Его-Её вишнёвый сад

Однажды ты сказал, что любишь мой почерк,

И я с неверием тогда для тебя написала твоё же имя.

А теперь, посмотри, ты в каждой строчке моего текста —

Ты герой, ты метафора, ты каждая буква и точка,

А я автор — та девочка, что…

***

19 сентября 1998

      Щелчок. Короткий звук, возвращающий к жизни. Импульс. Маленький сигнал, запускающий особые реакции. Гермиона любила магию, в своё время она быстро к ней приноровилась, используя свои способности в любых обстоятельствах: от применения Агуаменти во время жажды до использования более сложных заклинаний, которые в определённых ситуациях могли спасти жизнь. Это было немного странно, потому что Гермиона нередко замечала в Хогвартсе, как некоторые маглорождённые волшебники порой забывали о наличии у них волшебной палочки и решали бытовые проблемы магловским способом. Например, шли в другой конец гостиной башни Гриффиндора, чтобы взять книгу, когда можно применить несложное Акцио, или брали свечу для освещения комнаты на пару минут, когда можно использовать Люмос. Грейнджер всегда это удивляло, потому что ей нравилось облегчать себе жизнь магией, она даже позволяла себе иногда, разговаривая с Гарри и Роном, призывать к себе пергамент или что-нибудь ещё, как только замечала, что кто-то, тяжело пыхтя, поднимался с кресла, чтобы взять что-то на другом конце комнаты. Она признавала, что это глупо и, может, чуточку высокомерно, но чаще всего это происходило неосознанно, особенно после того, как она выучила несколько полезных для домашних дел заклинаний у Молли.       Так было. Раньше. Сейчас Гермиона часто прибегала к помощи маггловских способов решения проблем: захотелось попить — пожалуйста, воспользуйся графином с водой; книга лежит в другой комнате — это всего лишь пара метров; зажечь свечу, помыть посуду руками, открыть дверь ключом — это привычные вещи всем маглам, но чуждые волшебникам, к которым Грейнджер стала часто прибегать. Она сама не заметила, как в какой-то момент стала использовать волшебную палочку всё реже, особенно в те моменты, когда была одна или находилась дома.       Замочный механизм характерно щёлкнул, когда ключ был повёрнут три раза вправо. Гермиона положила ладонь на дверную ручку, крепко сжимая холодный металл. Сейчас, когда ручка опустится вниз, а дверь поддастся лёгкому рывку, Гермиона окажется дома в тишине, о которой она мечтала с начала осени, с тех самых пор, как попала на шумный вокзал Кингс-Кросс первого сентября. Суетящиеся первогодки, открывающие рот от восторга на каждую мелочь — и кто бы поверил, что когда-то в, кажется, очень далёком прошлом, она была такой же — всё время оказывались где-то рядом, сбивали с ног, лепетали свои извинения, а потом смотрели огромными глазами ей в спину, пока стена ненужного ей поворота не скроет её в своей тени. С детьми постарше всё было и проще и сложнее одновременно, обычно они замолкали, стоило ей только появиться в поле чужой видимости, и причина крылась совсем не в значке главного префекта школы. Их глаза сияли ярче отполированного алмаза при виде Гермионы, отчего ей всё время хотелось сжаться до размеров пылинки, отсвечивающей в лучах сентябрьского солнца, но теперь она лучше понимала Гарри, который испытывал всё это на протяжении всех лет обучения, и нельзя сказать, когда лучшему другу приходилось сложнее. Со студентами седьмого курса, где смешались бывшие шестикурсники с вернувшимися на повторный седьмой курс ребятами, было проще всего, они, как и сама Гермиона, обычно ходили небольшими группами, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, и скрывались в тени книжных полок библиотеки, углах гостиных своего факультета или же где угодно, где не было любопытных глаз.       Шум окружал постоянно, и студенты не были главными его виновниками. Чаще всего он был в голове: крики раненных и перепуганных волшебников, свистящие лучи заклятий, злорадный смех Пожирателей, содрогающийся грохот от разрушившихся стен, треск Адского пламени на забытых вещах. Этот шум был особенным, потому что от него нельзя было скрыться в тени замка или за шторами своей кровати с наложенным на них заглушающим заклинанием. Иногда Гермионе казалось, что это её личное проклятие, пока Джинни не призналась, что не может спокойно ходить по окрестностям замка, потому что каждый раз собирается увернуться от летящего в её голову заклятия. Они тогда впервые не дошли до хижины Хагрида, свернув на полпути в сторону Чёрного озера. Нарушили новую традицию. Ни одна из них не знала, зачем они ежедневно приходят к Хагриду вечерами на чай, но они делали это не задумываясь.       