Вопросов нет

Олег упрямо заставляет себя не хмелеть — и вместе с этим опьянеть хочется еще больше. То, как он немного приоткрыл двери в свою душу, почему-то кажется постыдным, неловким, неправильным, таким, что он не должен был совершать, но делать вид, что ничего не было, слишком поздно. «Осталось только признаться, как сильно я себя ненавижу, чтобы окончательно показать Серому, какой я жалкий и ничтожный», мрачно думает Волков, поскорее забываясь в алкоголе. Почему-то кажется, будто Разумовский хочет сказать то же самое о себе. Волков буквально чувствует это — создается ощущение, будто он вышел на новый уровень познания окружающего мира или конкретно Сережи — не важно. Он может видеть под его прозрачной кожей синие, красные, лиловые переплетенные нитки, создающие полотно эмоций и рассказывающие историю. Их историю. Их совместные переживания об одном и том же. Их совместную надежду на новую оттепель. — Составьте каждый по три утверждения, которые будут верны для вас обоих, — мелодично читает Сережа, повеселев то ли от более близкого контакта, то ли от щедрой порции коньяка. У Олега даже появляются мысли отодвинуть от него бокал с алкоголем хоть немножко, но боязнь показаться чересчур заботливым вынуждает ровно сидеть на жестком стуле. — Этот вопрос уже был, да? — Мне тоже так кажется. — Плохая игра какая-то, — чуть фыркает Волков и качает головой, — никакого разнообразия. Такими темпами скоро список вопросов сократится до тридцати. — То есть теперь тебе уже не хочется закончить это все побыстрее? — Вопрос звучит явно необдуманно — шахматный гений Сережа допускает «зевок», упустив тот факт, что сейчас Олег может глухо напомнить «я все еще хочу, чтобы ты ушел после этого», однако сам Волков почему-то не спешит пользоваться такой ситуацией и активнее обороняться. Да он перестал делать это уже несколько вопросов назад, черт подери. — Предположим, во мне проснулся интерес и некий азарт, — жмет плечами Волков, зачитывая: — Продолжи фразу: «Я бы хотел, чтобы у меня был кто-то, с кем можно разделить…» — Остаток жизни, — мямлит Сережа, будто бы пугаясь своих собственных слов. Олегу почему-то становится от этого тоскливо. — Причем без разницы, будет ли этот остаток маленьким или растянется на десятки лет… «Он даже чувствует приближающуюся старость так же, как я», говорит внутренний голос, заглушая карканье пятерых воронов. «Как это называют в литературе? Ментальная связь? Переплетение душ? Кто знает…» — Я бы начал с малого — этого утра и этой бутылки коньяка, — тихо хрипит Олег, отсалютовав Сереже бокалом — он уже не помнит, в который раз подносит стекло к губам, потому что свое здоровье решил потратить за эту пару часов окончательно. Разумовский отвечает коротким кивком, и его рыжие волосы чуть сбиваются, наполовину закрывая бледное лицо с выделяющимся розоватым румянцем. — Представь, что собеседник — твой близкий друг. Что еще ему нужно знать о вас? — Он чуть хихикает. — И представлять ничего не нужно, верно? — А мы друзья? Близкие? Ты уверен? — почему-то срывается с губ Волкова — он и сам не понимает, что конкретно хотел донести этой фразой, однако она действует весьма отрезвляюще для них обоих: Сережа моргает несколько раз и вздрагивает, а сам Олег до крови прикусывает язык и обещает все-таки больше не трогать алкоголь. — Я имел в виду… Мы не знаем, кто мы друг для друга на данный момент. — Ага, кто мы и откуда? Прямо как в той песне, — Сережа звучит ядовито, — ты сам полчаса назад называл меня единственным другом, я отталкивался от этого. — Тогда, мой единственный друг, тебе нужно знать, — «что я так сильно ненавижу себя за то, что делаю и что живу», — что я не могу представить жизнь без этого самого друга. Вот так будет