Вопросов нет

Сережа наблюдает за Олегом исподтишка, несмело и осторожно глядит на него сквозь опущенные ресницы, пока Волков зажигает новую сигарету — он заглушает свой стресс постоянным курением, тогда как Разумовскому остается лишь нервно перебирать недавно подрезанные пряди запутанных рыжих волос в своих дрожащих пальцах. — Я не буду целых четыре минуты болтать о себе. Не люблю это делать, да ты и так все обо мне знаешь. — Голос Олега все еще немного надменный, усталый и хриплый, когда он выдыхает дым в лицо Разумовскому, и кажется, к пропахшей никотином квартирке он привык быстрее, чем к сиплому голосу Волкова. Каждый раз эта хрипотца, пусть иногда кажущаяся сексуальной, напоминает о том, что Сережа натворил и что создал ее своими же собственными руками. — Как и я о тебе знаю все. Даже то, чего не хотелось бы знать. Иногда Сереже кажется, будто он готов вытерпеть любое колкое слово, делающее фантомный надрез в районе грудной клетки — главное, что Волков продолжает говорить. Уже не молчит целыми часами, сдерживая себя даже в постели, когда вбивается в стонущего Разумовского и лишь иногда сопит прямо на ухо, подавая хоть какие-то признаки жизни. Уже не прогоняет его, молчаливым жестом указывая на дверь и напоминая об их договоренности никогда ни за что не пытаться попросить прощения. Сережа помнит, как больно было сначала. Это потом из подъезда даже удавалось выходить с нулем эмоций на лице и с мыслями, что они действительно друг другу уже ничем не обязаны, а несколько первых раз, каждый из которых мог стать последним, хотелось кричать, ломать черную посуду, сжечь всю эту хрущевку дотла, только чтобы получить ответ на вопрос «почему ты так поступаешь со мной?». Почему они оба так делают? Почему Олег, с отвращением глядев, как Разумовский на коленях просил простить его, сухо сказал, что ему абсолютно плевать? Почему сам Сережа каждый раз чувствует себя таким разбитым и грязным? — И на вопрос о суперспособностях ты тоже отвечать не хочешь? — Моя удача — моя суперспособность. А если бы я был супергероем — очевидно, это был бы Бэтмен. У тебя, наверное, то же самое. Оттепель — вот, что сейчас происходит. Теплеет не только за окном, где вот-вот наступит утро, но еще и на душе Волкова замерзшие сосульки становятся тоньше и тоньше. «Главное, чтобы снова не было заморозков», думает Сережа, нервно допивая остатки коньяка. Мысль о том, что это может быть его единственным шансом на успех, не дает покоя и сковывает все тело острым морозом. — Я был бы Железным Человеком. Ну знаешь — гений, миллиардер, плейбой, филантроп. Олег скупо улыбается — может, опять вспоминает, как когда-то давно они ходили в кинотеатр на эти самые фильмы. Как же все поменялось — даже на детство они сейчас смотрят совершенно по-разному. Для Разумовского отголоски прошлого становятся тем, что все еще держит в этом мире, тогда как Волков спешит оборвать все нитки, тянущие его назад. «Имеет право. Да, имеет», уверяет себя Сережа, но плотно сжимает губы, потому что какая-то часть его души упорно не хочет соглашаться с таким ультиматумом. «Но я не буду, не буду его отпускать…» — Если бы ты мог узнать правду об одной вещи, событии или явлении, что бы это было? — лениво читает Волков и сам задумывается. Когда его черные брови хмурятся, на лбу проступает усталая морщинка, резко разрезая бледную кожу своей темнотой, и Сережа искренне хочет ее разгладить большим пальцем, лишь бы не видеть то, чего не было у Олега раньше — душевной старости. — Может, о Кутхе и Сибири. После того, как я… дал этому гребаному Ворону согласие, все происходило в каком-то тумане. Я даже не помню, каким образом в это дело оказался втянут Гром и что он снова от меня хотел. — Вероятно, убить, так как я точно видел его пушку у твоего лба, — вдруг делится Волков, но его выражение лица, сколько бы Сережа в него не вглядывался, остается таким же ровно задумчивым. — Ворон и туман… да, пожалуй, я бы тоже хотел узнать об этом побольше. От тебя в этом плане никакого толку нет. Фраза звучит довольно обидно — Разумовский сердито сопит, вновь наливает коньяк и прочищает горло. Алкоголь начинает действовать довольно быстро натощак, обостряя