Его-Её вишнёвый сад

Июль, 1996

      Сложенная вдвое газета лежала на углу стола, служа подставкой для кофейника. Движущиеся картинки, которые были привычны всем присутствующим за столом, притягивали взгляд, потому что каждый раз, замечая очередной круг движений, казалось, что что-то непременно изменилось — буквы сложились в другие слова или люди с колдографий стали другими людьми, словно приняв оборотное. Но. Это не было так. Тёмно-коричневая капля, которая слишком долго свисала с носика кофейника, расплескалась прямо в центре очередной статьи об избранности Поттера. Кажется, это была уже четырнадцатая.       Всё было бы в порядке, Драко смог бы презрительно скривиться и сказать, что читать о невменяемости Поттера в прошлом году было интереснее. Он мог даже посмеяться от нелепости предположений, что шрамоголовый придурок мог бы быть Избранным. Абсурд. Всё это проскальзывало в голове Малфоя ровно до тех пор, пока он не замечал, как небесно-голубые глаза наполняются слезами, каждый раз, когда взгляд обращается к газете. Мама. Ради неё Драко готов был признать, что ненависть к Поттеру — что-то совсем пустое, по сравнению с ненавистью к тем, кто печатает чёртову газету. Однако за одно он был им благодарен — они не писали о задержанных в Министерстве Пожирателях на первой полосе. Всё это скрывалось где-то дальше, там, куда Нарцисса никогда бы не заглянула в обществе. Малфой действительно готов был сказать спасибо редакторам за то, что она могла еле-заметно фыркнуть в плохо-скрытом раздражении и, сложив газету, превратить её в подставку для горячего фарфора. Нарцисса могла себе позволить данный поступок в такие дни, как этот.       Это утро выдалось удивительно спокойным.       Насколько оно вообще могло быть спокойным. Малфой опустил глаза в тарелку, перемешивая вилкой листья салата, создавая видимость того, что он ест. Взгляд бесконтрольно метнулся к тарелке матери, на секунду он подумал, что еды там действительно стало меньше, чем пятнадцать минут назад. Драко тяжело сглотнул, когда Нарцисса разрезала ломтик бекона и аккуратно его переложила на тарелке. Теперь Драко знал ещё одну причину нездорового вида матери.       Он откинулся на спинку стула, как совершенно точно не принято в высоком обществе, но ему было плевать. Напротив сидела темноволосая ведьма, которую вообще мало волновали манеры. Сегодня. Беллатриса прямо держала спину и не путала приборов, но то, как она налегала на вино с самого утра и как некультурно тянулась за свежей булочкой — было верхом её вседозволенности. В эти минуты Драко разрешал себе раздражаться. Это был его дом, не её. Зуд под кожей вспыхивал так же быстро, как тётка щёлкала пальцами, когда её бокал пустел. В это же мгновение рядом с ней всегда материализовался домовик, как в Малфое — злость. Он ничего не мог сделать.       Только смотреть, как эльфийка в светло-серой наволочке склонялась перед Беллой настолько низко, что касалась своим крючковатым носом каменного пола. Её янтарные глаза судорожно бегали между присутствующими, и будь Драко более внимательным, он заметил бы там надежду. Надежду, что она понадобилась ему или Нарциссе. Конечно, было очевидно, что это не так. Уши, напоминающие крылья летучих мышей, подрагивали, пока их обладательница, всё ещё находясь головой близко к полу, не могла справиться с дрожью. Малфой отпил из чашки, сохраняя в себе своё величие.       — Эльф, — Белла взмахнула рукой, а эльфийка задрожала сильнее. — Налей мне ещё вина.       И Беллатриса снова вернулась к своему завтраку, её аппетиту точно ничего не угрожало.       — Её зовут Тикки, — холодно поправила сестру Нарцисса, даже не подняв глаз.       Лестрейндж возмущённо открыла рот, но не успела произнести и буквы, как была перебита:       — Это всё ещё поместье Малфоев, Белла, — миссис Малфой промокнула губы салфеткой, будто бы она что-то съела. — Поэтому будь добра соблюдать установленные здесь правила, — она повернулась ко всё ещё дрожащей эльфийке. — Тикки, ты можешь быть свободна.       Прежде чем домовик растворился в воздухе, Малфой взмахнул рукой в останавливающем жесте.       — Тикки, забери газету, — бросил он, указав глазами на свежий выпуск «Пророка», где Грейнджер в сотый раз отстранялась от Поттера на колдографии, сделанной два года назад.       — Тикки рада служить своим хозяевам, — на слишком высоких тонах пропищала эльфийка, а потом исчезла в воздухе с характерным хлопком, забрав при этом с собой беспокоящую Нарциссу газету.       — Нам нужно пойти тренироваться, — чуть ли не пропела Лестрейндж, изогнув губы в безумной улыбке.       Драко вновь отметил, насколько же были непохожими две сестры Блэк, несмотря на их очевидные внешние сходства. Беллатриса была чересчур эмоциональной, и пусть все выраженные на лице чувства выглядели ненормальными, их было много. На лице матери Малфой чаще видел лишь застывшую холодную маску, выражающую отстранённость и безразличие. Кроме невыплаканных слёз, конечно.       — Он ещё не позавтракал, — вновь вмешалась Нарцисса, посмотрев на сына потеплевшим взглядом. — Драко, ешь, всё остывает.       Это не было проблемой, когда у тебя есть волшебная палочка, и ты в состоянии ей пользоваться. Но тон голоса и взгляд Нарциссы не требовали возражений, и Драко сдался, кладя в рот дольку помидора и сразу же пожалев об этом.       Он хорошо знал, какими бывают уроки тётки, и лучше бы на время них его желудку оставаться абсолютно пустым.