Входная дверь её квартиры слишком легко поддалась, впуская Гермиону внутрь. Она купила себе жильё на баснословные выплаты, которые они с друзьями получили вместе с Орденом Мерлина, официальным статусом героев и всеобщим признанием. Грейнджер максимально долго старалась отказаться хотя бы от части «премии», потому что она считала это бессмысленными тратами — эти деньги были бы более разумно потрачены, если бы были направлены на восстановление магической Британии и помощь пострадавшим семьям волшебников, но Гермиону никто не послушал, и ей чуть ли не силой впихнули выписку из банка «Гринготтс», где говорилось, что теперь она обладательница собственного хранилища и круглой суммы галеонов в нём. И первым делом Грейнджер обменяла часть волшебных монет на маггловские деньги, которыми расплатилась за своё личное жильё в жилом комплексе маггловской части города.       Она застыла, когда уже почти вошла в квартиру, заметив боковым зрением мелькнувший ворох светлых волос. Гермиона обернулась слишком резко, отчего несколько влажных прядей её волос прилипли к щеке. Холодные капли стекли по нежной коже к шее, теряясь под воротником пальто. От неприятных ощущений частиц дождя под одеждой, которую, в отличие от волос, Грейнджер успела высушить по пути к своей квартире, плечи непроизвольно дёрнулись, а по позвоночнику ледяной крошкой прокатилась волна мурашек. Напротив замерла причина её внезапного торможения, которая обладала светлыми — почти платиновыми — волосами и яркими серыми глазами. Молодой человек, замерший от резкого движения Гермионы, приветливо улыбнулся.       — Привет! — он всё-таки сошёл со ступенек на лестничную площадку, продолжая всё так же улыбаться. — Ты наша новая соседка?       Гермиона не могла отвести взгляда от мягких черт лица, пытаясь — практически заставляя себя — понять. Это не он. Под рёбрами что-то продолжало неумолимо болеть, вытягивая из обладательницы все силы. Ей не удавалось сделать и вдоха. За спиной её спонтанного собеседника раздались лёгкие шаги, по звуку которых можно было подумать, что их обладатель идёт вприпрыжку. Звонкое «Дэни» вывело Гермиону из транса, она натянула на лицо судорожную улыбку и попыталась придать взгляду ясности. Хотя она всё ещё продолжала искать на чужом лице те самые черты.       — Привет, да, — она кивнула взад себя, где предположительно должна была находиться дверь в её жилище. — Я купила здесь квартиру совсем недавно.       — О, ты знакомишься с нашими соседями? — из-за спины предполагаемого Дэни буквально выплыла обладательница звонкого голоса, который Гермиона слышала минутой ранее. — Привет! Я Кэти, мы заселились сюда пару месяцев назад! — рыжеволосая Кэти быстро подошла к Грейнджер и протянула руку в приветственном жесте. — Ох, неужели на улице всё-таки начался дождь? — она обернулась. — Дэни, дорогой, ты не вернёшься домой за зонтом? Я совсем о нём не подумала.       Молодой человек ещё раз улыбнулся Гермионе, а потом удалился вверх по лестнице, напевая себе что-то под нос. Стоящая напротив соседка напоминала Грейнджер её, пожалуй, единственную подругу. Джинни была такой же: яркой, порой чересчур беззаботной, ни на минуту несмолкающей. Наверное, она легко бы подружилась с Кэти.       — Кэти, ты извини, — Гермиона неуверенно приподняла уголки губ резким жестом, отчего улыбка больше походила на нервный тик, — но я пойду, холодно.       — Конечно-конечно, до встречи! — соседка широко улыбнулась и посмотрела наверх, прислушиваясь к звукам.       Грейнджер проследила за её взглядом, надеясь ещё раз встретиться глазами с обладателем светлых волос, который заставлял что-то внутри неё переворачиваться, Гермиона надеялась в следующий раз увидеть на месте Дэни не его.       Дверь за Гермионой закрылась с характерным щелчком, и как только из-за неё донёсся звонкий голос соседки, Грейнджер наложила на дверь заглушающее заклинание, после чего привалилась к ней затылком, закрыв глаза. Она не сразу поняла, что так и не представилась своим новым соседям.       Она сделала глубокий вдох, окунаясь в атмосферу дома через запахи. Запахи всегда были чем-то особенным, потому что именно они пробуждают воспоминания, и как жаль, что именно запахи забываются первыми. Её дом пах почти так же, как в день, когда Гермиона оставляла его, уезжая первого сентября в Хогвартс: пылью, которую она, кажется, не протирала с самого заезда, новыми и старыми книгами, которые она занесла сюда в первую очередь, пока Живоглот обнюхивал пустое пространство, её любимыми духами с бергамотом, флакон которых она разбила во время сборов в школу, после чего концентрированный запах никак не выветривался ещё неделю, оставаясь слишком насыщенным, просыпанным кошачьим кормом, ей совсем не хотелось его убирать, потому что Гермиона тогда уже сильно опаздывала, дом пах тем, чем пахнуть не должен был никогда — лёгким цветочным и совсем ненавязчивым запахом, как обычно пахнут гортензии.       