все эмоции и делая краски окружающего мира ярче — так, что черный цвет становится совсем насыщенно-черным, а белый сияет своей белизной — вот и все оттенки этой комнаты. — Есть ли что-то такое, что ты давно мечтаешь сделать? Почему ты до сих пор это не сделал? — Я давно мечтал… — начинает говорить Олег и вдруг осекается. В черных глазах виден этот проблеск, эта резкая измена настроения, которая не скрывается от Сережи, после чего Волков замыкается в себе, застывая каменной статуей. Он хотел что-то сказать. Это было связано с ними обоими, и это что-то совершенно личное, иначе бы он отшутился или съязвил. — Давно мечтаю о собаке. О ретривере. — Почему не хочешь завести его прямо сейчас? — любопытствует Сережа, вроде бы очень осторожно и плавно продираясь вперед сквозь эти нескончаемые дебри, которые Олег возвел вокруг своей души. — Я о себе-то едва ли могу позаботиться, — прилетают в ответ нарочито-подчеркнутые хриплые нотки, — не говоря уже о братьях наших меньших. — По-моему, ты умудряешься прекрасно заботиться о нас обоих, значит, собака проблем доставить не… — Давай закончим на этом. — Сухость в голосе прерывает слабые попытки Сережи хоть немного продвинуться вперед — видимо, Волков давно понял, что игра заключается не в ответе на вопрос, а во все тех же шахматах: один нападает и пытается пробить броню с помощью хитроумной стратегии, а второй активно защищается, не позволяя себе сдать позиции. — Почему? — выпаливает Сережа разочарованно и почти даже умоляюще. — Почему ты то готов вспоминать, как спас меня из Сибири, то нет? — Потому что я до сих пор не понимаю, что должен чувствовать по этому поводу! — внезапно взрывается Олег, и его глаза так широко распахиваются, что удивление от произошедшего накрывает и Сережу — кухня, тоже потрясенная, наполняется резкой тишиной. «Не хотел говорить. Он не хотел говорить этого», стучит в голове пульс, вытанцовывая, кажется, какую-то веселую сонату. Волков быстро берет себя в руки, убирает это чуть детское изумление со своего лица, но неосторожно двигает рукой — чашка с кофе падает и заливает гладкую поверхность стола черным напитком. — Почему ты думаешь, что должен что-то чувствовать? — унимая свое сердце, спрашивает Сережа, порываясь взять салфетки и помочь вскочившему Волкову. Того едва ли не потряхивает от злости, когда он привычным жестом отвергает помощь Разумовского и принимается агрессивно вытирать стол сам, однако на его лице застывает тревога: он обдумывает свои слова, что-то решает, переосмысливает и, может, меняет тактику этой игры. — Ты не обязан испытывать ни грамма эмоций, если не хочешь! — Вот поэтому, черт возьми, я не хотел даже начинать эту игру! — говорит о своем Волков, пока капли уже остывшего напитка стекают по столу на пол, и внезапно злобно продолжает: — Поэтому уже три тысячи раз пожалел, что ты вообще здесь находишься, понял?! Ты — сплошной ходячий хаос без хотя бы маленькой доли стабильности, которая мне сейчас нужна. Ты только и умеешь, что все разрушать, и я чертовски устал отстраивать все заново. Сердце вновь стучит — только теперь уже болезненно, так, будто выпустило острые шипы и уже ими хочет пробить грудную клетку, из которой так и рвется очередное ненужное «прости меня». «Прости» — вот и все, что делает Сережа, чтобы исправить ситуацию. «Прости» — вот и все, что должно стать пластырем, бережно покрывающим все травмы Олега. — Давай, — вместо этого срывается с губ Разумовского горько и вызывающе, — давай, скажи в очередной раз, что раньше я был хорошим, а теперь… теперь какой я? Можешь даже не говорить, просто подумай, в очередной раз порассуждай насколько я весь из себя такой аморальный, грязный, неправильный в этом безупречном мире белопальтовых людей! Давай же, думай о том, о чем думаю я, дели со мной еще один кошмар на двоих — у нас ведь так прекрасно получается это делать! «Ненавидь меня еще сильнее, ну пожалуйста» — А ведь ты даже не видишь, как сильно я пытаюсь создать эту стабильность, пропади она пропадом! Не хочешь видеть, как я стараюсь изо всех сил, хотя думаешь обо всем на свете, кроме этого! «А он видит», вдруг впервые говорит голос разума, на секунду затмевая пьяные