***

      Сладкий запах роз наполнял лёгкие и вместе с кислородом попадал в кровь, разнося по телу желанное расслабление. Пальцы бесконтрольно подрагивали, и Драко сжимал руки в кулаки, чтобы хоть немного успокоить эту дрожь, от которой напрягались все мышцы разом. Холод коридоров Мэнора окутывал с ног до головы, но он был комфортным. Не таким, который пробирает до костей, будучи проскользнувшим в окно сквозняком, а словно ветер на диком пляже у океана, который подпитывает. Малфой тяжело вздохнул, стараясь унять тошнотворное волнение, вскармливаемое восторгом от предстоящего события.       Мягкие шаги, легко улавливаемые в пустынных коридорах Мэнора, заставили Малфоя оттолкнуться от стены, к которой он привалился несколькими минутами ранее, чтобы отдышаться. После завтрака мать ясно дала понять, что желает его видеть сразу, как только он освободится. Драко знал, что эта фраза была больше для Беллатрисы, нежели для него. Чтобы она не переусердствовала. И она держалась, правда держалась, пока Малфоя не стошнило на пол, когда Белла пронзила крысу Авадой. В ней было столько злости, что труп животного чуть ли не стал бомбой, готовой взорваться и разметать внутренности грызуна, но всё обошлось лишь небольшой лужей крови. Затхлый запах подземелий смешался с запахом крови и смолянистым ощущением тёмной магии на языке, в эту минуту Драко по-настоящему пожалел, что всё-таки съел часть своего завтрака. Лестрейндж заставила его применить Круцио на другой крысе, но он не смог достаточно разозлиться. Не смог возненавидеть, не потому что он был сердобольным или непомерно мягким — определённо точно Драко Малфой таким не был, — он не смог вызвать нужных эмоций к типичному обитателю подземелий и подвалов по той причине, что ему было всё равно. Он никогда не думал о том, что они могут портить ему жизнь или нести какую-либо угрозу, домовики справлялись с ними раньше, чем крысы успевали понять, что они в ловушке.       Они вызывали у него почти ничего, почти безразличие — они были ему противны только из-за того, что существуют.       Едва ли не так же, как грязнокровки. Однако их Драко мог ненавидеть, к ним он умел чувствовать злость и презрение. Это было воспитано в нём с младенчества.       Этого было бы достаточно, чтобы заставить крысу пищать и дёргать лапками от боли, но Беллатрисе надоело ждать послушания и примерного обучения. Она никогда не использовала пряник, только кнут. Жалящий и острый. Пронизывающий каждую клетку тела. Малфою казалось, что его тело превратилось в мешок с месивом, он чувствовал себя именно так, но ему лишь казалось. Потому что он всё ещё дышал и ощущал ритм собственного сердца в саднящей глотке. Белла не злилась — она была в ярости. Кристально-чистой ярости, как природный родник где-то на горном склоне, и такой же холодной. Боль и холод были единственным, что он чувствовал.       После нескольких, мучительно-долгих для Драко, минут всё прекратилось, а Лестрейндж ушла, даже не взглянув на племянника.       Драко не выполнил просьбу и не пришёл к матери сразу после окончания тренировки, ему понадобилось время, чтобы привести себя в порядок. Смыть гнилостный запах подземелий, который словно впитался в кожу и никак не хотел оттираться, Малфой так сильно водил мочалкой по телу, что его кожный покров приобрёл насыщенно-красный оттенок с тёмно-синими вкраплениями в некоторых местах. Алебастровая кожа больше такой не являлась. Он хотел смыть звуки, что слышал под полами Мэнора, смыть липкое ощущение тёмной магии. Всё это чувствовалось, как если бы на него вылили чан с концентрированной кислотой, ожоги от которой никто не собирался обрабатывать, и началось бы гниение. Хотел смыть дрожь и усталость.       Его только готовили, а он уже чертовски устал. К восторгу примешивалось что-то ядовитое. Что-то способное стать переломным моментом. Сомнение.       Сейчас, когда Нарцисса не спеша приближалась к нему, выверяя каждый свой шаг, он понимал, что его эмоции опасны. Драко не мог сомневаться, он должен был гордиться, и он гордился. Это была честь, оказанная их семье Тёмным Лордом. Их Лордом. Малфой сильнее сжал кулаки и засунул руки в карманы брюк, нельзя заставлять Нарциссу волноваться и за него тоже — волноваться ещё больше. Он постарался натянуть на лицо улыбку, не типичную малфоевскую, что обычно демонстрировал на приёмах и в школе, а искреннюю, ту, что видели единицы. Судя по недовольному взгляду, миссис Малфой даже и не думала о том, чтобы ему поверить.       — Ты хотела меня видеть, мама, — Драко сделал несколько шагов навстречу, ему нужно было убедить родительницу в том, что с ним всё в порядке. — Я только освободился, — ложь с языка сорвалась слишком легко.       — Выпьешь со мной чаю? — Нарцисса приподняла брови и сложила руки под грудью, обхватив ладонями локти.       Не успел Малфой ответить, как перед ним с матерью материализовалась эльфийка, которая уже не дрожала, как несколькими часами ранее за завтраком.       — Тикки всё приготовила для чая в оранжерее Хозяйки, — уши домовика трепыхали, словно Тикки была самым счастливым существом на планете. И пока её нос касался пола, Драко понимал. Понимал, что Нарцисса уже всё знала.       Конечно, ведь это Тикки принесла ему успокаивающее зелье, не Отто — его личный домовик, а эльфийка матери. Ему нужно было догадаться раньше, теперь воззвать к доверию родительницы будет сложнее. Гораздо сложнее.       Нарцисса ни за что не поверит ему, если Драко скажет, что с ним всё в порядке.       — Ты даже не дождалась моего ответа, мама, — Малфой приподнял левый уголок губы, не скрывая своей холодной усмешки. — Разве этикет, которому ты учила меня всё детство это позволяет?       — Я рада, что ты помнишь мои уроки, Драко, — стальным голосом оборвала его Нарцисса. — И я смею подумать, ты знаешь, что чего этикет не позволяет, так это отказывать матери в желании выпить с тобой чаю, — она недовольно поджала губы, тяжело вздохнула и продолжила уже более тёплым, но всё ещё строгим тоном. — Поэтому, будь добр, удели мне немного своего драгоценного времени.       Нарциссе не требовался ответ, она просто развернулась и направилась обратно к оранжерее, заполняя пустующий коридор размеренным цокотом своих каблуков. Драко проводил мать взглядом, немного улыбаясь, он так хорошо её знал. Миссис Малфой была истиной аристократкой, она хорошо умела держать свои эмоции под контролем и легко управляла своей речью в обществе, а каждый её жест, будто был вырван из учебника по этикету, но, зная её довольно хорошо, можно было прочитать все её чувства, достаточно было только взглянуть на её спину и на то, как сложены руки. Драко не видел, но точно знал, что сейчас руки Нарциссы плотно сжаты в замок, а её спина была несколько ровнее, чем это было приемлемо. Миссис Малфой была недовольна.       Драко ничего не оставалось, кроме того, чтобы последовать за матерью. Непримечательная с первого взгляда дверь, которая не отличалась от множества других в замке, вела в одно из самых чудесных помещений Мэнора. Крыша практически отсутствовала, её, как и стены, занимало множество окон, пропускающих достаточное для растений количество солнечного света. В последнее время солнечного света было недостаточно не только в райском уголке Нарциссы Малфой, но и, кажется, во всей Англии, однако это не мешало оставаться оранжерее самым светлым и тёплым местом в поместье. Всюду виднелась зелень от самых разнообразных растений, благо магия позволяла создавать равные условия в одном месте для самых различных видов растительности, больше всего было, естественно, обожаемых Нарциссой роз. Самыми ею любимыми были розы сорта «Полар Стар», она никогда не рассказывала, почему именно они, но это были единственные белые розы в ассортименте миссис Малфой.       Драко продолжал идти за матерью, отставая от неё всего на несколько шагов. Каменная дорожка, проложенная между грядками, была такой же звучной, как и пол в коридоре, но в оранжерее не было неприятного эхо. В этом месте было по-домашнему уютно. Здесь во всём была мама. Землистый, растительный запах смешивался со сладковатыми цветочными ароматами, где-то, у одной из стен, щебетала канарейка, которая появилась в Малфой-мэноре на год раньше, чем Драко отправился в Хогвартс, а почти в середине — чуть ближе к окну и чуть дальше от выхода — была организована уютная зона для чаепитий: маленький кофейный столик из тёмного дерева и несколько мягких кресел цвета слоновой кости.       Как только Нарцисса опустилась в одно из кресел, рядом с ней тут же материализовался её домовой эльф. Тикки не спрашивая разлила по чашкам горячий напиток, чем лишила Малфоя возможности улизнуть от разговора с родительницей, и удалилась с характерным хлопком, как только получила на это разрешение от своей прямой хозяйки. Миссис Малфой не поднимала на сына глаз, она осторожно подносила чашку вместе с блюдцем к себе и отпивала горячий напиток, незаинтересованно смотря на виднеющийся из окна пруд и бродящих рядом павлинов-альбиносов. Между матерью и сыном висела непробиваемая тишина, которая, казалось бы, совсем не трогала Нарциссу и доводила до раздражения Драко. Он несдержанно выдохнул и сел в стоящее напротив матери кресло чуть резче, чем того хотел.       — Как ты себя чувствуешь? — спросила миссис Малфой, в её дежурном вопросе слишком явно читались нотки беспокойства, отчего она тут же поспешила промочить пересохшее горло горячим чаем, заодно ненадолго поймав возможность отдышаться.       — Я чувствую себя вполне удовлетворительно, мам, — Малфой нетерпеливо закатил глаза.       — Тебе стоит сегодня больше отдыхать, — произнесла Нарцисса. — Завтра… завтра очень важный день для тебя и всей нашей семьи, — её голос дрожал, пока она говорила об этом, и Драко не мог этого не заметить.       — Мам, — он дождался, пока мать на него посмотрит, и, только когда они пересеклись взглядами, продолжил: — завтра всё будет хорошо. Я горжусь тем, что Тёмный Лорд выбрал меня, и я знаю, что папа тоже мной гордится. Это честь для нашей семьи, — Малфой говорил медленно и размеренно, его голос звучал убедительно, но это совсем не успокаивало Нарциссу — её глаза в миг наполнились горькими слезами.       Драко ничего не оставалось, кроме как подняться со своего кресла и подойти к матери, он опустился перед ней на корточки, взяв одну из её рук в свои. Из груди Нарциссы вырвался судорожный всхлип, который она тщательно старалась скрыть.       — Папа тоже тобой гордится, — она повторила реплику сына, будто механически, ни на секунду о ней не задумавшись, но как только слова слетели с её губ, их смысл обвалился на плечи миссис Малфой, став непосильной ношей. — Если бы только папа сейчас был с нами, тебе бы не пришлось… — она резко отпустила чашку, которой всё ещё касалась рукой, и про какую она уже совсем забыла, Нарцисса приложила ладонь к своим губам, широко раскрыв глаза. В них читался неподдельный испуг.       — Мама, ты чего? — прошептал Драко, сжав руку матери сильнее. — Всё же хорошо.       — Драко, — Нарцисса довольно быстро смогла вернуть себе контроль над эмоциями, она приложила ладонь к его щеке, Малфой не сумел сдержаться и не отреагировать на это движение, он тут же приластился к руке матери.       — Послушай, милый, — миссис Малфой спешно и как-то нервно огляделась, а потом, выдернув ладонь из рук сына, взяла свою волшебную палочку, лежащую рядом, и наложила заглушающее заклинание. — Ты прав, то, что Тёмный Лорд выбрал тебя — большая честь для нашей семьи, но он это сделал не из добрых побуждений. Я уверена в том, что он через тебя хочет наказать нас, отомстить за провинность Люциуса, — не смотря на наложенное ранее заклинание, отсутствие кого-либо в оранжерее и полное её отдаление от других помещений поместья, Нарцисса всё это проговаривала вполголоса, темп её речи был непривычно быстрым, и то, как она всё время оборачивалась, проверяя, нет ли кого-то поблизости, намекало — буквально кричало — о том, что от вышколенной выдержки так же не осталось ни одного следа.       Драко вздохнул. Он перехватил ладонь матери, которая всё ещё покоилась на его щеке, и сжал её вместе со второй ладонью в своих руках. Малфой ждал, когда Нарцисса немного успокоится и посмотрит на него не такими перепуганными глазами, какие он мог сейчас наблюдать. Будто бы она была неспособной в прошлом ученицей, а сейчас столкнулась с боггартом, сидящим в одном из старых шкафов её дома, и не знала, что для прекращения страшной картинки достаточно сказать «Ридикулус».       Небесно-голубые глаза миссис Малфой судорожно бегали по лицу Драко пару мучительно-долгих секунд, пока взгляд не остановился где-то в области правой брови, на маленьком едва заметном шраме, что Драко получил в раннем детстве. Было во взгляде Нарциссы что-то, что заставляло Малфоя переставить ноги для более устойчивого положения, требующее напряжения в каждой мышце в его теле, словно он готовился взвалить на себя груз, вес которого не знал заранее. И пока он пытался это осмыслить, Нарцисса печально улыбнулась, сжав его руки своими, образуя из их пальцев прочное переплетение. Она смотрела на Драко так, будто перед ней сидел не родной сын, а дементор, готовящийся к «поцелую».       Безрадостно, практически безэмоционально.       Малфой понял, что мать смотрела на него, как если бы он собирался умирать, точно она с ним прощалась.       Нарцисса знала не только об уроках своей сестры, но и о причинах срочного принятия Чёрной метки её сыном — она знала о приготовленном для него задании.       Драко сглотнул.       — Ты знаешь, да? — спросил он, едва слышно. — О моём задании, — уточнил он, но мама молчала, и лишь скатившаяся по чересчур бледной щеке слеза была подтверждением его догадок. — Ты не можешь мне сказать об этом, он хочет сделать это сам, — Драко не спрашивал, он утверждал. Слова срывались с его губ бесчувственным голосом, в тоне которого горчила злая ирония. Теперь Драко тоже понимал, что принятие им метки станет не достоянием гордости рода Малфоев, а холодной местью Волдеморта.       Миссис Малфой кивнула, и было так сложно определить, на что она дала согласие: на его утверждение о нераспространении планов или на его внутренние рассуждения.       Волдеморт забрал у Нарциссы Малфой дом, сделав Мэнор своим штабом, мужа, решив оставить того в Азкабане, и покушался на сына. Казалось, что именно эта женщина виновата во всех его промахах. Ни Люциус или кто-либо из его последователей, ни Поттер с его чёртовым везением, ни он сам, а Нарцисса Малфой, руки которой были чисты. Словно у Тёмного Лорда могли быть с ней личные счёты.       