правильнее — фраза весьма двусмысленна, дает надежду, но не подтверждает ее; кажется, у пьяного Олега одновременно хорошо получается все портить и сглаживать углы, так что злость и разочарование в синих глазах Сережи действительно притупляются. — Ну да, слишком уж много крови я тебе попортил, чтобы ты это забыл, — бубнит Разумовский, сверкнув этими самыми глазами. — Не опускайся в бессмысленное самобичевание, — назидательно рекомендует Волков с таким важным видом, что сам едва ли не хохочет от своего поведения. «Господи, ну почему сейчас накатывает? Раньше я мог запросто перепить двух Серых вместе взятых», раздраженно думает Олег, понимая, что алкоголь только еще больше разводит туман в голове, но не позволяет забыть все плохие вещи. — Тебе бы стоило последовать своему же совету, — прилетает в ответ натянутая кривая улыбка. Олег смотрит пару мгновений на губы Сережи и поспешно отворачивается — ну не хватало только сейчас об этом думать. — Расскажи собеседнику, что тебе больше всего в нем нравится. — Мы снова повторяемся. Кажется. — У меня тоже возникло чувство дежавю. Может, все-таки так правильно? Мы должны повторяться? Это будет иметь какой-то психорапевтический эффект? — Может быть. В любом случае, я вечно готов говорить о том, что мне в тебе нравится. — Лицо Сережи вспыхивает за секунду, и эта краска уже явно идет не от алкоголя; пока Олег озадаченно хлопает ресницами и думает, не послышалось ли ему, тот наспех придумывает продолжение: — В то время как ты назвал всего три качества и сказал, что это все. — Какой ты злопамятный. — Увы, иногда это играет со мной злую шутку, — говорит Сережа полусмущенно-полурасстроенно и, насупившись, мрачнеет. — Поделись ситуацией из жизни, за которую тебе до сих пор стыдно. В голове сразу начинают неровно скакать многие воспоминания из подросткового возраста, и теперь Волков начинает краснеть сам, буквально чувствуя, как горит его вроде бы спокойное лицо. Собрать мысли в кучу трудно, потому что назойливое «да он специально меня споил, чтоб я думать нормально не мог» очень портит настроение. — Возможно, в данную минуту мне больше всего стыдно… за то, что, гм, — слова приходится вытаскивать клещами, которыми одновременно нужно запихнуть подальше в глотку собственную эгоистичную гордость, — измывался над тобой… все это время пытался унизить и не думал о твоих чувствах… да, наверное так. — Что-что? — Разумовский будто назло хмурится и наклоняется ближе. — Я не расслышал, что ты сказал? — Я, блять, был мудаком, понятно тебе? За это мне стыдно! — мгновенно ощетинившись, рявкает Волков. — Но я имел на это право! Пусть и не должен был срываться вот так на тебе, пока ты реально старался помочь! Доволен? Телу одновременно и холодно, и жарко — кажется, такой контраст эмоций Олега весьма четко изображает его отношения с Сережей. То холод, то жара, то «не уходи, погоди», то «тебе пора» — и сколько это будет продолжаться, если на самом деле на этой кухне с белыми обоями хочется просидеть до утра, если на самом деле выход впереди только один? — Олеж, — выдавливает Сережа, и кажется, сам кривится от слишком нежных ноток в своем голосе, — мне твои извинения не нужны. Мне… нужно твое прощение. Настоящее. Не просто кивок, мол, да, прощаю, а какое-то доказательство того, что мы… поворачиваем все вспять и готовы построить все заново, сотворить что-то лучшее, чем было… — Да, ты тот еще элемент номер пять, — не может не улыбнуться Олег, пряча за этим сарказмом глубокое потрясение словами Разумовского. — Вдобавок, мне больше всего стыдно за то, что я не посвящал тебя в свои планы мести Игорю, — словно пытаясь успеть, пока не поздно, добавляет Сережа, — хотя ты очень хотел мне помогать тогда. — А