Это случилось в Нью-Йорке

Редкие дождевые капли тяжело ударялись о лобовое стекло, а Джен стучала пальцами по рулю. В какую-то секунду она поймала себя на том, что бессознательно пытается попасть в такт. Выходило неважно, но с музыкальным слухом у нее всегда было паршиво. Жаль только, что родители этого не понимали, и восемь лет заставляли ее ходить в музыкальную школу. Джен выдохнула и откинулась на спинку водительского сиденья. Электронные часы на приборной панели показывали семь пятнадцать утра, и Джен уцепилась за них, как если бы эти цифры были последним спасательным жилетом на тонущем корабле. Время ранее, возможно, стоит приехать позже. Например, после обеда. Мимолетом поймав собственный взгляд в зеркале заднего вида, Джен усмехнулась. Она привыкла быть честной с собой, и хорошо понимала, что ищет отмазку. Но даже если и так – что такого? Зачем делать то, что не хочется и идти в место, от которого ее воротит? «Но больше-то идти некуда», проскользнуло в голове. «Ну, почему же, некуда?», Джен открыла бардачок, достала пачку «Black & White», которую Ник забыл в ее машине два месяца назад, а сама Джен все забывала ее вернуть. Она втянула дым, закашлялась и опустила боковое стекло. «В Нью-Йорке несколько тысяч специалистов, и я могу найти хорошего по рекомендации». Она выглянула в окно и недоверчиво посмотрела на фасад из красного кирпича и высокую лестницу, ведущую к готической белокаменной арке над входом. В маслянистых сумерках золоченые буквы были едва различимы. «Церковь Святой Катарины Сиенской». В держателе на приборной панели зашипела рация. Офицер Харвуд вызывал офицера Болтона. Джен нажала кнопку «Отключить», намереваясь убрать рацию в бардачок, но когда пальцы ее коснулись корпуса, передумала и закрепила трубку на поясе форменных брюк. Здравый смысл подсказывал уехать отсюда подальше, вернуться в светлую квартиру на Статен Айленде, забраться в постель, свернуться калачиком и как следует выспаться. Она размяла плечи. Джен всегда глядела опасности в лицо, несколько раз была в паре шагов от смерти, принимала решения – иногда молниеносно, если этого требовали обстоятельства, и с такой же готовностью несла за них ответственность. Как, например, в первый год службы, когда в азарте погони она выскочила перед поездом на углу Западной Седьмой Улицы и кувырком пролетела по рельсам в метре от летящего на нее состава. Разбила голову, вывихнула лодыжку, но успела схватить торговца дурью прежде, чем он завел мотоцикл. В тот день старший сержант устроил ей выволочку, а через неделю вручил благодарственное письмо. В течение следующих четырех лет Джен научилась отделять оправданный риск от глупой бравады, слушать внутреннее чутье и за секунды принимать верное решение. Она высунула руку из окна и стряхнула пепел на асфальт. Возможно, Ник и сержант Донован правы: ей нужно сменить обстановку, уехать дней на пять-шесть и вернуться в строй с новыми силами. Возможно, она так и сделает. Но сначала ей необходимо поговорить. — Ты же знаешь, Джен: ты можешь рассказать мне все. Ник сидел за столом, спиной к окну, а она в это время расположилась на кушетке за ширмой. Ширма, к слову, стояла в кабинете исключительно для красоты, но Джен перекатила ее и отгородила себя от Ника. — Я не знаю, что говорить. — Сложив руки на животе, она смотрела в белый потолок. — Потому, что ты не веришь штатным психологам, или потому, что я твой бывший? Джен не видела его лица, но по голосу поняла, что Ник улыбнулся. Несмотря на отвратительное состояние, она невольно улыбнулась в ответ. — Всего понемногу. А еще я терпеть не могу, когда меня заставляют. Ты же в курсе, что это Донован отправил меня сюда. За окном расцветал полдень, но огромное окно за спиной Ника было закрыто плотной шторой, и в кабинете царил мягкий сумрак. Интересно, чего он этим добивался? Надеялся, что интимный полусвет побудит ее к откровенности? Они так и не поговорили. Через десять минут Джен поднялась с кушетки, размяла плечи и, уходя, обещала Нику зайти на неделе. По улыбке и сощуренным глазам она поняла, что он ей не поверил. Джен затушила сигарету и снова посмотрела на церковь. Вспомнила мягкий взгляд голубых