Теперь мой.

      Комната Джонатана содержала в себе минимальный набор мебели: скромная кровать, письменный стол, стул и небольшой шкаф с зеркалом на всю дверь. Картин на стенах не было, а окна всегда были плотно зашторены. Даже в тусклом освещении единственной настольной лампы было заметно, как поверхности отражают рефлексы – настолько тщательно они были протёрты спиртовыми салфетками. Джонатан прожил здесь всю свою жизнь, но запах и акустика в помещении были такими, будто это место абсолютно новое и необжитое. Любое «захламление» лишними предметами угнетало и душило Джона. Но был у него один грешок. Ему очень нравилась макулатура. Своеобразно. Приобретая очередной бесполезный журнал, поначалу Джонатан испытывал раздражение и сильнейшее желание поскорее от него избавиться. Но целенаправленно клал его в рюкзак. По пути домой все мысли концентрировались только на том, как неприятно греет спину стопка разноцветных листов, не несущая в себе пока никакой ценности. Ну же, ну же, мы почти пришли.       На пороге Джон снял запачканные ботинки и аккуратно поставил их на коврик. На следующий день они будут стоять на том же месте, но начищенные. Обувь он носил годами, а по утрам миссис Рид (его мама) сметала щёткой грязь и сосновые иглы с подошв, протирала мягкой тканью слегка потёртую кожу ботинок и наносила специальный крем для блеска и защиты от влаги. Заключительным аккордом она вынимала сырые после прогулки стельки и вставляла новые. Иногда миссис Рид могла уносить ботинки в свою комнату, где круглогодично шпарил радиатор, чтобы просушить их за ночь, пока сын спит. Но на утро ботинки всегда стояли на своём месте. Только Джонатан по ночам не спал. Особенно, когда нужно было срочно избавляться от журнала.       На самом деле, Джонатан не считал, что он страдает ОКР – это всего лишь элементарная гигиена окружения, а, соответственно, и духа. Так он считал. При этом он терпеть не мог, когда трогали его вещи. Поэтому, когда его день начинался с наполированных ботинок, перед глазами стоял шум от злости. То есть, каждый день. В какой-то момент Джон устал бороться с миссис Эллен Рид по этому поводу, но, вместо того, чтобы дать женщине испытать радость хотя бы от такого маленького ритуала, подразумевавшего заботу о сыне, молодой человек пошёл на подленькую месть. Вроде бы и безобидную, но месть. В отличие от себя Джонатан был уверен, что его мать страдает каким-то расстройством, от чего она не может успокоиться, пока всё не будет так, как она считает нужным. Так, например, когда мистер Коул Рид, муж миссис Рид, убирал фарфоровый сервиз после мойки в сушилку, через 15 минут можно было заметить, что чашки и блюдца расставлены уже в другом порядке, ведь, по мнению миссис Эллен, так посуда высохнет быстрее. Месть Джонатана своей матери заключалась в ненавязчивом перемещении предметов в интерьере дома. Немыслимым образом каждое утро полотенца в ванной комнате меняли цвет и размер; опуская руку в кухонный ящик с приборами, миссис Эллен Рид не нащупывала по привычке венчик для взбивания крема – там оказывалась шумовка, которая обычно висела на крючке возле плиты. В комоде, расположенном в спальне мистера и миссис Рид, оказывалось всё наоборот: нижнее бельё в верхнем отделении, а предметы личной гигиены в нижнем.       Так, капля за каплей, 28-летний Джонатан Рид подстраивал своей матери мелкие неприятности, которые месяцами влияли на её ментальное состояние настолько, что под конец дня она чувствовала изнеможённость, а Джон - удовлетворение.       Джонатан поблагодарил родителей за приглашение к ужину, но отказался, направившись по ступеням в свою комнату. Он расстегнул рюкзак, из которого на него выглянула яркая обложка с какой-то популярной певичкой. Оказавшись на столе инородный предмет будто бы фонил провоцирующей энергетикой. Можно было приступать. Джонатан достал из ящика стола стопку разномастных листов. Это были страницы, вырванные из книг, журналов и газет. Он с детской жадностью перелистнул несколько разворотов, не без удовольствия разглядывая свою поделку. На страницах были сопоставлены изображения, которые гармонировали друг с другом, и создавали своего рода аппликацию. Джон поспешно оглянулся через плечо, чтобы убедиться, что дверь в комнату закрыта. Сейчас он любовался на коллаж из фотографий мужского торса. Мистер Рид младший провёл по бумажным кубикам пресса кончиками пальцев. Угол обзора сузился до размеров альбомного листа так, что область вокруг размылась и исчезла вовсе. Перевернув немного мятую страницу, которая аппетитно хрустнула, взору предстали изображения ног в костюмных брюках со стрелками и блестящими чёрными туфлями. На каждый вдох Джонатана приходилось десять ударов сердца.       