теперь, значит, будешь? — скептично, насколько это возможно в пьяном состоянии, выгибает бровь Волков. — Во все-все? — Пока что посвящать тебя особо не в чего, но, если у меня появится мысль о возрождении Чумного Доктора, ты точно будешь в курсе, — отшучивается в ответ Сережа, на этот раз пропуская разочарование на лице Волкова. «Хотел услышать нечто другое. Твои мысли. Самые настоящие. Потому что самому раскладывать все по местам, слишком муторно и изнуряюще» — Когда ты в последний раз плакал на людях? — Никогда, — Олег качает головой с неким сожалением, — большие мальчики не плачут. — Тоже не думаю, что делал это на людях. Если не считать моих истерик, вызванных Птицей. — Разумовский нервно укладывает свои волосы назад и ведет плечами. — А в одиночестве? — Вчера. — Вчера, — почти одновременно с ним произносит Сережа, и от такого совпадения хочется улыбнуться, но почему-то не получается. — И думаю, каждый из нас был причиной слез друг друга, — подытоживает Волков без особого энтузиазма. Как-то неровно ложатся кривые заплатки на те дыры, которые они вместе пытаются зашить на протяжении всей ночи. — Хочешь поговорить об этом? — мягко осведомляется Сережа, а его рука вдруг оказывается на тыльной стороне ладони Волкова. Олег вздрагивает от непривычности этого контакта — и момент снова упущен, так как Разумовский, поникнув, медленно убирает свою ладонь с таким видом, будто обещает никогда больше не касаться Волкова. Это ранит — потому что как раз это прикосновение и расплавило что-то в душе Олега окончательно. — Я бы очень хотел, но не уверен, что смогу, — все-таки выдыхает он. — Тогда просто перейдем к следующему вопросу, — не настаивает Сережа, за что заслуживает полный горячей благодарности взгляд. — Признайся собеседнику, что ты уже сейчас ценишь в нем. В голове много идей и мыслей — слишком трудно выудить что-то одно, ведь по ощущениям Волков ценит в Разумовском абсолютно все. То, что он сейчас здесь, прямо перед ним, запихнувший глубоко в глотку и гордость, и гордыню. То, что шелеста крыльев воронов в душе благодаря ему действительно почти не слышно. То, что говорить больше не страшно… — Ценю, что ты все-таки разговариваешь со мной, а не стреляешь, — язвит чуть смущенно, так что с губ Сережи срывается короткий стон. — Я хотел сказать, что ценю тот факт, что ты согласился на этот психологический тест, но после всех упоминаний тех выстрелов я еще трижды подумаю. — Ты должен понять, что произошедшее никуда не денется. Оно было — и это уже не исправить, поэтому тебе стоит если не отпустить, то прожить это еще раз, — чересчур проникновенно для захмелевшего человека проговаривает Волков и, чуть смелея, сам тянется к руке Сережи… Плечо пронзает боль, и он так и застывает на месте, перекосившись от пульсирующего зуда в мышцах. В голубых глазах Разумовского стоит немой ужас; он осторожно подается навстречу, хватает Волкова и двигается так, чтобы не усугубить ситуацию еще больше, и на его лице, в его мыслях, читаемых как на ладони, столько глубоководной неисчерпаемой вины, что глаза Олега увлажняются сами. Он так сильно ненавидит себя. Так хочет, чтобы Волков или простил его окончательно, или тоже ненавидел, потому что других опций не существует вовсе, в то время как вся ненависть Олега концентрируется лишь на себе самом… Какие же они идиоты. Самые глупые. Самые-самые. — Сколько… сколько еще вопросов до конца? — едва ли хрипит Волков, осторожно поддерживаемый холодными ладонями Сережи. Тот неопределенно ведет головой, глядя на начало зари за окном. — Вопросов… шесть, быть может. Олег… может, мне снова дать тебе таблетки? «И эта игра идет к финалу… все рано или поздно заканчивается» — Хватит на сегодня таблеток. И алкоголя тоже. Читай… да, читай