Во взаимной одержимости

Шампанское горчит во рту лопающимися пузырьками, и Адди на своём веку (и не одном-то) достаточно испробовала, чтобы знать наверняка: дело вовсе не в шампанском. Светлые, оттенка безе стены начинают давить, несмотря на всю обширность залы. Кислород внутри лопается подобно тем же пузырькам, как если бы всё пространство вокруг было набито людьми под завязку, лишая возможности дышать. Адди прижимает обод стеклянного бокала к губам, но следующий глоток так и не делает: в горле горечью стягивается кольцо. Она могла бы охарактеризовать эту боль, но нужного слова так и не находится, как и названия оттенка зелёного. Ведь всё, так или иначе, сводится к оттенкам зелёного. Адди не сразу удаётся вспомнить, что она так и застыла на ступенях, ухватившись за изящные, кованые перила. Кажется, что рука предаст дрожью, разожми она пальцы. — Прекрасная выставка, не так ли? — голос ночи ласкает нагие плечи, и Адди отчаянно хочет вернуться в гардероб и забрать оттуда своё пальто, чтобы укутаться в него с ног до головы. Выставка действительно прекрасна. Во Франции знают толк в искусстве, а в Соединённых Штатах — как воссоздать атмосферу не только другой страны, но и другой эпохи. За пределами этих стен вовсю разворачивается четвёртый десяток второго тысячелетия, пока в клетке времени зиждется двадцатый век. Адди могла бы наслаждаться этим подарком, как и десятками других, не оборачивайся каждый из них проклятием. Стоило бы догадаться, что всякий её выпад в сторону Люка найдёт свой ответ, равный по смертоносности и причиняемой боли. Ведь Адди Ларю так и замерла на ступенях, пока внизу, среди других гостей, похожих на мотыльков, собравшихся вокруг горящей свечи, стоит Генри Штраус. Генри. Живой Генри. Улыбающийся Генри. Постаревший на двадцать лет Генри. Адди хотела бы подобрать иное слово, например, «повзрослевший», но она достаточно долго занималась самообманом ранее, чтобы теперь отрицать горькую правду, со всей заботой предложенной её тёмным богом на блюдце. С тем же успехом он мог бы предложить ей яд. — Может, спустимся? — его руки ложатся ей на предплечья, даруя необходимое тепло. Адди не сразу понимает, что дрожит: от бури эмоций внутри и того, что в зале оказывается слишком прохладно для её открытого платья. Сшитого на заказ талантливым кутюрье лично для неё, чтобы Адди надела его, как броню; вооружилась им как острейшей сталью. Адди всегда знала и знает, как можно задеть её визави. Только о том, что он ответит столь молниеносно, она, увы, не подумала. И, по большому счёту, что ей мешает согласиться? Позволить клинку чужого поступка нанизать ей межреберьем, пронзить насквозь? Согласись Адди на это, то показала бы, что готова к испытаниям. Показала бы... она бы не смогла заговорить с Генри. Подол платья шуршит и взлетает, стоит резко повернуться. Люк поднимает брови. Одетый с ног до головы в чёрное, сверкающий изумрудами глаз, лишь сильнее подчёркнутыми ниспадающими кудрями — чистейший, первородный и желанный грех, облачённый в мечты девочки, взмолившейся отнюдь не тем силам одной далёкой ночью. — Я не хочу, — говорит Адди, выдерживая всю силу его взгляда, раскладывающего каждое её слово по полкам, препарирующего по слоям. — Отчего же? — Люк приобнимает её за талию, тянет к себе, не обеспокоенный тем, что они мешают пройти другим. Но едва ли кто-то рискнул бы заикнуться об этом: разряженные в свои лучшие наряды гости обходят их по дуге, то ли чураясь, то ли ощущая собственную хрупкость возле купола чужого могущества. — Тебе не нравится мой подарок? Адди приподнимается на носках, чтобы запечатлеть короткий поцелуй на его губах. Удовлетворение от мелькнувшего на лице Люка удивления служит слабым утешением, но всё же. Она задерживается на мгновение, чтобы вдохнуть ноты чужого запаха, прочувствовать каждую трещинку на губах. Эти детали она прорисовывала когда-то с излишней тщательностью. И всякий поцелуй с Люком, даже мимолётный, схож со вспышкой сверхновой. До сих пор. — Нравится, — Адди отстраняется, позволяя ему оглядеть себя с сытым довольством победителя. — Меня пока что устроит ничья. Он смеётся. Люди оборачиваются на этот звук, и Адди замечает, как на них смотрят. Потому что Люк хочет, чтобы их видели. Возможно, он хочет, чтобы их увидел и Генри. Возможно, он хочет пройтись по её сердцу битым стеклом за излишнее внимание к ещё одному талантливому осколку, создающим шедевры из ткани, но повязанным душой с безжалостным мраком. (Адди ловит себя на том, что выискивает повязанных сделкой, как безумный коллекционер.) — Пока что, моя Аделин? — Люк почти мурлычет, разворачиваясь. — Наша партия обещает быть долгой. Адди обхватывает подставленное предплечье. Все силы мира требуют, чтобы она обернулась. На секунду, на её долю, на один жалкий миг. Адди этого не делает. Как и сотни раз до этого, она шагает следом за своим богом во тьму. — Очень долгой, — слова срываются едва слышным шёпотом с губ. — Я уж постараюсь.