Порой Драко не понимал многих вещей, о которых ему рассказывал Люциус. Были слова, что отец говорил наследнику рода Малфоев, значение каких юный Драко ставил под сомнение: например, ему совсем не нравилось утверждение Люциуса о том, что будущий Лорд Малфой не может быть профессиональным игроком в квиддич, а должен обязательно стать либо уважаемым высокопоставленным работником Министерства, либо выводить на новый уровень семейный бизнес, а ещё лучше заниматься всем этим сразу. Однако были наставления, которые Малфой-младший впитывал, не задумываясь об их сути и истоках: ненависть к грязнокровкам, потому что они не достойны находиться среди волшебников и марают великое общество, заключение правильного брака для рождения идеального наследника, гордость за свою семью, кровь и наследие, потому что он тоже идеальный наследник — итог слияния родов Малфой и Блэк. И одним из таких наставлений было — беречь Нарциссу, всегда заботиться о ней, защищать, если понадобится.       — Мам, — голос охрип от волнения, — что бы это ни было, я сделаю всё от меня зависящее, я выполню это задание и буду гордиться оказанной нашей семье честью!       — Ох, Драко, — Нарцисса зажмурилась, пытаясь сдержать слёзы, а потом наклонилась и обняла сына.       Малфой слышал, как мать втягивает его запах, сконцентрированный у шеи, и в этот момент он клялся себе, что даже если завтрашний день станет началом конца, Драко не потеряет врождённого достоинства, он будет горд своей Чёрной меткой.

***

      Каждый раз, сталкиваясь с тёмной магией, Драко думал, что познал все её проявления, но всегда была новая грань, незамеченная им ранее. Последние пару недель, тренируясь с Беллатрисой, Малфой привыкал к липкому ощущению на коже после применения Непростительных тёткой или им самим. Он спускался в подвал на несколько минут раньше Беллы, чтобы привыкнуть к запаху, который становился более спёртым, казалось бы, с каждой новой минутой. Драко не мог обозначить аромат тёмной магии чем-то конкретным, но туда всегда были намешаны гниль, сырость и кровь, что осадком оседали в лёгких, по этой причине Малфой приходил после тренировок в оранжерею матери, где воздух был лёгким и по-настоящему сладким.       Сейчас он стоял посреди пустого холла, готовый войти в гостиную, где его уже ждут. Момент истины. Ему никогда об этом не говорили, но почему-то именно сейчас наследник рода понимал, что настал день, к которому его готовили всю жизнь. Через несколько минут он должен будет принести клятву верности Тёмному Лорду — его Лорду, а потом его левое предплечье навсегда украсит Чёрная метка — знак принадлежности одной из сторон. И Драко должен был что-то чувствовать по этому поводу, но всё, что ему удавалось почувствовать, — это чрезмерное количество тёмной магии, которая физически ощущалась на коже. Он считал, что если приглядеться к стенам поместья достаточно хорошо, то можно будет заметить, как по ним смолью стекает та самая магия. Дом словно наполнялся липкой жижей, как каньон — водой от продолжительных и обильных ливней. Горло сдавливало, будто через секунду Драко уйдёт под воду, не имея возможности всплыть, потому что он в замкнутом пространстве.       Куб, в котором его скоро прикуют на цепи, но сможет ли он выбраться, прежде чем вода окажется в лёгких?       Открыл дверь. Не коснувшись ни одной поверхности, лёгким едва уловимым взмахом кисти. Драко вошёл в комнату так, как полагается человеку, носящему фамилию Малфой. Как полагается хозяину поместья. С гордой осанкой, вздёрнутым подбородком и прищуренным взглядом — в каждом его движении и вдохе читалась надменность. Малфой шёл на аудиенцию к Волдеморту, и это должно было его осадить, но Драко никогда бы не позволил тем, кого он не считал достойным, увидеть себя не в форме. Сейчас таких людей было излишне много на один квадратный метр, они превращали парадную гостиную в дарбар. Здесь должны были быть только приближённые, но, кажется, собрались абсолютно все Пожиратели смерти кроме тех, что были в заключении или в бегах.       Церемония посвящения Малфоя превратилась в настоящее представление. Всё это было фарсом.       Драко не остановился взглядом ни на одном из присутствующих, только на стоявшем в самом центре Волдеморте, к которому Малфоя вёл живой коридор из своры ПС-ов. Неподалёку от Волдеморта крутилась Белла, словно кто-то запустил в неё заклинание Щекотки, и она изо всех сил пыталась сдержать смех. Всё это без труда читалось в её беспорядочных движениях, будто Беллатриса разучилась пользоваться собственными конечностями, в изогнутых губах, что должно было быть улыбкой, но походило лишь на оскал, её кудри находились в странном хаосе, а чёрные глаза блестели от восторга и предвкушения. Несмотря на источавшееся сумасшествие, Лестрейндж смотрелась здесь органично.       Чего Драко никак не мог сказать о своей матери. Нарцисса была не единственной блондинкой в зале, но она будто бы была единственным источником света. Миссис Малфой разительно отличалась от своей сестры, если Белла была эмоциональной и страстной в своём безумии, то Цисси была воплощением холода и отстранённости. Можно было подумать, что ей всё равно. Однако секундный потеплевший взгляд, полный любви, лучше любого маховика времени возвращал Малфоя ко вчерашнему разговору.       