дальше, — просит он, концентрируясь на ощущениях своего тела. Слабость, головокружение, легкая тошнота и зуд — четыре всадника апокалипсиса вечно рядом с ним. — Какую тему считаешь слишком серьезной для шуток? Господи, я буду первым! — чуть светлеет Сережа и поджимает губы. — Пять пуль и все, что с ними связано. — Я буду шутить о них столько, сколько захочу, — тут же отрезает Волков, машинально дернувшись, но не высвобождаясь из рук Разумовского. Бледные пальцы лежат прямо на смуглом плече и запястье так, что под подушечками Сережи Олег слышит и чувствует свой бешеный пульс. — Считай, это помогает мне справиться с моральной травмой. — Олег, это бред! Мои моральные травмы такие шутки только усугубляют! — обижается тот наполовину шутливо, закатив глаза. — Я запрещаю эти шутки! — Я запрещаю запрещать, — гнет свое Волков, чуть подкалывая Сережу, — мой дом — мои правила. Смерть кого из твоих родственников расстроила бы тебя больше всего и почему? — Твоя, разумеется, — немного высокомерно и все еще обиженно произносит Сережа, — потому что без тебя мне жить не хочется. Внутри что-то растекается по венам лимонным сиропом — и сладко от такого признания, и до невозможности кисло, горько слышать, как самому близкому человеку не хочется жить по какой-либо причине — а потом приходит до очевидного простое осознание, которое Волков проговаривает быстро, чтобы не передумать: — Твоя. По той же причине. Как же все на самом деле было просто — всего-то нужно было как следует напиться, чтобы высказанная хриплым голосом правда вызывала такие бабочки в животе и окончательно открывала глаза на их отношения. Как Волков мог пытаться прогнать Сережу, жить без него, да даже просто существовать, если это невозможно, если он не хочет этого? «А как ты можешь хотеть этого? Как собираешься научиться заново доверять? Как не бояться?» возмущается голос разума, еще не подавленный окончательно, в то время как душа строго требует двигаться дальше и обещает, что все образуется само. Волкову остается лишь беспомощно наблюдать за их яростной схваткой немного со стороны — будто прямо перед ним стая черных воронов сражается с белыми бликами крохотной надежды, взмахи крыльев которой разгоняют весь плотный туман… До утра осталось минут пятнадцать, а он все еще не уверен, что хочет, чтобы Сережа ушел, поэтому молчит — прямо как бесконечные несколько часов назад. Сережа млеет, и это видно невооруженным глазом. Он все еще верит в их будущее и так искренне счастлив, что Олег говорит с ним… Ну и кто из них двоих больше всего обитает в иллюзорном мире? — Твой дом горит. Близкие люди и домашние животные в безопасности, а у тебя есть минута, чтобы зайти в дом и взять что-то одно. Что это будет? Почему именно это? «Последнее, о чем я хочу сейчас рассуждать, это о каких-то вещах!» кричит маленький одинокий Олег где-то внутри. «Я хочу… я хочу орать обо всем, что чувствую, но никак не могу, помоги же мне!» — Тебя бы взял. — Во-первых, я — не вещь, — начинает Разумовский, даже пальцы загибает на правой руке, но Волков его останавливает: — Просто мне больше ничего не нужно. «Не так, черт возьми, не так… наверное». К горлу подступает паника бешеным пульсом и склизким комком, не позволяя даже нормально вздохнуть живительный кислород, пока тысячи, миллионы вопросов, порожденных схваткой белого и черного, крутятся в голове. Чего он хочет? Что должен сказать? Что должен сделать, чтобы это все прекратилось? Почему он не может просто высказать все, что лежит на душе, как делал раньше? — Олег, — наблюдая за изменениями в его побледневшем лице, осторожно зовет Сережа, — Олег, может, все-таки принять таблетки?.. — Не нужны мне эти чертовы лекарства, — еле шепчет тот, в отчаянии