Ты выглядишь великолепно в любой одежде. И без неё. Каждую нашу встречу ты разный. Вспоминаю, как ты встретил меня у себя дома в летящем атласном халате, который слегка распахивался при ходьбе. А походка у тебя стремительная, ловкая. Осанка всегда безупречно прямая – чувствуется прошлое, наполненное хореографией. Для тебя это так естественно. И эта естественность сводит меня с ума. Нужно быть слепцом, чтобы не сойти с ума. Я боюсь отказов так же сильно, как боюсь неправильно понять. Поэтому я держусь и не смею воспринимать флирт, как намёк. Вино пьянит, становится сложнее. Становится невыносимо. Я хочу убежать, я в ужасе от твоей сексуальности. Слишком долго я был один. Не имею права всё разрушить, поддавшись страсти…       Джон почувствовал, как низ живота налился свинцовой тяжестью. Щёки с ухоженной щетиной зарделись. Наверняка и зрачки в синих глазах с аномально большими радужками увеличились в диаметре.       Я никогда не буду желанным. Ты достоин самого лучшего, и это не я. Не я! Не я! Я разденусь под твоим взглядом, вырежу своё сердце и подарю его тебе, съешь его. Сплющь его своими белоснежными зубами. Как стремительно чернеет твоя блестящая грудь от струй горячей крови. Какая она на вкус? Должно быть, горькая, как спирт. Теперь ты можешь говорить «никогда» ещё сотни раз – я уже не почувствую боли. Забирай всё. Потоки чёрной крови текут дальше, пропитывают твои белоснежные брюки, я вижу все твои очертания под ними. Ты словно ожившая скульптура. Рельеф мышц переливается в бархатном свечении адского пламени, которым мы окружены. Под твоими тонкими стопами уже собирается липкая лужа. Жидкость очерчивает каждый палец на ноге, встала между ними. Мужественность и грация, дьявольщина.       Пришлось отодвинуться на стуле, потому что член Джонатана уже упирался в край стола. Ему была привычна эта ситуация. Но в этот раз что-то поменялось… Зрение внезапно вернулось, отвратительное ощущение реальности обняло за плечи. Нужно спасаться, и началось самое худшее: выход из тела и наблюдение за собой со стороны. Это зрелище являлось по-настоящему жалким. Джонатан видел невзрачного мужика, склонившегося над странными снимками безымянных моделей в красивой одежде, которые он бережно вырезал из журналов и вклеивал в свою сокровенную коллекцию. Если бы Джон себя никогда не видел, он бы даже не запомнил это лицо. В нём не было ничего выдающегося. Более того, человек, которого он наблюдал, казался ему бесформенным, полупрозрачным и каким-то никаким. Горечь сковала под самым горлом. Почему ты просто не можешь быть нормальным? Зачем ты такой? Джонатан считал, что осознанность – это не вооружение, а проклятье. Он осознавал, что значит нормальность, и он ей не соответствовал. Он осознавал свою неисправимую серость, но не желал с ней смиряться. Его главной мечтой было стать абсолютно другим человеком. В прямом смысле другим: родиться в другом теле, иметь другое прошлое. Это единственный способ быть нормальным – думал он. Горечь стала подниматься выше и уже давила на глазные яблоки. Джон предсказал себе сюжет до конца дней. Именно поэтому так падок был он на приступы, эмоциональные всплески, спонтанные решения, отключку сознания. Вот и сейчас невыносимым было существование, обременённое расписанной наперёд судьбой. Он устал быть наблюдателем. Джон никогда не бывал в центре событий, никогда не был главным героем. Для этого нужно быть особенным. Как Рэй. Джонатан никогда бы не стал таким же. Прозвучавшее в мыслях имя подкрепило возбуждение, и член толкнулся в ширинку брюк с новой силой. Рука Джона потянулась за ножницами.