глаз, трехдневную щетину, зачесанные назад каштановые волосы и серый свитер из Macy’s, который она подарила ему на Рождество. Ник был таким уютным, домашним, поэтому если уж и говорить с кем-то, то только с ним. Но вместо этого она за каким-то чертом сидит в служебной машине не окраине Бруклина. — Если не хочешь говорить со мной, поговори с кем-нибудь другим, — сказал Ник, когда ее рука уже лежала на дверной ручке. — Но только не держи это в себе. В тот момент ей очень хотелось обернуться, сказать ему что-то приятное или хотя бы улыбнуться, но Джен лишь задержалась на несколько секунд и, не оглядываясь, вышла из кабинета. Она опять посмотрела на церковь. Улыбка проступила как-то сама собой – вряд ли Ник имел в виду что-то даже приблизительно похожее, когда советовал ей с кем-то поговорить. Сам он был верующим: по воскресеньям исправно посещал методистскую церковь, в то время как Джен держалась подальше от всего, что так или иначе связано с религией. Это, однако, никак не сказалось на годе их отношений: раз в неделю Джен ходила в церковь вместе с ним, а Ник терпел и время от времени даже смеялся над ее богохульными шуточками. — Ты имеешь полное право ненавидеть религию, — сказал он, когда Джен поделилась с ним детскими воспоминаниями о христианском лагере, куда каждое лето отправляла ее родители, — но если в детстве тебе не везло со священниками, это не значит, что все они гады. — Мне не повезло с родителями, — фыркнула тогда Джен, хотя и она и Ник, знали, что это неправда. Она любила их, но не взглядов не разделяла.— Зато повезло с тобой. Спустя четырнадцать месяцев после расставания она считала Ника подарком судьбы. Но даже с ним не могла обсудить то, что три дня назад выбило ее из седла. — Представляю, Ник, что ты скажешь, когда узнаешь, где я была, — пробормотала она, выходя из машины. Ветер мгновенно растрепал недавно постриженные волосы – двумя неделями ранее Джен повалила на пол торговца оружием, но он утянул ее за собой, и она упала в разлитую краску. Напарник вбежал через минуту и, увидев Джен в красной луже, решил, что ей проломили голову. Как выяснилось через час, лоб она все же разбила, но дело ограничилось лишь парой швов, а вот перепачканные в эмульсионной краске волосы спасти не удалось. Джен хоть и отмыла их скипидаром, но после такой химатаки ее белокурая шевелюра превратилась в подобие жеваной мочалки. Она до сих пор корила себя за то, что в тот день собрала их в конский хвост, а не в обычный высокий пучок. Что, кстати тоже было нарушением протокола. — Ты еще легко отделалась, — фыркнул Донован, когда на следующий день она появилась в участке с короткой стрижкой. — Хвост можно намотать на руку, а потом… — он подошел к Джен и, наигранно оскалившись, провел ладонью по ее шее, — хорошо заточенный нож рассекает горло до кости. В тот раз она даже не стала спорить с начальником. Донован прав – ей крупно повезло, но волосы все равно было жаль. Джен щелкнула сигнализацией и, огибая лужи, направилась к высокому крыльцу. Несмотря на атеизм она решила, что лучше все же выговориться рандомному священнику, чем психологу: за свою жизнь Джен несколько раз имела дело с последними, но эти беседы сводились либо к молчаливому выслушиванию, либо совершенно бесполезным советам. Сейчас же в ней кипела злость, приправленная смутными угрызениями совести, хоть Джен и не считала себя виноватой. Пастор наверняка станет пичкать ее нравоучениями, Джен начнет возражать, и небольшая словесная баталия поможет ей встряхнуться. Проснувшись утром, она не собиралась ни в какую церковь: наспех приняв душ, села в машину и поехала на Бруклин-Хайтс. Планировала взять в русском кафе облепиховый чай и блины на вынос, а затем устроиться с ними на одной из скамеек. Но дорога была перекрыта, и пришлось добираться в объезд. Так Джен оказалась в сонном квартале: слева царапал взгляд унылый сквер с голыми деревьями, а по другую сторону дремала в тумане католическая церковь. И Джен зачем-то остановилась. Вокруг не было ни души – только мокрая кошка сидела на каменных перилах и с интересом поглядывала на Джен. «Раз уж я здесь, глупо уходить», подумала она и потянула облупившуюся