сжимая ладонь ноющей руки в кулак, — я просто… просто хотел бы… давай следующий вопрос, — получается выдохнуть почти беззвучно. Разумовский, беспокойно вглядывающийся в лицо Волкова, замирает и поникает, кажется, тоже позабыв, что не ответил на предыдущий вопрос. — Если бы ты точно знал, что умрешь сегодня, не успев ни с кем поговорить, о какой бы несказанной вещи ты больше всего жалел? Почему ты до сих пор не сказал этого? «Почему? Почему, Олег? Неужели ты такой слабый, что не скажешь этого?» — Я бы хотел… я бы очень жалел, что не рассказал тебе… Серый… — Олеж… — тот пододвигается ближе, затаив дыхание и кусая свои губы, от которых уже не оторвать взгляда. — Я бы… я бы жалел, что не успел в полной мере описать, как я бы хотел все это исправить, если бы я мог, как… как повернул бы время вспять и убил бы себя в прошлом, только чтобы тот подвластный Птице Разумовский не смел тебя тронуть… — Я… тоже, — и от этого глаза невыносимо увлажняются, — Сереж, я бы очень-очень хотел все исправить, честное слово, хотя я только и делаю, что повторяю за тобой. «Да потому что ваши мысли сходятся, придурок недоделанный. Вы мыслите одинаково. Вы живете одним и тем же. Признай себе наконец, вы оба сейчас слились в нечто целое и болезненное». — Ты бы знал, как мне трудно что-либо говорить, Олег, — чуть смеется Сережа, смаргивая что-то с ресниц, — и, если бы обстановка была другой, я бы тоже выбрал такую стратегию в шахматной игре, но должен совершать ходы первым… — Почему? — стараясь действительно не расплакаться, сипит Волков. — Потому что… потому что ты — мой новый смысл жизни, Олеж, и я не собираюсь его терять. — Сережа выглядит так, будто и правда вытаскивал из себя эти слова железными клещами, именно поэтому его красивое лицо озаряется счастливо-робким облегчением. — Потому что я очень ценю этот смысл, не могу без него… без тебя не могу. И люблю тебя — да, я прекрасно знаю, что такое любовь. Коже вдруг становится мокро — все-таки одна крохотная упрямая слезинка скатывается по шершавой щеке и зависает на подбородке. — Черт возьми, Олеж, я не понимаю, почему такая очевидная вещь дается нам тяжело, однако мы оба любим друг друга, слышишь? Других вариантов нет. — И что же… что же тогда нам мешает быть вместе? — глотая новую порцию подступающих слез, спрашивает Олег. — То, что я натворил. — Тонкие пальцы вновь касаются руки Волкова уже более настойчиво, цепляясь за нее, как за спасательный круг. — Все мои ошибки и натуральные проебы, из-за которых восстанавливать наше прежнее доверие будет ох как сложно. — И как же мы собираемся строить его заново? — шелестит, пододвигаясь поближе. Сейчас все так хрустально ясно, и эту хрустальность хочется беречь как зеницу ока. Сережа жмет плечами — чуть беспечно и слабо, устало, быть может. — Не знаю, но главное — я хочу попытаться. Пожалуйста, Олег. Ты хочешь этого? Волков уже не думает ни секунды. — Давай попробуем заново все собрать, Сереж. Давай попробуем. «Мы все поменяем, все изменим», проносится в голове и читается во взгляде голубых-голубых глаз Разумовского, который за эту ночь стал роднее, чем когда-либо. — Сколько там еще вопросов? — Неважно, — шепчет Сережа, такой близкий, манящий, любимый, — уже неважно, но… осталось одно задание. Думаю, нам стоит его завершить. — Конечно стоит, — мокро улыбается Олег, пряча всхлип за улыбкой. Когда партия заканчивается ничьей, когда все черные вороны разлетелись из-за ясного солнечного света, уже ничего не страшно. — Чего ты хочешь? — Нам нужно… как бы странно не звучало, нам нужно смотреть друг другу в глаза. Четыре минуты. Без перерыва. Волков удивляется, но послушным кивком соглашается на эту далеко не последнюю из авантюр, которые им предстоит пережить