Запах ночи, вишнёвого дерева, влажной травы, сандала и мускуса с нотой ванили и покалывания на языке от лимонных леденцов.       Грейнджер резко открыла глаза, впиваясь взглядом в пространство своей квартиры, которое полностью было заставлено гортензиями. Соцветия пестрили разными оттенками, а она задыхалась, открывая рот, словно выброшенная на берег рыба. Ей катастрофически не хватало воздуха. И впервые шум в голове стих, оставаясь приглушённым, будто она оказалась под толщей воды. Отрезанной от мира. Гермиона оказалась запертой в собственной квартире, каждое свободное место которой было занято цветами. Её нелюбимыми цветами.       Отличный день рождения.       От сдерживаемого дыхания начинало жечь лёгкие, а Гермиона боялась сделать вдох, словно цветы источали не тонкий аромат свежести застывшей на лепестках, а пары серной кислоты. Нахождение в собственной квартире чувствовалось, как пребывание на Венере. Один вдох и внутренности обожжёт. Маленький глоток воздуха будет равен капле кислоты на языке, хоть это и самое странное сравнение из всех возможных. Просто испепелившиеся внутренности от химического вещества ярче всего описывали чувства Гермионы: ей было больно.       Гермиона вцепилась в воротник своего пальто похолодевшими пальцами, конечно же, они были такими исключительно от уличного холода и дождя, и медленно расстегнула крупные пуговицы. У неё было два желания одновременно: запустить в цветы Инсендио, чтобы превратить их в пепел и больше никогда не видеть, и заморозить их, чтобы навсегда сохранить. Грейнджер небрежно стянула с ног промокшие ботинки и, больше не задерживаясь у дверей, прошла внутрь квартиры, останавливаясь в гостиной.       Бежевые и серые цвета создавали уют и одновременно с этим обезличивали комнату, это ощущалось так же, как если зимним вечером пить холодное какао. Атмосферно, но совершенно бесполезно и невкусно. Однако тёмно-синие шторы были заклинанием, подогревающим напиток и возвращающим ему необходимую температуру. Маленькие голубые подушки были воздушными зефирками, тающими от контакта с горячей жидкостью и образующими тянущуюся шапку. А книжная полка, которая разделяла гостиную и кухню, была посыпанной сверху корицей. Идеально. Именно так можно было бы описать всю фальшивость этой квартиры — Гермиона была здесь в каждом сантиметре и не существовала совсем. В какую-то секунду она могла бы подумать, что её жизнь стала строиться из сплошных противоречий.       Могла, если бы только захотела.       Грейнджер кинула стянутое не так давно с плеч пальто на диван, абсолютно не заботясь о том, что могла испортить мебель так и не высохшими каплями дождя. Диван всего лишь диван и ничего больше, он не имел никаких значений, как и стеклянный журнальный столик, стоящий неподалёку. Он был полностью завален книгами и пергаментами, которые хранили хоть чуть-чуть информации о заклинаниях, связанных с памятью. Столик будто бы хрустел от тяжести и был готов раскрошиться в стеклянную пыль, припорошив собой пепельно-серый коврик под ним. Всё это словно было из какой-то другой жизни.       Возможно из более удачной, чем эта.       Она грустно усмехнулась, заметив, как волшебная палочка выскользнула из кармана, приземляясь где-то на полу, но Гермиона даже не потрудилась её поднять. Она просто развернулась на пятках в сторону кухни, представляя, как сейчас заварит себе горячий чай. Грейнджер намеренно игнорировала все букеты, что заполняли собой чуть ли не каждый свободный сантиметр, она старалась их даже не касаться. Это тоже было странно, потому что именно она являлась причиной того, что её дом сейчас напоминал оранжерею. Во всех смыслах.       Поставить чайник на плиту было простым делом, и Гермиона даже не обратила внимания на то, что не использовала магию, она сделала это привычным магловским способом, который практиковала ещё до поступления в Хогвартс. Пока чайник издавал странные шипящие звуки, возникающие от контакта застывшей на стенках посуды воды и исходящего от плиты огня, Грейнджер подошла к книжной полке, цепляясь взглядом за буквы на корешках книг, пытаясь найти что-то интересное для себя.       Еще месяца два назад почти все полки и места, где бывала Гермиона, начиная от Министерства магии и судов над последователями Волдеморта и заканчивая Норой, в которой Грейнджер появлялась не очень часто, были завалены книгами о памяти и заклинаниях с ней связанными. А уже сегодня больше половины тех книг было сложено в коробку и спрятано где-то под кроватью из ненадобности.       