металлическую ручку. Стоило перешагнуть порог, как её окутал запах ладана, воска и ещё чего-то теплого. Джен поморщилась. Запах сам по себе был приятным, но вытянул из прошлого воспоминания, о том, как родители таскали ее на мессы, иной раз длившиеся по три часа – настоятель их церкви очень любил поговорить. Неприятностей добавляло то, что в во время служб Джен, как назло, приспичивало в туалет, но приходилось терпеть. Она стояла под аркой, рассматривала убранство и заодно пыталась сообразить, куда следует направиться. Последний раз ходила в церковь семь месяцев назад: у Ника умерла мать, и Джен пошла на церемонию вместе с ним. Посетителей в такой ранний час ещё не было, и только у алтаря хлопотал смуглый мальчишка в белой ризе, поправляя украшение из белых лилий. Туда-то Джен и направилась. Услышав шаги, парень обернулся. — Могу я вам чем-нибудь помочь, мисс? — он добродушно улыбнулся. Её полицейская форма, похоже, ничуть его не смутила. — Да, — не слишком уверенно ответила Джен. — Я хочу исповедаться. И эти слова ничуть его ни удивили. Парень так же спокойно улыбнулся и повёл её за собой вглубь церкви. Открыл перед ней дверь крохотной кабинки, где помещалась лишь одна такая же крохотная скамейка и попросил присесть. — Сейчас позову отца Уильяма , — сказал он и ушёл. Клаустрофобией Джен не страдала, но все равно почувствовала себя неуютно в крошечной кабинке. Даже дышать стало трудновато. Она отругала себя за слабость, но всё же расстегнула пуговицу на воротнике униформы. Не прошло и пары минут, как по ту сторону кабинки, что находилась за деревянной решёткой, послышался звук открываемой двери, а затем мелькнула чья-то тень. Джен сглотнула. — Доброе утро, — произнёс приятный баритон. — Доброе утро, — ответила Джен и по наитию попыталась разглядеть обладателя столь приятного голоса. Она и не думала, что у священников могут быть такие голоса. А затем воцарилось молчание. Джен ждала, что отец Уильям первым начнёт разговор, но ничего не происходило. Ну а чего она хотела? В конце концов, это не ему, а ей хотелось с кем-то поговорить. Отец Уильям, возможно, вообще не хотел ни с кем говорить в этот час. Разве священники не такие же люди? — Мне нужно исповедаться, мист… святой отец, — машинально поправилась Джен. Она не видела его лица, но заметила, что он повернулся. — Нужно или вы этого хотите? Его вопрос поставил Джен в тупик. Зачем вообще задавать такие вопросы? Она не за этим сюда пришла. А еще ей вдруг стало интересно – сколько ему лет? Судя по голосу, не больше сорока. — Хочу, — ответила она, хотя в душе не была в этом уверена. «Хорошо, что я не религиозна», подумала Джен, «иначе переживала бы, из-за того, что совершила грех и солгала в стенах церкви». — А это важно? — не удержалась она. Джен спросила это резче, чем собиралась. — Нельзя силой заставить человека раскаяться в содеянном, — её дерзкий вопрос ничуть не обидел и не смутил отца Уильяма. Джен едва удержала себя от того, чтобы поинтересоваться у него, чем, тогда, собственно, занималась на протяжении нескольких столетий Святая Инквизиция. — Я не раскаиваюсь, — честно призналась она, — но мне плохо. Сейчас он, наверняка, спросит, что же такого она совершила. Джен сделала глубокий вдох — обычно это помогало ей набраться решимости в ответственный момент. Но отец Уильям вновь повёл себя не так, как она ожидала. — Вы ведь не верующая, — это было скорее утверждение, нежели вопрос. — Ну, не верующая, — легко согласилась она, и подумала, что сейчас он поинтересуется, что в таком случае она делает здесь, в церкви. — И штатным психологам, стало быть, не верите? — Джен не видела его лица, но готова была поклясться, что невидимый собеседник улыбнулся. — По форме догадались, что я из полиции? — она усмехнулась. — Я едва вижу ваше лицо, а уж одежду мне и подавно не разглядеть. И я не знал, что вы полицейский. — Тогда как насчёт психолога угадали? — Ваш голос выдает в вас человека, привыкшего раздавать указания, — спокойно объяснял священник, — отсюда можно предположить, что вы трудитесь в крупной организации, а в таких местах всегда есть штатные психологи. Она даже не пыталась скрыть удивление: — Да