вместе, но определенно самую интимную. Руки Сережи дрожат, когда он открывает таймер на телефоне и ставит его ровно на цифру четыре. — Готов? — Да. — Только не отрывай взгляд. Ни на секунду. — Я тебя понял, — раздается уже нетерпеливо. Отсчет начинается, и именно в это мгновение уверенность вдруг покидает Олега — но он держится уже вовсе не из-за внутренних убеждений, а потому что влачится вперед вслед за любовью и не думает прекращать. Зрительный контакт, которого они так долго избегали на протяжении тридцати шести — так много? — вопросов, происходит, когда их взгляды сцепляются и искрятся перенапряжением, натяжением, невыраженными до конца переживаниями. Это все еще трудно, но не так, как раньше; душа уже нараспашку, и прятать абсолютно нечего, пока секунды растягиваются до бесконечности и плывут по воздуху равномерным стуком… Глаза Сережи и правда не такие серые и потухшие, какими были в самом начале. Они сияют, сверкают любовью, светятся и притягивают к себе магнитом — Волков не знает, почему по щекам слезы струятся свободнее, так, что приходится моргнуть и лишь на крохотную долю секундочки отвести глаза в сторону. — Не отводи от меня взгляда, — тут же реагирует Разумовский севшим голосом, — пожалуйста… Олег смотрит снова, чуть теряется, опять разрывает зрительный контакт и предпринимает третью попытку — теперь сцепляется взглядом сильнее, крепко-крепко, так, как хотел бы Сережу сейчас обнять… По щекам Разумовского струятся слезы гораздо свободнее и чище, отчего Волков неосознанно всхлипывает вслух. Он видит так много сейчас. Он видит все, что ему нужно, залезает прямо в душу к Сереже и ютится там, не собираясь выходить, пока Разумовский делает то же самое, глядит, глядит, глядит, изредка моргая и шмыгая носом… Терпеть нет сил — Волков хочет податься навстречу, наклониться вперед и сделать то, что сейчас так желанно, но вдруг по глазам режет самый первый луч восходящего солнца, ослепляя и вынуждая часто заморгать. Некогда темно-синее небо уже краснеет и желтеет, а солнышко несмело просыпается, воспрянув ото сна и начиная греть с самого начала… Олег щурится, ставит ладонь козырьком и смотрит на смеющегося Сережу — они оба видят все переплетения их душевного состояния с природой. — Кажется, следует начать сначала? — вздыхает Волков, бросив взгляд на таймер — прошла лишь одна мучительно-долгая минута. — Конечно следует, — отвечает Сережа и сам делает то, чего не успел сделать Олег. Единственное недопонимание — ведь они только что говорили о разных вещах — перетекает в поцелуй, и кроме губ Разумовского для Олега уже ничего не имеет значения. Трепетно, аккуратно и в то же время так чувственно — ах, сколько же сочетаний разнообразнейших эмоций в них может уместиться! Тепло, хорошо и мокро, ведь уже они оба плачут почему-то, но не обращают на это никакого внимания, потому что увлеченно целуются, забываясь. Ладонь на щеке, волосах, плече и груди, там, где чаще всего бьется сердце, а пульс один на двоих… — Олег, я… я умолчал о том, что в эти вопросы, — невпопад проговаривает-выдыхает прямо в губы Волкова, — вообще они могли нас поссорить окончательно, там так было написано, мне стоило предупредить… — Не поссорили — и хорошо, — нетерпеливо отрезает, поскорее вновь приникая к губам Сережи и жмурясь, потому что солнце все еще слепит глаза. — Ты уже никуда сегодня от меня не уйдешь. «И все-таки вопросы действительно помогли», проносится в голове, прежде чем Волков окончательно перестает думать и даже не соображает о том, что дело никогда не было в каких-либо вопросах. «А шторы нужно задвинуть и поскорее», размышляет Разумовский, умиротворенно целуя Олега в ответ. «Олежа и так сияет достаточно ярко, чтобы спугнуть всех воронов…»