вспышки эмоций. «Он все видит. Делает вид, что не замечает, или не хочет это признавать». — Я все вижу, — еще более неожиданно цедит Волков, с отвращением выкидывая промокшие салфетки в урну. — Просто не уверен, что оно мне надо. Вот они, заморозки после оттепели. Одно неосторожное нажатие на больную мозоль — и слой льда вновь замерзает, замораживает все вокруг. Они оба беспомощно стоят, и кажется, даже сам Волков не рад такому повороту событий, так как его лицо сереет печалью и выглядит бесконечно изнеможенным. Сереже кажется, что он держится сейчас только из-за порции алкоголя в крови — именно эта мысль подталкивает его взять еще один бокал и, не спрашивая, налить коньяк Олегу. Тот бездумно следит за его действиями, не спеша отказываться от нового наркотика, но и не подначивая Разумовского продолжать. Как в той песне, напитки покрепче, слова покороче... и даже ночи действительно стираются проще и легче. — Какое свое достижение ты считаешь главным в жизни прямо сейчас? — спрашивает Сережа, плюхнувшись на стул рядом с Олегом, только потом осознав, что между ними так значительно сократилось расстояние. «Хоть бы не заметил, что это произошло», думает Разумовский, чувствуя, как та вспышка ярости и гнева каким-то образом помогла успокоиться. — То, что смог выжить, — без эмоций протягивает Олег и одним глотком осушает бокал, выгнув бровь. Сережа повторяет этот жест, почти что удовлетворенный хоть каким-то согласием с обеих сторон. Как у них так мгновенно получается приходить к компромиссам после сотен пылких фраз, он не знает. Возможно, так было всегда — и в детдоме, и после него, и этот обычай ничуть не поменялся за столько лет… — То же самое, — почти одними губами выговаривает он, смакуя кислинку на кончике языка. Резкий запах спирта бьет по голове, но почему-то расслабляет, и это то, что так сейчас нужно. Перестать волноваться лишний раз, грузить себя терзаниями и сомнениями, жалеть, что наговорил всего столько личного… — Что ты больше всего ценишь в дружбе? На лбу Волкова вновь появляется знакомая складка, но сейчас Сережа не отводит взгляд, а продолжает всматриваться в лицо Олега. — Дружба? — Тот наконец странно смеется, то ли кашляя, то ли захлебываясь истеричной ноткой. — Какая дружба? Из друзей у меня был только ты. Так что… пожалуй я ценил то, что эта дружба стала отношениями. Вот так. Доволен? Обомлев, Сережа не может издать ни звука, не понимая такой откровенности со стороны Волкова. Тот играет со своим бокалом, смотрит на жидкость в нем и будто бы даже немного улыбается, однако при этом его губы едва ли изогнуты в подобие улыбки. — Тогда в моем случае я больше всего ценю верность и преданность, — все-таки быстро, так, чтобы не упустить момент, бормочет Сережа. — Потому что согласен насчет того, что мы были друг другу единственными близкими людьми. — Поделись своим самым ужасным воспоминанием, — продолжает Олег спустя короткую паузу. Его лицо все еще показывает странные эмоции, вроде бы понятные, а вроде бы нечитаемые для Разумовского, поэтому Сережа предлагает самому себе просто отвечать на вопросы — но внезапно волоски на руках поднимаются дыбом и заставляют его задрожать. Самое ужасное воспоминание… Когда Сережа предлагал Олегу отвечать на эти вопросы, он был практически уверен, что ему нечего утаивать, что он может поделиться абсолютно всем и специально нажать на засохшие гноящиеся раны так, чтобы вновь пошла кровь, очищая организм, но сейчас в его голове всплывает нечто, рассказать о чем Разумовский совсем не может. Это не та самая Игра, на удивление Сережи, это даже не моменты в Сибири — это нечто гораздо более позднее, пропитанное алкоголем и ночным воздухом на крыше высокого-высокого дома, где Разумовский оказался после того, как напился и уродливо распевал песни в караоке. Сам не помнит как — очнулся, уже стоя на краю и пошатываясь, так что любой порыв воздуха может пнуть его в спину, и больше не станет никакого Сережи Разумовского. Стоять вот так, на грани жизни и смерти, ни о чем не думать — такая до жути странная ситуация. И кажется, что легче всего действительно занести ногу вперед, чуть-чуть подпрыгнуть, избавиться ото всех проблем