вы прямо Шерлок Холмс, святой отец. — Мне нравятся рассказы Конан-Дойля, — признался отец Уильям. — Занятные у него истории, не находите? Теперь Джен еще больше захотелось узнать его возраст. А еще увидеть лицо. Она сощурилась и придвинулась ближе к решётке, но полумрак кабинки надежно скрывал отца Уильяма. Джен разглядела только профиль: высокий лоб, прямой нос и, кажется, светлые волосы. — В нашем отделе таких "занятных историй" сколько хочешь,— Джен, наконец, почувствовала, что липкий комок в груди постепенно растворяется. — Но у Конан-Дойля вы не найдёте описания расчлёненных трупов и мертвых младенцев в мусорных баках. А мы сталкиваемся с этим каждый день. — Вы не любите свою работу? — спокойно поинтересовался отец Уильям и, как показалось Джен, даже зевнул. — Люблю, — ответила она без тени сомнения, — и верю, что мы делаем мир чуточку лучше. А обратная сторона есть у всякой работы. Даже у вашей. — Не смею спорить мисс, — покорно согласился он. — И вы тоже считаете, что делаете мир лучше? – спросила Джен. — Я более, чем скромно оцениваю свою роль в этом мире, — голос отца Уильяма оставался таким же спокойно-отстранённым. И всё-таки, я, наверное, здорово его достала, подумалось Джен. Ему наверняка хотелось, чтобы она поскорее выговорилась, тогда он ответил бы ей давно заученными фразами и отпустил с миром, или как там говорят в конце исповеди? Джен посмотрела на часы. Сержант Донован дал ей отпуск, и, по сути, торопиться ей было некуда. Разве что пустой желудок сводило от голода. — Вы так ни разу и не заговорили о Боге, — Джен только сейчас поняла, что весь их предыдущий диалог не имел никакого отношения к религии. — А вы пришли поговорить о Боге? — спросил отец Уильям, хотя, и без того наверняка знал ответ. — Я убила человека, — выпалила Джен, и её успокоившееся сердце снова бешено заколотилось о рёбра. На несколько мгновений воцарилась тишина. — И вы раскаиваетесь? – наконец спросил отец Уильям. — Нет, — честно ответила Джен. — Но я впервые отняла чью-то жизнь. Он убил, кассира, когда пытался ограбить ломбард в Гарлеме. И мог убить беременную женщину. Но не успел. Перед глазами вновь явилась картина трехдневной давности. Мертвый парнишка-кассир на полу. Тощий поляк с нервно подергивающимся лицом держит пистолет у виска чернокожей женщины. — Никому не двигаться, не то пристрелю эту сучку! — взвизгивает он на ломаном английском. Голос у него срывается, руки дрожат, и Джен понимает, что в любой момент он может нажать спусковой крючок. Двухчасовые переговоры не дали результата, но стоили жизни кассиру. — Опустите оружие, сэр, — просит она. За ее спиной подкрепление из восьми человек. Все вооружены. — Я. Сказал. Не двигаться! — голос поляка срывается на крик. Будто в замедленной съемке Джен видит, как его палец давит на спусковой крючок. Но ее собственная реакция оказывается быстрее. Гремит выстрел. Заложница падает на колени, прямо в кучу разбитого стекла; поляк откидывается назад. В первую секунду она даже не понимает, в кого именно попала, но тут женщина отползает в сторону, и Джен видит преступника. Там, где был его левый глаз теперь алое месиво. — Значит, вы спасли как минимум две жизни, — заметил священник. — Вы не осуждаете меня? — удивилась она. Джен почему-то была уверена, что он начнёт читать ей длинную лекцию о грехе, раскаянии и тому подобном. — Я не судья, — ответил отец Уильям. — Но ведь убийство – это грех, не так ли? — нахмурилась Джен, мысленно ругая себя за дрожащий голос. — И вас это беспокоит? В начале нашего разговора вы сказали, что не верите в Бога, — напомнил он. — А вы? — ляпнула она, предвкушая, как отец Уильям сейчас начнёт говорить о том, как божественный свет привёл его в лоно Церкви, и как Господь направляет его своей милостивой рукой. — Мы с ним неплохо ладим, — в голосе отца Уильяма слышалась улыбка, — а возвращаясь к теме нашей беседы, и, сделав кое-какие выводы о вашей натуре, смею предположить, что вы действовали так, как в данном случае было единственно правильно. — То есть, вы хотите сказать, что одобряете убийство? – недоверчиво спросила Джен. — Ну, что вы, мисс! Конечно, нет. Но для начала вам следует решить