Он уходил из оранжереи полный решимости, Драко не сомневался в себе. Ему удастся выполнить задание Тёмного Лорда, Малфой-младший не подведёт его. Вот только оказавшись за несколько поворотов от материнского уединения, Драко понял, что его главной задачей является не принятие метки или выполнение призрачного задания, его главной целью была Нарцисса. Ему нужно защитить мать. Разговор с ней был самой опасной вещью в голове Малфоя, именно поэтому остаток дня он провёл, развалившись на кровати и выстраивая ментальные стены, пряча разговор из оранжереи туда, где Волдеморт ни за что не найдёт.       Врождённые способности, которые были определены по уровню выше среднего, делали Драко талантливым волшебником, а кровь Блэков позволяла без затруднений обучиться навыкам, помогающим читать чужие головы и закрывать свою. В этот момент, когда щекой он чувствовал прожигающий взгляд красных глаз, имеющих форму узких щёлок, а рядом с ним ползла огромная змея, на теле которой были заметны капли крови, Малфой старался изо всех сил, чтобы применять свои навыки по-полной. И по тому, как леденели его глаза, можно было понять, что ему это удавалось.       — Драко, — Волдеморт протянул имя своего будущего последователя нараспев, растянув гласные, а потом резко умолк. Его голос совсем не был мелодичным, из-за чего по телу проходила неприятная дрожь.— Тебе очень идёт форма! — на нём были надеты чёрные брюки и рубашка, составляющие часть гардероба обычного человека, и сапоги и мантия Пожирателя.       — Она очень удобная, Мой Лорд, — Малфой склонил голову в учтивом поклоне, остановившись в нескольких шагах от Волдеморта.       Его реплика вызвала смех, который не был искренним ни на один децибел звука. Все смеялись только потому, что Лорд засмеялся. Говорить об удобстве формы было крайне нелогично в данной ситуации, но именно подобные реплики были частью всех приёмов, проходящих в домах чистокровных семей. Абсолютно ненужных и неискренних. Дежурных.       Волдеморту было достаточно приподнять свою руку, чтобы образовавшийся гомон стих за миллисекунды. Все взгляды были обращены в центр, где теперь стояли только Драко и Тёмный Лорд — Белла и Нарцисса сделали несколько шагов в сторону, освободив своё место для Нагайны — истинной любимицы Волдеморта.       Окклюменция позволяла Драко держать под контролем не только свои мысли, но и себя самого: он чувствовал, как сильно сердце стремится ускорить свой ритм, выдав тем самым внутреннее волнение Драко пульсирующей на шее веной, однако оно всё ещё отбивало размеренный ритм в груди, его голова немного кружилась от чрезмерно глубокого дыхания, и сложно было сказать отчего это происходит: от большой концентрации кислорода или тёмной магии.       Волдеморт вновь взмахнул своей длинной костлявой рукой, и все находившиеся в зале тут же преклонили свои колени, даже Нарцисса, не имеющая на своём предплечье ничего, кроме чистой кожи, опустилась вниз, хоть и сделала это с явной неохотой — она не была Пожирательницей, её вообще не должно было здесь быть, но прихоти Тёмного Лорда не обсуждались никогда и никем. Драко, всё ещё остававшийся на ногах, почувствовал в плечах неимоверное давление и поднял взгляд на лицо, напоминающее просто обтянутый кожей череп без единой мышцы на нём.       — Я хочу, чтобы ты поклялся мне в своей верности, Драко, — речь Лорда была растянутой и скрипучей, а шелест, создаваемый босыми ногами и мантией Волдеморта, напоминал змеиное шипение: всё это поднимало короткие волоски на затылке и делало гладкую кожу гусиной. — На колени!       Драко не знал, было ли это его собственными сигналами мозга или незримым воздействием стоящего перед ним волшебника, но его колени подогнулись, и он очутился на полу, больно ударившись коленными чашечками о каменное напольное покрытие. Малфой видел, как минуту назад опускались плечи всех присутствующих, когда они вставали на колени перед своим Лордом, но Драко себе этого не позволил. Он смотрел почти прямо перед собой, всего лишь немного опустив взгляд, показывая покорность. Доказывая свою верность. Он избегал прямого взгляда на Волдеморта, но не расслаблял при этом плеч.       Никто и ничто не заставит его сбить привычную спесь.       Тёмный Лорд взмахнул палочкой, и рука Драко непроизвольно дёрнулась вперёд, а рукав рубашки самостоятельно задрался вверх до плеча. Малфой чувствовал влияние на него магии, испытывал её давление на коже, но не мог ей сопротивляться. С этим не справлялась даже окклюменция.       