Она проводила пальцем по краям полочек, стирая пыль, словно выбирала книгу на вечер, пока рука не замерла напротив деревянной рамки. Обычное магловское фото, которое было сделано почти месяц назад. Улыбающиеся три человека: мужчина и женщина, сидевшие в обнимку, и находящаяся чуть в стороне от них девушка с копной кудрявых волос. Казалось бы, это было обычное семейное фото, правый верхний угол которого был занят расплывшимся бежево-чёрным пятном, являющимся на самом деле большим пальцем неумелого фотографа. Казалось бы. Большой палец, испортивший снимок, принадлежал Рону, а запечатлённые в моменте люди не были настолько беззаботны и счастливы, как это выглядело на первый взгляд. Стоило только немного приглядеться. Спина Гермионы была неестественно прямой, а руки чрезмерно сжаты в кулаки, один из которых попал в кадр от её резкого движения — вероятно, это был тот самый момент, когда от сквозняка оконная створка резко ударилась о стену, снеся при этом вазу. Мужчина слишком сильно сжимал плечо сидящей рядом женщины. Его лицо слегка было повёрнуто в сторону дочери, пока корпус тела выдавался вперёд, словно опасный хищник готовится к прыжку, чтобы защитить своё потомство. Элис — мать Гермионы — была самой незаметной на фотокарточке: её плечи были сгорблены, а она сама максимально близко прижималась к груди мужа. Будто бы это именно ей нужна была защита. Снимок был сделан в потрясающий момент за одно мгновение.       Мгновение, пока они все не примут оборонительную позу от опасности. Внезапно открывшегося окна и родной дочери.       Рядом стоял ещё один снимок, сделанный парой дней позже, в их последний день пребывания на тёплом материке. Гермиона стояла между улыбающимися мужчинами и тоже улыбалась. Рон прижимал её к себе за талию и, склонив свою голову к её, почти улёгся на девичью макушку. Рука отца Гермионы терялась где-то за её спиной и, как она помнила, касалась кончиками пальцев её поясницы, того самого свободного от руки Уизли участка тела.       Глаза всех троих сверкали бликами на фото, отражая собой целый спектр эмоций. Чего-то безоговорочного и тёплого в тёмно-карих глазах мистера Грейнджера, очень счастливого и где-то даже детского в ярко-голубых Рона и абсолютное ничего в кофейных глазах Гермионы. Вероятно, это всего лишь искажение камеры, потому что в тот момент девушка вернула себе семью, по которой совершенно точно скучала.       С того дня, как Гермиона вернула память родителям — Рон вернул память родителям Гермионы, пока она стояла рядом и не могла поднять палочку — прошло чуть больше месяца. Ей понадобилось почти три месяца, чтобы найти их и заклинание, которое вернёт истинные воспоминания, обнулив действие Обливиэйта. В августе Министерство помогло ей с порт-ключом в Австралию, а Рон, настояв, отправился вместе с ней. И, находясь рядом с самыми родными людьми, Гермиона была безмерно благодарна одному из своих лучших друзей, потому что стоило ей только поднять свою руку с волшебным древком в ней на родителей, она стала задыхаться. Чёртова гипервентиляция лёгких.       И смотря сейчас на снимок, на котором её лучший друг прижимается к ней слишком близко, она готова была закрыть на это глаза, потому что это он смог вытянуть руку и произнести непростое для Гермионы сплетение букв, выводя при этом в воздухе сложную руну. Как в детстве. Одно из самых простых заклинаний, которое имело для их Трио слишком большое значение. Теперь у них с Роном было ещё одно.       Сегодня, когда Гермиона пришла к родителям на обед, чтобы отпраздновать с ними свой день рождения, Элис очень много спрашивала об Уизли. О временах школы, об их дружбе, о войне и его в ней участии, о его увлечениях и амбициях. Половину из этого всего миссис Грейнджер знала и так, Гермиона готова была в этом поклясться, она лично приводила к родителям целителя из Святого Мунго, чтобы обследовать их память — она была восстановлена на все сто процентов.       — Мам, — Гермиона слегка наклонила голову к плечу и, прищурившись, дождалась, пока женщина обратит на неё своё внимание, а затем продолжила: — к чему столько вопросов о Роне?       Элис нервно улыбнулась, после чего закусила губу, обратив свой взгляд на мужа, словно ища поддержки. Том отложил вилку, отпил из своего стакана и посмотрел на Гермиону глазами, цвет которых был в точности, как у неё. Почти. Глаза папы были немного темнее.       — Принцесса, — Гермиона не смогла сдержать улыбки, когда услышала из уст отца родное прозвище, после возвращения он обращался к ней только по имени, — мы с мамой были резки всё это время, и…       Она даже не дала возможности родителю закончить фразу.       — Вы не должны передо мной за это извиняться, — она сжала салфетку, что лежала на её коленях. — Всё это заслуженно. Вы ни в чём передо мной не виноваты, извиняться нужно мне.       — Принцесса, — Том повторил попытку, однако был прерван строгим взглядом Гермионы. Вряд ли это могло остановить взрослого мужчину, тем более её отца, но мистер Грейнджер оставил попытки просить прощения за чрезмерную резкость.       — Гермиона, папа хотел сказать, что нам всем требуется время, чтобы… — Элис на время замолчала, будто бы стараясь вспомнить слово, которое никак не приходило на ум, но Гермиона слишком хорошо знала свою мать, чтобы в это поверить. Элис просто старалась подобрать правильные слова, не для того, чтобы точно быть понятой, а для того, чтобы не усугубить ситуацию, расшатав их хрупкий мир ещё сильнее. Будто бы она боялась случайно сдвинуть старую газету, многократно сложенную пополам, что позволяла столу стоять ровно, пока та лежала под металлической ножкой.       — Чтобы вновь научиться общаться как прежде, — Том быстро подхватил мысль жены — не позволил сделать момент неловким.       — Да, чтобы привыкнуть друг к другу, — миссис Грейнджер протянула руку и сжала ладонь дочери. — И мы просто заметили, что с Рональдом ты выглядишь, как Гермиона — прежняя Гермиона, а не просто её подобие.       Грейнджер тяжело вздохнула, и всего на секунду она позволила себе пожалеть о сделанном вдохе, он был так не вовремя, она должна была подождать ещё пять секунд, чтобы вздохнуть, теперь её глаза щипало от подступающих слёз. Всё было так сложно, что она не знала, как отреагируют самые родные ей люди на её слёзы. Они старались, Гермиона видела, что Том и Элис старались изо всех сил наверстать упущенное, чтобы вернуться к прежней жизни. Только Гермиона не знала, существовала ли вообще другая жизнь, которая была раньше, и станет ли существовать будущая. Она будто застряла где-то посередине, без возможности сдвинуться с места, пока все ждали продолжения.       Словно кто-то ждал дальнейшего воспроизведения фильма, забыв при этом нажать на кнопку «play», чтобы снять его с паузы.       — Дело не в Роне, мам, — она схватилась руками за бумажную салфетку, лежащую перед ней на столе, и стала растягивать её края, рискуя превратить ту в мелкие клочки. — Просто… я никогда не думала о своём дне рождения и не знала, каким бы хотела его видеть.       — А сейчас? — миссис Грейнджер мягко подтолкнула дочь к продолжению её мысли, когда образовавшаяся пауза продлилась больше пары минут.       — А сейчас… я бы хотела, чтобы этот день был… — Гермиона выпустила из рук салфетку и коснулась указательным пальцем брови, потерев её, отчего некоторые волоски выбились из формы. — Сейчас это уже неважно.       Оба родителя внимательно наблюдали за Гермионой, пристально вглядываясь ей в лицо, пока её глаза судорожно бегали по комнате в поисках предмета, за который можно было зацепиться взглядом. Том встал со своего стула и подошёл к девушке, положив руки ей на плечи, и в этот момент Гермиона смогла сконцентрироваться на серо-голубых глазах Элис. Дышать становилось легче.       — Гермиона, — губы миссис Грейнджер изогнулись в лёгкой улыбке, которая окутывала материнским теплом и заботой, — для нас важно всё, что тебя касается.       Гермиона поджала губы, позволив себе задуматься. Каким бы она хотела, чтобы этот день был? Прошлый свой день рождения она «праздновала» в подземельях Хогвартса, закрывшись ото всех зелёным пологом и поедая в своём укрытии малиновый кекс. Она была одна. До определённого момента. Сегодня она находилась рядом с родителями, которые в прошлом году в этот день даже не подозревали о её существовании, а вечером её ждали друзья на Площади Гриммо, чтобы отпраздновать с ними. Но всё было не тем.       — Я не знаю, — она усмехнулась так резко, что под рёбрами неприятно закололо. — Я просто хочу, чтобы этот день был… другим.       И это осознание звучало в голове так же громко, как упавшая в раковину ложка посреди ночи, когда дома все спят, а тебе захотелось перекусить. Гермиона не хотела, чтобы этот день был каким-то определённым, ей просто хотелось, чтобы он чувствовался иначе. Не как горькая таблетка на языке, от которой обязательно станет легче, точно перестанет болеть через несколько минут, когда действующее вещество попадёт в кровь и заблокирует сигналы о боли, поступающие в мозг. Только вот от таблетки никуда не денется причина боли, и вряд ли так быстро с языка сотрётся горечь. Как и от этого дня. Хотелось иначе.       Грейнджер отвернулась от стеллажа, переключая своё внимание на закипевший чайник. Она только успела залить чайные листья в заварочном чайнике кипятком, когда из гостиной послышался треск камина — её маленькая шалость, которую она себе позволила. В Министерстве неплохо потрудились, чтобы она смогла установить в маггловской квартире камин, что должно было её порадовать, но Гермиона была максимально к этому безразлична — ей было не трудно добраться и до ближайшего тёмного переулка, откуда бы волшебница смогла легко аппарировать. Однако иногда камин был полезен.       Гарри стоял посреди её гостиной и убирал со своего свитера пепел, стряхивая его на пол. В лучшем друге тоже было много маггловских привычек. Зелёные глаза Поттера бегло осматривали окружавшие его цветы, пока не остановились на Гермионе.       — Ты здесь оранжерею решила открыть? — его брови сошлись на переносице, образуя на лбу маленькую морщинку, которая делала Поттера старше, но вряд ли эта морщинка могла посоревноваться со всем пережитым, что осталось отпечатком в виде пары седых волос на голове молодого волшебника.       — Нет, — Грейнджер неопределённо пожала плечами. — Просто слизеринцы, оказывается, умеют держать слово.       — Ты в этом сомневалась? — Гарри поправил очки и, сбросив ботинки где-то у дивана, прошёл на кухню.       — Я просто немного забыла об этом обещании, — её взгляд в очередной раз задержался на цветах, а после она отвернулась, чтобы всё-таки налить себе чай. — Как оказалось, это возможно.       Она так и не ответила на вопрос своего друга о том, сомневалась ли она в умении слизеринцев держать данное ими слово, потому что… Наверное, Гермиона просто не хотела, чтобы именно это обещание оказалось выполненным. По крайней мере сейчас.       Поттер подошёл к Гермионе и лёгким движением руки забрал кружку с чаем, отпивая из неё под недовольный возглас подруги. Это был самый простой способ отвлечь её — вывести на другие эмоции. И оба это прекрасно знали.       — Ты сегодня так быстро сбежала с собственного праздника, всё нормально? — Гермиона вновь наливала себе чай, когда услышала этот вопрос. И всё было бы в порядке, если бы он не был таким дежурным.       Дежурные вопросы требовали дежурных ответов.       Но это был Гарри — её лучший друг, с которым она бок о бок переживала не лучшие для них времена, тот самый, который когда-то вместе с Роном спас её от горного тролля, мальчик, который был для всех Избранным, а для неё всего лишь немного ленивым, но отважным гриффиндорцем с непричёсанными волосами, в котором она видела родного человека — семью, ту самую, какой им так сильно не хватало в чужом для них обоих волшебном мире. Это значило очень много, но в данную минуту значило только одно — Гермиона не могла соврать этому человеку. Не могла ответить дежурно.       — Мм… почти, — Грейнджер закусила губу, опуская глаза в пол. — Я оказалась не совсем готовой ко всему этому, — она взмахнула руками, пытаясь обхватить ими больше воздушного пространства и чуть не пролив при этом свой чай, — Хогвартс, родители, день рождения в шумной компании, это всё как-то…       Гермиона замолчала, пытаясь подобрать слово, которое было бы достаточно ёмким, чтобы описать каждое из её чувств вместе и по отдельности, и при этом смогло бы донести это всё до Гарри в правильном понимании. Она поставила свою кружку на стол и коснулась висков пальцами, немного сдавливая, будто это могло заставить мозг генерировать идеи быстрее. Какой абсурд.       Гарри, кажется, понимал её куда лучше, чем Гермиона думала. Он подобрал это слово значительно быстрее. Всего одно, вмещающее в себя больше, чем иногда хотелось бы.       — Слишком, — голос Поттера прозвучал хрипло и немного отчуждённо.       Грейнджер подняла глаза, встречаясь с изумрудно-зелёным цветом глаз лучшего друга. И в этом взгляде было больше понимания, чем за все годы их дружбы. Всё это действительно было слишком.       Они оба молчали, каждый думая о чём-то своём, и Гермиона вдруг поняла, что этот момент — их единение. Несмотря на известную дружбу втроём, Гарри и Рон всегда были более близки друг с другом, а Гермиона оставалась где-то в стороне. Мальчишкам было сложнее понимать подругу, потому что им трудно было осознать, что для кого-то книга действительно может быть интереснее квиддичного матча, а заданное эссе по Трансфигурации важнее ещё одной партии в волшебные шахматы. Они оба просто с этим мирились, пока выбирали бесполезные для них уроки Прорицания вместо Древних Рун, когда Гермиона делала противоположный им выбор. Но именно в данную секунду Гермиона осознавала, что именно она, а не Рон, понимает Поттера намного лучше. Без слов и нервных жестов в виде закусанной губы или сжатых в кулак пальцев — просто так, с одного единственного взгляда.       Можно было подумать, что пока они изучали вкрапления радужек глаз друг друга, кто-то другой переплетал их мысли, как переплетают пряди волос, когда заплетают их в косы. И это можно было назвать магией, какой-то совершенно особой и чарующей.       Эти мысли разбивались о суровую реальность, когда Грейнджер переставала фокусироваться на глазах и переводила взгляд на лицо, замечая морщины, каких не должно было быть в восемнадцать, чересчур сжатые челюсти словно всё ещё в ожидании опасности, значительно побледневший, но всё ещё алеющий шрам на лбу, про седые волосы в чёрной шевелюре не стоило и говорить. Страшнее, чем видеть, было понимать, что Гарри всего этого не выбирал.       — Это так странно, правда? — прервала затянувшуюся тишину Гермиона, но Гарри ничего не ответил, лишь вопросительно посмотрел на свою подругу, явно ожидая пояснения. — То, что наша жизнь зависит от чужих выборов.       — Ты об этом? — нахмурился Гарри, потянувшись рукой к шраму. Поттер заметил её пристальный взгляд на его лицо, и понять, о чём говорила Грейнджер было проще простого. Он коснулся зигзагообразной полоски на своём лбу, задержав пальцы на некоторое время в нескольких миллиметрах от кожи.       Гермиона согласно кивнула. Это было не совсем то, о чём именно она думала сейчас, но шрам Гарри был тем, что натолкнуло её на подобные умозаключения.       — Не думаю, что наша жизнь целиком и полностью зависит от чужих выборов, — он произнёс это как-то небрежно, словно эта тема была чем-то обыденным, может, менее значительным, чем обсуждение погоды в Лондоне, но, конечно, это было не так. Оба об этом знали. Поттер посмотрел в глаза Гермионы и задержал свой взгляд на пару секунд, не хватало только того, чтобы он произнёс «Легилименс» и залез в её голову. Хотя судя по продолжению его речи, ему это совсем не требовалось. — Есть ещё и наши выборы.       Грейнджер ощетинилась, сложив руки на груди. Они были на грани опасных разговоров. Разговоров по душам.       Это ещё никогда не доводило до добра.       — В любом случае чужие решения влияют на нас сильнее, чем свои собственные, — Гермиона отошла к окну, заметно увеличив расстояние между ней и другом. Поттер скептически посмотрел на неё, он явно был с ней не согласен. — Взять типичную маггловскую автомобильную аварию. Есть две машины. Люди, находящиеся в одной, возвращаются домой. Люди в другой тоже, однако перед этим они решили выпить в баре и как итог — водитель не справился с управлением. Те, кто были в первой машине, не выбирали того, чтобы столкнуться на дороге с пьяным водителем, не выбирали того, чтобы именно они стали вторым участником дорожного происшествия, — тон Гермионы был привычно поучительным, а слова выбраны чуть ли не до идеального сочетания звуков. — Но те, что были во второй машине, выбрали сесть в автомобиль в нетрезвом виде, зная, чем это может быть чревато.       Гарри неприятно усмехнулся, пока Грейнджер пыталась представить дальнейшее развитие их диалога. Поттер был умным человеком, возможно, она хотела, чтобы эти его таланты просыпались в школе вместо привычной лени, но Гермиона точно не хотела, чтобы это происходило сейчас. Не в момент этого их разговора.       — Водить машину в целом опасно, как и жить, может произойти всё, что…       — Я не об опасности говорила, а о выборе, — резко перебила друга Грейнджер. — Выборы — это переломные моменты, меняющие всё за секунду, и чаще всего они сделаны не нами.       — Ты забыла уточнить один важный момент, — Гарри почти удалось скопировать тон Гермионы, отчего та неосознанно поморщилась, а после выгнула бровь в вопросительном жесте, слегка наклонив голову к плечу. — Они сами выбрали поехать именно этой дорогой, именно в это время. Это всего лишь неприятное стечение обстоятельств, Гермиона.       Грейнджер показательно фыркнула.       — Это не отменяет того, что…       — Что чужие выборы подводят нас к точке, в которой мы делаем свой, — перебил подругу Поттер. — Ты отрицаешь очевидное.       Это было похоже на обычный разговор друзей, когда те добираются до каких-то философских тем, пытаясь на них рассуждать. Это было бы таким разговором, если бы они оба не вкладывали в слова гораздо больше смысла, чем его в них должно было быть.       — Хочешь сказать, что я виновата? — Гермиона сглотнула вязкую слюну, чувствуя, каким тяжёлым становится воздух. В нём парило напряжение — они достигли той самой, опасной, темы.       — Разве мы говорили о тебе? — ей казалось, что она не узнаёт собственного друга. Гарри был слишком прямолинейным в данный момент, обычно он был таким только в приступе зашкаливающих эмоций, но не когда он так спокоен.       — Гарри, ты понял, что я имела в виду, — Грейнджер выделила имя друга, пытаясь на него надавить. Будто в этой фразе было спрятано намного больше слов, совершенно противоположных тому, что она произнесла.       «Гарри, замолчи! Остановись сейчас же! Пожалуйста, закрой эту тему! Я не хочу…»       — Ты и сама прекрасно знаешь, что это не так, — он смотрел на Гермиону каким-то подбадривающим взглядом, который совсем не работал.       — Я бы никогда не выбрала всего этого, — она обвела пространство перед собой руками.       — Но ты выбрала уйти, — хмыкнул Поттер.       Это была такая простая и такая короткая фраза, что на мгновение, одно короткое мгновение, Гермиона подумала, что ей послышалось. Однако увеличившиеся глаза Гарри говорили об обратном, он сам не ожидал, что скажет это.       Было больно. Сочетание букв было равно пощёчине, резкому касанию кожи о кожу, звуку, раздающемуся эхом в голове, и жжению. И почему он не ударил её? Так, наверное, было бы проще.       