самой, что это было: грех или нет? Ведь если вы не считаете себя неправой, какой толк будет от вашего раскаяния? Я не Бог, а всего лишь человек в церковном одеянии, такой же служащий, как и вы. Моя работа помогать и направлять, но никак не судить. — Вы знаете, мне уже чуточку легче, — сказала Джен и в общем-то не слукавила. — Во всяком случае, я отвлеклась. — Я рад, что смог помочь вам, — возможно, ей только показалось, но отец Уильям улыбнулся. — Спасибо, — поблагодарила Джен. — До свидания, мисс. Она поднялась со скамейки и уже потянулась к ручке двери, но в последний момент обернулась. — Так, значит, так принято заканчивать исповедь? — Джен не сдержала усмешки. — А как же «ступайте с Богом» и все в таком духе? По ту сторону раздался тихий смешок. — Вы же сами сказали, что не верите в него, — мягко напомнил он. Джен передумала уходить. Разговор становился увлекательным, к тому же ей было любопытно выяснить лимит терпения отца Уильяма. Интересно, на сколько его хватит? — Когда-то верила, — призналась она, опускаясь обратно на скамью. — И что же случилось? — в голосе отца Уильяма звучало искреннее любопытство. Очевидно, ему тоже нравилось разгадывать чужие души. — Мы с Ним не сошлись во взглядах. — И в чем же именно? Он не ужаснулся, не стал обвинять ее в богохульстве и вообще вел себя совсем не так, как священник. Как если бы они сидели в баре, коротая время за бутылкой виски и рассуждая об устройстве мира. Джен вздохнула. Прошло уже семь лет, но она так и не смирилась с этим. Вернее – не отпустила обиду на Бога. — Я считала, что мой сын должен жить, а Он рассудил иначе, — сказала она после нескольких секунд молчания. Отец Уильям вздохнул. — Мои соболезнования. О, сколько раз она слышала эту фразу! Самое бессмысленное, что можно сказать, но если подумать, то больше и нечего. Любые слова, даже самые искренние, теряют силу перед лицом жестокой действительности. — Сколько ему было? — Шесть месяцев. — Джен прикусила губу. — Врожденный порок сердца. — Она покачала головой. — Диагноз поставили вскоре после родов, так что свою короткую жизнь он провел в больнице. Ей тогда было двадцать три. Она только что закончила колледж, а меньше, чем через месяц после получения диплома узнала, что беременна. Кевин, ее парень, был из хорошей семьи, и был на седьмом небе от счастья, когда Джен сообщила ему новость. Они собирались пожениться, вот только в планы самой Джен ребенок не входил в течение ближайших лет пяти-шести. Перед тем, как рассказать Кевину, она минут двадцать простояла в ванной, глядя то на собственное отражение в зеркале над раковиной, то на угрожающе яркие линии поперек тонкой полоски бумаги. Как же так? Она всегда щепетильно относилась к вопросу предохранения. Джен сглотнула, умылась, перевела дух и, наконец вспомнила – один раз. Один единственный чертов раз, когда она забыла выпить таблетку. Они с Кевином провели выходные в арендованном домике в лесах Аппалачей, и она кажется… Да, так и есть. Джен вздохнула. Можно было, конечно, не ставить Кевина в известность и самой разобраться с проблемой, но она привыкла быть честной. Кевин был против ее решения сделать аборт, и они серьезно поругались в тот день, но в итоге он уступил. Через три дня Джен приехала в клинику, но в последний момент, когда врач уже почти воткнул иглу ей в вену, сказала: «Нет!», слезла с кушетки и вышла из кабинета. Ее тогда словно током ударило. Внутри нее маленькая жизнь. Это не имело отношения к угрызениям совести и религиозным убеждениям: Джен просто вдруг поняла, что не отдаст часть себя. Крошечное чудо, которым наградила ее Вселенная. Возвращаясь домой, промокшая под дождем, она улыбалась, захваченная безусловной любовью. И эта любовь не имела ничего общего с тем, что Джен когда-либо испытывала прежде. Свадьба была очень быстрой и скромной: ни роскошного платья, ни гостей, ни увитой цветами арки и красивой речи священника. Они просто пришли в администрацию и поставили подписи в свидетельстве о браке. Затем, взяв кредит, купили небольшой дом в пригороде: до самых родов Джен с упоением занималась обустройством детской – ей, как и любой матери, хотелось, чтобы у ребенка было