Рука Драко висела в воздухе, поддерживаемая невидимыми нитями магии, Волдеморт даже не думал о том, чтобы коснуться юноши. Он словно брезговал дотронуться до него, будто считал недостойным. И Малфой обязательно бы об этом подумал, но Тёмный Лорд начал что-то шипеть, что Драко никак не мог разобрать, он не сразу понял, что это был змеиный язык. Его руку обожгло, ему захотелось дёрнуться, но магия держала слишком крепко.       Было ощущение, что его руку засунули в камин с разгоревшимся пламенем, а потом всё сменилось чувством, что на руку вылили нечто желейно-тягучее, невероятно липкое, марающее предплечье. Он порами осязал на себе чёрную магию, Драко был уверен, что посмотри сейчас на предплечье — и он увидит либо внутренние составляющие его руки без кожного покрова, либо сгустки того, чего никогда не видел, но всегда чувствовал в себе. Магии.       Всё прекратилось так же резко, как и началось. Внезапно Малфой уловил поток холодного воздуха на кончиках пальцев, ему показалось, что кто-то произнёс охлаждающие чары, но потом до него дошло — такими были последствия замолчавшего Волдеморта. Он больше ничего не произносил ни на одном из языков. В комнате стояла тишина. Не абсолютная или звенящая. Мёртвая. Словно гостиную лишили воздуха. Лишили жизни.       Драко тяжело сглотнул, замечая, какой вязкой стала слюна. Она будто бы превратилась в комок из ваты, обтянутый колючей проволокой, и, передвигаясь по пищеводу, царапала гортань. Мышцы точно задеревенели, Малфой не мог пошевелить ни одной частью своего тела, и если левая рука зависла в воздухе под влиянием магии, то над всем остальным просто был утерян контроль. Словно мозг выступил против существования всего, кроме чувств в теле, которое было марионеткой в руках кукловода. Волдеморт, держа палочку лишь кончиками пальцев, совсем не сжимая, коснулся ей белой кожи, вдавливая так сильно, что Драко почувствовал, как древко упирается в его лучевую кость.       — Мортмордре! — произнёс Тёмный Лорд. Он выплюнул заклинание без какого-либо присущего ему изящества. Так, словно убрал стоящий на его пути стул. Приказал.       Первые пару секунд Малфой чувствовал льющиеся из палочки нити магии, которые вскоре превратятся в чернила, оставившие на его предплечье кляксу. Чёрную метку. Отличительный знак. Принадлежность к одной из сторон. Его выбор. Всё это длилось первые секунды, потому что потом. Потом Драко мог чувствовать только боль и агонию.       Он не знал, напрягались ли его мышцы, заставляя выгибаться дугой, или расслаблялись, опуская на пол, как тряпичную куклу, но был уверен, что касался спиной пола. Он не знал, кричал ли он, чувствуя кровь на языке от сорванных голосовых связок, или закусывал губу, превращая её почти в фарш, чтобы не издать ни единого звука, но был уверен, что чувствовал металлический привкус во рту. Он не знал жарко ему или холодно, просто чувствовал капли пота на лбу и мурашки на бёдрах. От Круциатуса Беллы тоже было больно, адски больно, но Драко хотя бы был в состоянии понять, что он и кто, где болит и как. С Круцио Беллы он оставался заложником боли в собственном теле. Сейчас же он не мог понять, реален ли мир вообще. Всё это чувствовалось, как введённое внутривенно расплавленное железо.       Он горел изнутри, замерзая снаружи.       Всё это длилось какое-то время, и Малфой не знал, как долго, просто в один момент он обнаружил себя по-прежнему стоящим на коленях с парящей в воздухе левой рукой. Волдеморт больше не касался его своей волшебной палочкой, он вообще отступил от него на несколько шагов и смотрел, не с презрением, с удовлетворением. Так, как если бы всё действительно шло по его плану.       Драко повернул голову в сторону матери, испытывая во рту невероятную сухость. Он хотел убедиться, что та не натворила глупостей, пока сын был в агонии. Но Нарцисса выглядела так, как и в момент, когда Малфой-младший вошёл в гостиную, может, лишь чуть более расстроенной. И только. Никаких других эмоций, будто бы её сын не корчился на полу в приступах нестерпимой боли несколько минут назад.       Точно всё действительно было лишь его иллюзией.       Однако стекавшая по виску холодная капля говорила об обратном. Буквально кричала. Она была самым ярким доказательством того, что всё реально. Всё было настоящим. Осязаемым. Драко посмотрел на своё левое предплечье. Красная воспалённая кожа и чёрная клякса. Череп, изо рта которого выползает змея. Действительно выползает. Малфой чувствовал её шевеление. Как и черноту, бегущую по его венам.       Драко поднял голову, чтобы посмотреть на своего Лорда. На обтянутом бледной кожей лице читался восторг. Неподдельный. Упоительный. Необъятный. Если бы перед ним стоял не Волдеморт, Малфой подумал бы, что стоявший напротив волшебник счастлив.       Он снова посмотрел на свою метку. Всё было реальным. Не частью его фантазий. Не отрывком мечт его отца. Не воображаемым страхом матери. Всё было правдой. Ничем, кроме правды.       Драко Малфой на самом деле стал Пожирателем смерти в шестнадцать, а Волдеморт был по-настоящему талантливым легилиментом, умеющим причинять страдания.

