток. — Мозг, разумеется. Иногда у меня возникает такое чувство, будто самое страшное, что меня может ждать — это старческая деменция. Забывать, кто твои близкие и родные, забывать себя… я не готов еще раз проходить через что-то подобное. «Тебе ведь это так знакомо, да?» сморщившись, думает Волков, не понимая, почему эти вопросы, придуманные каким-то там психологом, подходят им обоим настолько сильно. — Я бы выбрал мозг. Только потому, что с таким телом, которое я имею сейчас в свои тридцать лет, я просто не доживу до девяностолетия, — неожиданно смело хрипит он, прожигая дыру на лбу Сережи своим пламенным взглядом — аккурат рядом с тонкими линиями морщин — но тут же отводя глаза, едва Разумовский недоверчиво смотрит на него в ответ. «Вот так. Как тебе? Приятно слышать чертову правду?» Они одновременно выпивают — так, что Олегу чудится привкус коньяка на языке, бокал которого Сережа опрокидывает одним залпом. — Иногда тебе кажется, что ты знаешь, как именно или от чего именно ты умрешь? Вновь это странное чувство — будто черные-черные вороны ходят по вязкому туману в грудной клетке — режет изнутри, так что хочется внезапно закричать. Олег смотрит в одну точку, пока чувства, до этого спрятанные на потолке, с грохотом падают ему на голову. — Это точно произойдет от твоей руки. — Зачем ты так, — срывается с губ Сережи надломлено, — зачем… я же обещал, клялся, что это никогда не повторится… — Потому что на самом деле нет никакой гарантии, что ты не сделаешь это снова. Потому что я не верю тебе. Потому что если это все-таки произойдет — я слишком устал, чтобы пережить хотя бы еще одну пулю. Под ложечкой начинает сосать, и Олег сглатывает. Ему так противно, так мерзко от себя и от того, что он говорит. Перепады настроения меняются, как черно-белые полоски на шкуре зебры, и он просто не может за ними уследить. — Ты звучишь, как старый брюзжащий старик, — вдруг довольно жестко цедит Сережа, мотнув головой. — Может, я и есть старик. И в душе, и физически. Напомнить, кто меня таким сделал? — Ты же понимаешь всю ситуацию, осознаешь, насколько невменяемым я был в то мгновение и что в нормальном состоянии я бы никогда не спустил крючок, — Разумовский вдруг вскакивает на ноги в непонятном порыве, но почти сразу себя остужает, — но ты продолжаешь на меня нападать! Это психологический прием, да? Нападение — лучшая защита? — И много книг по психологии тебе пришлось прочесть, чтобы это понять? — Волков даже не знает, звучит ли он сейчас иронично, злобно или даже заинтересованно, ведь действительно помнит стопку книг на тумбочке у кровати Разумовского. Сережа изучает себя, изучает их отношения, если таковым словом можно назвать то, что между ними происходит, а Олег… сам Олег действительно только ноет и не останавливается. Взваливает все на Сережу и делает его виноватым, прекрасно зная, кто виноват на самом деле. — Назови три черты, которые есть и у тебя, и у меня, — четко проговаривает Сережа, продолжая стоять рядом со столом. В его твердом голосе скользят повелительные нотки старого Разумовского, так что Волков даже бледнеет от такого напора. — Определенно упрямство, похеренная менталка и попытки построить что-то на руинах нашей прошлой жизни, — бросает Олег, почти не думая. Кружка с кофе со стуком ставится на стол, чуть расплескав жидкость вокруг — адская мигрень сжимает виски металлическим обручем, но аспирин в шкафчике лекарств давно закончился. — Выбрал самое очевидное, да? — горько усмехается Сережа, звуча с легким проблеском надежды. «Да, я же признал, что тоже пытаюсь идти на контакт. Сказал «нашей прошлой жизни», не «моей». Проговорился. Или же нет», размышляет Волков, уставившись в такой ненавистный сейчас телефон. — Тогда я выберу… наше недоверие к людям, самим себе и любви, в которую мы действительно давно потеряли веру. — Ты провокатор, — без обиняков и с нотками укоризны говорит Олег, делая затяжку. Все тело сковывает этим серым смогом, которым он каждый раз все больше заменяет этот мир. — Знаю, — легонько улыбается Сережа, — и тебе это нравится. Посмотреть друг на друга вновь не получается — кажется, едва их взгляды пересекаются, они оба, как ошпаренные, отскакивают друг от друга и больше не хотят обжечься. — За что и кому ты больше всего благодарен сейчас? — тихо спрашивает Волков, чуть не подавившись сигаретой. Пепел смахивается куда-то в сторону, но попадает аккурат в горячий напиток и растворяется в нем, пока пауза после короткой перепалки начинает затягиваться. — Наверное… наверное, как бы то странно не звучало, тебе. За то, что ты все еще рядом. Олег ждал чего-то подобного — в голове даже возникает мысль «становишься предсказуемым, Сереж, теряешь хватку», но сил не хватает, чтобы сказать это вслух. — Я тоже себе благодарен. Себе и своей удаче. — «А стоит ли благодарить судьбу за то, что я сейчас жив?» — И тебе. За твои трясущиеся руки. Кажется, Сережа изначально хотел сказать что-то похожее, поэтому молча кивает. Какие же все-таки до невозможности странные у них отношения. Самая настоящая болезнь, от которой нет лекарства. Любовью назвать это язык просто не повернется — пусть Олегу изредка и кажется, что где-то глубоко-глубоко она еще вполне себе жива и хочет пробиться сквозь эти наращенные слои льда. Через приоткрытое окно бьет ночной воздух; завывает на улице ветер, словно обиженно хочет знать, что случится с ними дальше, и потому так сильно стучит в стекла крупными каплями дождя. Свежесть немного проясняет голову и разгоняет дым к стенам — Волкову чудится, будто и туман с воронами становится более блеклым и редким, и наверное, именно поэтому продолжать отвечать на эти бесконечные вопросы уже не страшно. Да и нечего ему, собственно, терять. В его жизни остался только Серый — и он сейчас сидит напротив, осторожно выжидая момент, когда можно продолжать попытку начать заново абсолютно все. Значит, придется двигаться дальше по списку. Длинному-длинному и отчего-то такому тяжелому. У них еще много времени до зари, чьи первые проблески едва ли появляются на темном небе.