все самое лучшее. Дэнни появился на свет в конце июня: роды прошли легко, и Джен еще пошутила, что зря выбросила деньги на курсы для рожениц, потому что ни медитация, ни специальные техники дыхания ей не понадобились. Но самое главное – теперь у нее был ребенок. До момента, когда акушерка положила ей на грудь крошечное розовое тельце, она и не представляла, что можно любить кого-то так сильно. Ей никогда не хотелось детей, но прижимая к себе Дэнни, глядя в его блестящие голубые глазки, Джен поняла, для чего сама появилась на свет. Счастье, впрочем, длилось недолго: через две недели после выписки врачи оглушили ее безжалостной новостью. Порок сердца. Кевин перевез их с Дэнни в родительский дом, и следующие шесть месяцев Джен не вылезала из больниц. Дэнни почти все время находился под капельницами, его крошечные ручки посинели от бесконечных уколов, и в конце концов ему перестали делать инъекции. Он почти не плакал – все ресурсы маленького организма уходили на заведомо проигранную битву за жизнь, и ни на что другое не оставалось сил. Джен тоже не плакала. Днями и ночами, шатаясь от недосыпания ходила по врачам, рассылала письма в клиники по всей стране и везде получала отказ. Слишком тяжелый случай, слишком большие риски. От бессилия хотелось рвать на себе волосы, но она не сдавалась: ее Дэнни не умрет. Когда врач в первый раз озвучил диагноз, то сказал, что ее сын не проживет и месяца, но прошло уже пять, а Дэнни так и не сдался. Он справится, он сильный, говорила себе Джен. Но Дэнни не справился. В канун Рождества его маленькое сердечко, устав цепляться за то, что и жизнью-то не назовешь, остановилось навсегда. Все то время, пока он был жив, она ходила в церковь: молилась, ставила свечи и причащалась. Но чуда не произошло. Через пять месяцев после похорон Джен подала на развод. — Вы очень сильная женщина, если смогли пережить это и не потерять себя, — тихо сказал отец Уильям. — Да, — Джен кивнула. — Я сильная. И выбралась без поддержки вымышленного друга на небесах. — Главное, что вы выбрались. Джен ненадолго задумалась. — Вы кажитесь здравомыслящим человеком, — сказала она. — Читали хоть раз статистику по преступлениям? — Нет, — честно признался отец Уильям, — но хорошо представляю ее масштабы. — Каждый час в мире совершается около двухсот тысяч преступлений. Прямо сейчас, пока мы с вами говорим, кого-то грабят, убивают, насилуют. Думаете, будь там наверху добрый и вселюбящий Отец, стал бы он терпеть такое? — Джен покачала головой. — Поэтому в Бога я не верю. Потому что его нет. — Она сказала это громче, чем собиралась. Отец Уильям немного помолчал. — Хотите, расскажу старый анекдот? — неожиданно спросил он. Происходящее меньше всего напоминало исповедь. — Ну, давайте. Отец Уильям закашлялся и начал. — 1937-ой год. Советский Союз. Урок атеизма. Учительница говорит детям: «Так, ребята, а теперь дружно повторяем за мной: «Бога нет!». И все ученики хором кричат; только один еврейский мальчик молчит. Тогда учительница спрашивает его: «Исмаил, почему же ты молчишь?» И мальчик отвечает: «Но, подумайте, мисс: если там никого нет, то какой смысл так орать? А если есть, то зачем портить отношения?» Джен едва не присвистнула. Святой отец рассказывает анекдоты. Да еще какие! Любопытство, что поначалу было едва уловимым, превратилось в настоящий азарт — ей хотелось посмотреть в лицо этому странному священнику. — Это вас в семинарии таким анекдотам научили? — не удержалась она. — Нет, — ответил он. — Один прихожанин рассказал. Это же Бруклин, здесь много эмигрантов из России. Их беседа, несомненно, выходила захватывающей, но Джен не хотелось отнимать его время. Думается, у святого отца и без нее хватает забот. — Я, пожалуй, пойду, — она встала со скамейки и открыла дверь с твердым намерением уйти. — Спасибо, что выслушали. И всего вам доброго. Прощайте. По ту сторону скрипнули доски и шаркнули по каменному полу ботинки. — До свидания, мисс. И назовите пожалуйста ваше имя. — Чтобы вы могли помолиться за мою грешную душу? — Джен усмехнулась. — Чтобы я знал, с кем говорил. Она повернула дверную ручку и уже на пороге обернулась. — Джен. Меня зовут Джен Бернетт.