Грейнджер смотрела в большие глаза друга и чувствовала ком в горле, она всячески пыталась его проглотить, чтобы сказать хоть что-то, защититься, оправдаться, просто сказать, но ничего не выходило. Язык словно распух и прилип к нёбу, а слюна продолжала стоять в глотке. Было… никак. Это ощущалось так же, как если бы по голове с двух сторон стукнули ударными тарелками. Сначала больно и очень громко, а потом лишь звенящая тишина и полная дезориентация.       Поттер дёрнулся в сторону Гермионы, сделав неуверенный шаг, весь его вид кричал о сожалении, а она даже не понимала, что не так и почему её друг выглядит виноватым.       — Гермиона, прости, — он протянул к ней руку с очевидным намерением коснуться. — Я не то хотел сказать.       Она подняла глаза и, встретившись взглядами с Поттером, снова почувствовала то самое единение и понимание. Гермиона не отступила, позволив другу коснуться её плеча.       — Это ничего, Гарри. Всё нормально, — её голос хрипел.       Нормально.       Как много слов они сказали, пытаясь избежать дежурных ответов, но всё равно к ним прибегли. Потому что правда оказалась не тем, что было нужно. Иногда действительно лучше соврать. Жаль, что не все об этом знают. Пальцы на её плече сжались чуть крепче, и в этом маленьком простом жесте было намного больше. Слишком.       — Я дурак, да? — Поттер слегка улыбнулся.       — Ты не дурак, Гарри, ты мой лучший друг, — она не смогла сдержать ответной улыбки, а потом притянула Поттера к себе за шею, когда глаза стало печь от подступивших слёз.       Друзья всегда знают, каких тем стоит избегать и когда лучше промолчать, но мы всё равно их прощаем, если они этого не сделали. Будто бы с началом дружбы кто-то подарил им купон на то, чтобы их слова проглатывались незаметно, как микстура от кашля, в которую кто-то по ошибке добавил стеклянной крошки.       Их объятия были прерваны внезапным треском камина. Гермиона отстранилась от друга, оставив свою руку на его плече, и отклонилась назад, чтобы увидеть гостя, пока Гарри поддерживал её за талию.       — Я тут тебе… — зашедший на кухню Рон внезапно замолчал, он переводил взгляд с лиц друзей на их руки. — О, вы тут... обнимаетесь, — он почесал затылок волшебной палочкой, пока в другой руке сжимал бумажный пакет.       Гарри резко отпустил Гермиону, а она сделала шаг назад.       — Мне кажется, или из твоего пакета пахнет малиновым кексом? — Грейнджер закусила губу и внимательно смотрела на Рона, пока её глаза странно блестели.       — Ну да, ты так резко ушла, а мы кое-как заставили Кикимера его приготовить, — на последних словах Уизли Гермиона нахмурилась, и Рональд тут же поспешил исправиться: — Мы не сделали ничего плохого и даже сказали «пожалуйста».       — А я дал ему выходной завтра, — встал на защиту друга Гарри.       И может Гермионе хотелось бы возмутиться, нахмурить брови и сказать о том, как неправильно поступили мальчики, ей хотелось бы встать на защиту несчастных, по её мнению, домовых эльфов и прочитать друзьям очередную лекцию о правах этих существ, но сегодня был её день рождения, который по всем правилам должен был считаться идеальным. Гермиона смогла выбраться из Хогвартса вместе с Джинни, провести время сначала со своей семьёй, а потом с друзьями, которые тоже стали её семьёй. И пусть ей хотелось, чтобы этот день был немножечко другим, но сейчас на её кухне стояли её лучшие друзья, которые специально для неё договорись с раздражающим их эльфом, который не любил никого, кроме одного из своих прежних хозяев, и принесли для неё её любимый малиновый кекс. Его вкус был самым замечательным из всех возможных, именно этот вкус сегодня делал ей больнее всего, потому что отдавал горечью воспоминаний. Но именно этот вкус делал этот день таким, каким бы Гермиона его хотела. Другим.       Она знала, что теперь навсегда вкус любимого кекса будет ощущаться новой эмоцией на языке. Когда чертовски, просто нестерпимо, больно, но она всё равно счастлива.       Грейнджер думала обо всём этом после того, как выпроводила мальчишек из своего дома, после того, как смогла им искренне улыбнуться несколько раз подряд, после того, когда друзья поверили, что с ней действительно всё нормально. Думала обо всём этом, пока лежала на кровати, свернувшись калачиком, даже не расстелив её.       В руках Гермиона сжимала ненавистный цветок гортензии, пока её лёгкие заполнялись тонким еле уловимым ароматом, который она чувствовала совсем не так, как он пах на самом деле. Это было волшебно и печально, потому что рождало в её голове только одну мысль. Гермиона даже не замечала, как с губ срывался еле различимый шёпот, полностью противоречивый её чувствам.       — Ненавижу. Малфой, как же я тебя ненавижу.