легким движением, потому что жить уже не-за-чем… — Хорошо, давай попроще: какое твое самое счастливое воспоминание? — Голос Волкова выуживает его из нового проживания тех ужасных моментов, но не помогает спастись окончательно. — Самое приятное? Какое? Сережа ведет плечами — душа все еще находится на той крыше, и в мыслях застывает тот самый немой вопрос «а вдруг после этого все прекратится?» Действительно, вдруг это бы помогло? Шагнуть, полететь свободным вороном вниз, избавить себя и Олега от всех проблем… Олег. Точно. Прошлый Сережа пошатывается, стоя над пропастью, но падает назад, и жесткая крыша принимает его в свои объятья, стиснув до хруста в спине. «Если шагну — то Олег проделал все это зря. Зря выжил, зря спас из Сибири… Думаю, я бы его огорчил, если бы ушел из этого мира, не поговорив с ним, не спросив…» Это осознание вдруг вызывает тучку светлых легких бабочек в желудке, который выворачивается наизнанку. Сережа блюет остатками алкоголя, кашляет и задыхается немым левитирующим счастьем, пока по подбородку стекают остатки пищи и слюни, и думает об Олеге так окрыленно, будто только что открыл для себя новый мир. Волков становится для него новым миром, миром, ради которого он тут остается. Он будет жить ради Олега. Ради его благополучия, жизни, счастья. Это будет новым смыслом его жизни, целью, для которой он продолжит дышать этой ночной прохладой облегченно, захлебываясь смехом и истерикой, пока сжимает волю в кулаке и не сдается — больше никогда не сдастся этой тоске. Отпустить все плохие мысли на четыре стороны — а вместе с ними уходят и вороны, унося с собой беспросветный туман из грудной клетки. Дышится легче. Свободнее. Понятнее. Пока над головой бесконечно темное небо, а на крыше так тихо, спокойно, торжественно... Самое счастливое воспоминание. — Мое, пожалуй, заключается в детдоме, — не дождавшись ответа, продолжает Волков чуть скучающе. — Помнишь то лето? Яхта, парус, весь пруд в кувшинках и почему-то пахнет ромашками… наверное, из-за твоего венка на голове. А плохое воспоминание… ты сам, впрочем, знаешь. Потрясенный таким откровением и все еще не отошедший от своих мыслей, Сережа испытующе и недоверчиво смотрит на спокойного и чуть улыбающегося Волкова. «Да он же пьян! Совсем пьян!» с долей ужаса думает Разумовский, уставившись на его пустой бокал. «Я его споил. Хотел споить, но не так сильно…» — Дело не в алкоголе, Серый, — со смешком говорит Олег, проследив за его взглядом и снисходительно приподняв брови. — Конечно, я малость пьян, но… просто я так больше не могу. Устал пытаться сдерживать себя, не давать дышать полной грудью и быть собранным, хотя хочется сказать все, что я думаю, устал пробалтываться о своих чувствах и корить себя за это. Устал, понимаешь? — П-понимаю, — выдавливает Сережа, не находя других слов. — Еще как. «Олег постепенно открывается, и это хорошо», мелькает в голове затаенная надежда, подавленная новыми сомнениями. Разумовский не понаслышке знает, каково это — внезапно отпустить себя и говорить все, что хочется, но почему-то от Волкова такого он не ожидал. Впрочем, Сережа чертовски устал пытаться покрутить этот Кубик Рубика со всех сторон, чтобы добиться от него ответа, поэтому оставляет все на самотек. — Если бы ты точно знал, что умрешь через год, что бы ты изменил в своей жизни? И почему именно это? — запинаясь, читает вопрос Сережа, съежившись. — Я бы… я бы… — Олег вдруг суровеет, будто бы снова хочет выплеснуть долю желчи, которую глушит последним глотком коньяка, — я бы, думаю, окончательно отпустил себя и все травмы. Можно сказать, притворился бы, что все хорошо, и жил бы в свое удовольствие, потому что хочется хотя бы один год пожить нормально. «И меня бы простил? У нас бы все было хорошо?» — Я бы пожертвовал все свои деньги на благотворительность. Или на борьбу с коррупцией в одноименный фонд. — Сережа выбирает путь отступления, говоря очевидное, пока отходит от предыдущих вопросов. — Помогал бы людям, пока это возможно. Чем для тебя является дружба? — читает он следующий вопрос и хмурится. — Этот вопрос уже был, не так ли? — хмурится точно так же Волков, рассеянно глядя в теперь уже точно пустой бокал. Сережа