Во взаимной одержимости

Попытки прыжками повесить красный бант над камином даже мысленно выглядят настолько нелепо, что Адди всё же идёт за стулом. Проходя мимо журнального столика, она мимолётно склоняется, касаясь кончиками пальцев резных верхушек шахматных фигур. Она так и не сделала свой ход, передумывая десятки раз и попросту рискуя тем, что Люк мог появиться в любой момент. Порой он и появлялся, как порыв ветра: мимолётно, что даже и не заметишь. Поутру Адди могла проснуться на вдохе, пока лёгкие оплетал аромат зимнего леса, пропитавший всю комнату, и позднее обнаружить, что ситуация на доске переменилась. Их партия может длиться годами, ведь у Адди в запасе вся вечность до тех пор пока её тёмному богу это не надоест. Только он сам не принадлежит ей одной, будучи не менее повязанным со всеми заочно проданными ему душами. Признаться, это злит, и от этого Адди только сильнее хочет победить, привязать к себе поражением, необходимостью, хотя вернее было бы оттолкнуть как можно дальше. (Но ждёт она его всё так же сильно.) Успешно повязав бант, Адди слезает со стула и отступает, чтобы оценить плоды своих трудов, и ахает, когда на вокруг талии обвиваются чужие (слишком знакомые, идеальные в своей выточенности из графитовых набросков) руки. — Аделин, — голос Люка похож на приходящую волну, ласкает выступы позвонков под свитером, слишком плотным на вид и слишком тонким для той силы, что заключена в облик когда-то лелеемого фантазией Адди юноши. — Люк. Она легко разворачивается в его руках, прижимается к груди, задирая голову. Ей не стоит думать о том, как правильно её руки обвиваются вокруг его шеи. Как идеально они друг другу подходят. — Я погляжу, ты вся в хлопотах? — Люк поднимает бровь. Изумрудное в его глазах переливается, бликует воображаемыми гранями, пока он оглядывает украшаемую стараниями Адди гостиную. Тут и там стоят всё ещё полные мишуры коробки. Адди вышла всего лишь за венком, а вернулась, нагруженная, как мул. Она могла что-то приносить в этот дом. Она могла что-то покупать в этот дом. Как можно остановиться, когда спустя сотни лет жажды ей, наконец, дали испить воды? Адди не станет вспоминать о Генри, о своём имени в его устах — отобранной роскоши, потому что Люк — слишком жадный бог. Потому что только его губы могут произносить её имя. Полное, ненавидимое имя, но такое любимое, когда оно звучит голосом её личного проклятья. — Рождество ведь, — Адди касается плотной ткани его пальто, расстёгивает пуговицы. Происходящее выглядит слишком идеально, как если бы они были давно женатой парой. Порой Адди думается, что тем самым, первым поцелуем они скрепили не одну клятву. Она отходит к коробкам, зарывается в них по локти, выискивая стеклянный шар, чтобы завести его ключом и тихой мелодией привнести толику волшебства. — Не хочешь помочь? Чудится, что Люк замирает, стоит ей обернуться через плечо. Адди знает, как действует на него. И нажмёт на каждую болевую позднее. Не в этот вечер. Люк не сопротивляется, когда она подходит, чтобы накинуть на его шею ярко-изумрудную мишуру подобно шарфу. — Предлагаешь нам отметить Рождество вместе, милая? — он усмехается, пока Адди тянет его вглубь комнаты, чтобы вручить ёлочные игрушки, которые томятся в бархатных коробках в ожидании своего часа. — Да. Нам и для этого нужно заключить сделку? — Адди журит его и упорхает на кухню, чтобы разлить по кружкам свежесваренный глинтвейн. Аромат вина, специй и хвои наполняет гостиную, окутывает, усиленный ароматом леса, что следует за Люком по пятам. Иногда Адди хочет уткнуться в его шею и дышать только этим запахом до смерти самой Вселенной. Но пока они вместе украшают гостиную, пьют вино, раскатывая его горьчащую сладость с кислыми нотами цитруса. Адди напевает себе под нос Синатру, по-прежнему влюблённая в гений его голоса, в каждую пропитанную теплотой строку и в до сих пор бережно ею хранимое воспоминание о первом танце и произнесённых тогда словах. «Я хочу тебя. Всегда хотел». Возможно, Люк врал ей. Возможно, врёт и сейчас. Возможно, самому себе. Адди из раза в раз позволяет себе слабости, подобные этому вечеру, ненавидит себя за них, но не может не поддаться и теперь, когда и она, и Люк оказываются рядом, намагниченные, казалось бы, самим мирозданием. Он выглядит несколько сбитым с толку её предложением и настроением. Позднее Адди выспросит у него обо всех сделках, обо всех собранных душах и о том, как эти души прожили отведённый им срок. Сейчас она сжимает в пальцах веточки омелы, жалея, что не успела повесить их раньше. — Нам стоило бы встретиться под ней, — говорит, давая себе секунду, прежде чем поднимает глаза. Люк тянется, чтобы заправить волосы ей за ухо и вытащить из них маленькую еловую веточку. Видимо, та зацепилась, пока Адди залезала под нижние ветви. — Мне и так нравится, — он отвечает непривычно тихо, задумчиво. Смакуя момент, понимает Адди. Сами секунды, прежде чем она сама улыбается. И позволяет утянуть себя в поцелуй, полный зимы и потаённого, никем неизведанного волшебства. Мельком Адди видит шахматную доску, так и не переставленную ею фигурку. Но даже если она не сделала ход, эта партия — всё равно за ней.