пододвигает к нему бутылку, потом норовит отодвинуть ее обратно, но Олег сам плещет себе полстакана. — Было что-то похожее, но не совсем такое. — Давай все равно это пропустим. С дружбой уже разобрались. — Какую роль в твоей жизни играют любовь и нежность? — произносит Разумовский и чувствует, как кончики его ушей вдруг начинают гореть алой краской. «От алкоголя, наверное», надеется он, пряча взгляд в своих дрожащих ладонях, пока Олег вяло усмехается. — Любовь? Она для меня все, пожалуй, потому что благодаря ей я здесь и нахожусь. Нежность… нет, романтиком я никогда не был. — Почему же, был, когда в пятнадцать лет покупал мне конфеты «Поцелуй», — возражает Сережа, пока до него не доходит смысл сказанных Олегом слов. Вскинув голову, он с робостью глядит на Волкова, и тот напряженно смотрит в ответ, словно так и ожидает ответной реакции на свои же слова. — Л-любовь… я даже не знаю, что сказать. «Я люблю тебя». На лице Олега появляется вселенское разочарование, и Сереже непременно хочется все-таки сказать это вслух, но он оступается и кусает свой язык. Во рту сразу появляется привкус крови. — Да, — сухо произносит Олег, — потому что ты, вероятно, даже не знаешь, что это такое. «Вот черт, он снова закрывается» — Олег… — По очереди называйте собеседнику его положительные качества и обменяйтесь пятью характеристиками, — читает следующий вопрос Волков, игнорируя мольбу Сережи. — Что ж… Наверное, это будет самый сложный вопрос, потому что искать что-то белое в темноте — задачка трудная. «Снова колкие фразы, много сарказма… что же я из тебя делаю, Олег, во что тебя превращаю…» — Твоя преданность делу, наверное, все-таки может считаться белым кругом в черной половине «инь-и-яня», — продолжает размышлять Олег. — То, как ты идешь к успеху — тоже. Твои амбиции, несгибаемость, гордо поднятая голова в независимости от трудностей… Вера в то, что ты делаешь. Пожалуй, все. — Все? — Сережа злобно фыркает, пряча обиду внутри. — Ты и сотой процента моих лучших качеств не назвал. Олег смотрит на него недоуменно, а потом смеется — почти добродушно, без истерик и скрытого сарказма, так заливаясь, что губы Разумовского сами расползаются в улыбке. Господи, как же давно он не видел смех Волкова. — Твоя высокая самооценка — определенно лучшее из них. Не каждый может похвастаться таким уровнем. Это звучит довольно обидно, но Сережа не находит в себе сил злиться еще дольше. Пряча полуулыбку и кусая губу, он выдает: — В тебе тогда больше всего выделяется верность, беспрекословное подчинение приказам… — Осознав, что клонит куда-то не туда, Сережа берет себя в руки и нервно поправляет волосы. — Ты… ты очень хороший, — выпаливает он, глотая гордость, — ты просто самый разносторонний человек из всех, что мне знакомы, ты можешь быть мягким и твердым, добрым и холодным, собранным и домашним, и именно это и является твоей сильной стороной… Этот зрительный контакт, кажется, длится целую вечность; Олег смотрит на него чуть обескураженно и пронзительно, тщательно обдумывая эту фразу и, кажется, точно не зная, как на такое реагировать. Они оба боятся, сами не знают, чего, но боятся — лишнего слова, лишнего звука, лишней эмоции, которая все изменит… — Достаточно ли у тебя теплые отношения с родственниками? — хрипит Волков, и Сережа только сейчас замечает, что тот все еще разговаривает так сипло и тихо. — М-да… — Давай… может, заменим всех «родственников» на нас? — предлагает Разумовский, отворачиваясь. — Все-таки не хочется пропускать многие вопросы, а родственников у нас и правда нет… — Достаточно ли у вас теплые отношения? — исправляется Волков и подпирает голову ладонью, устало качая головой. — Холоднее некуда, — без обиняков кивает Сережа. — Да, пожалуй. — Что вы можете сказать о своих отношениях с матерью? — Что вы можете сказать о своих отношениях? — вновь поправляет Олег и зависает, осознавая, что вопрос точно идентичен предыдущему. Они оба думают пару мгновений, сидя в полной тишине. — Что они еще могут потеплеть, — выговаривает Сережа с необычайной смелостью. — Что они еще только развиваются, — соглашается Олег, тяжело вздыхая. Ночной воздух в начинающем краснеть небе пахнет надеждой.