***

Август, 1996

      Мощённая булыжником улочка была на удивление пустой: ни цветных вывесок, ни выставленных на витрины книг и новых моделей мётел. Было практически пусто, в основном между магазинами сновали только взрослые волшебники и совсем небольшое, по сравнению с другими временами, количество детей. Драко шёл вдоль заброшенных зданий с заколоченными досками окон, одним из которых было кафе-мороженого Флориана Фортескью. На этих самых досках, стенах и вывесках висели министерские плакаты с движущимися лицами сбежавших Пожирателей — большинство из них Малфой видел около трёх недель назад.       Он плохо помнил, как закончилась церемония его посвящения, только знал, что «гости» не покидали Мэнор ещё несколько часов. Малфой был в полубреду, он старался держать лицо до того самого момента, пока поместье не покинул последний чужой человек, а потом он, кажется, отключился. Со слов матери он узнал, что три дня пролежал в постели, просыпаясь на короткие мгновения, и, как предполагали домовики — Отто и Тикки, если бы не его физиологические потребности, он бы проспал всё это время не вставая. После этого эльфы не отходили от наследника рода ещё несколько дней, без устали вливая в него восстанавливающие и укрепляющие снадобья. Драко был уверен, что в эти дни всю кровь в нём заменили зелья.       Этот период нельзя было назвать лучшим, а постоянное лежание на кровати утомляло, но Драко готов был это терпеть, особенно когда на седьмой день его восстановления в комнату ворвалась Беллатриса и заявила, что Малфою немедленно стоит вернуться к тренировкам. Что было удивительным, так это снисходительное поведение тётки. Она не срывалась так часто, а когда Драко удалось добиться от крысы душераздирающих писков, Лестрейндж искренне за него порадовалась. Она всё время говорила ему о лавке «Горбин и Бэркес» и интересных артефактах в ней. Но больше всего Малфоя вводили в замешательство бесконечные разговоры о доверии и семейных узах.       Это не имело никакого смысла, потому что он никогда не был близок со старшей сестрой своей матери. Большую часть его жизни Лестрейндж провела в Азкабане, Драко её почти не знал.       Однако всё это стало вырисовываться в некую картину неделю назад, когда выйдя из душа Малфой обнаружил в своей комнате обмундирование, теперь надлежащее ему по статусу, а рядом со всем этим стоял, низко склонив голову, дрожащий Отто.       — Хозяина Драко ждут к завтраку, — пропищал эльф, оттягивая свои большие уши вниз.       — Я понял, Отто, — Малфой скинул с себя полотенце и, надев бельё и брюки, повернулся к домовику. — Ты принёс мои зелья?       От неожиданно прозвучавшего вопроса эльф подпрыгнул, а потом задрожал ещё сильнее и уже приготовился удариться головой об стоявший рядом с ним комод, когда Драко остановил его одним движением руки.       — Отто, где зелья? — строго повторил он, будто разговаривал с маленьким ребёнком, но вряд ли Драко Малфой умел ладить с детьми.       — Зелья ждут Хозяина там же, где всегда, — Драко повернул голову вбок и заметил на одной из прикроватных тумбочек несколько бутыльков с разноцветными жидкостями, в которых были необходимые ему зелья и прихоти Нарциссы в виде витаминных настоек.       Малфой выпил их все, практически не различая вкусов, быстро оделся и направился в столовую. Только стоило ему выйти из своей комнаты, как он вновь ощутил концентрацию тёмной магии в воздухе. Это стало для него уже настолько привычным, что не вызывало рвотных рефлексов, лишь некое подобие отвращения. Тёмная магия без сомнений была могущественна и вызывала энтузиазм, но невозможно было отрицать её влияние на организм: то, как магия ощущалась на коже и под ней, то, как выпадала в осадок в лёгких, и то, как взваливалась на плечи неподъёмным грузом. Было тошно.       Малфой не терял своего достоинства, направляясь в столовую на встречу с Волдемортом, но при этом старался идти быстрее, чтобы не разозлить своего Лорда. Это должно было вызывать у Драко отвращение, но всё что он испытывал было чувством граничащим между тщеславием и амбициями.       Драко вошёл в просторное помещение, значительную часть которого занимал большой обеденный стол, способный вместить за собой не один десяток волшебников. Тёмный Лорд восседал во главе стола, раньше это место занимал Люциус. Нарцисса находилась на своём привычном месте — по левую сторону от места отца, сейчас она сидела слева от Волдеморта.       — Мой Лорд, — Драко сделал небольшой поклон головой, подходя к месту за столом напротив матери.       — Я очень рад тебя видеть, Драко, — змеиные зрачки странно блеснули в свете стоящих на столе свеч.       Малфой сел на своё место и едва заметно улыбнулся напряжённой Нарциссе. Она снова проделывала свои манипуляции с едой, создавая подобие того, что ест. На столе стояло огромное разнообразие блюд, на тарелке перед Драко лежал полный английский завтрак, по классике состоящий из омлета, жаренного бекона, приготовленных на гриле помидоров и грибов и тоста с маслом. Драко испытывал сосущие ощущения в желудке, обозначающие его голод, но также он понимал, что вряд ли сможет съесть сегодня хоть крошку хлеба. Если бы не зуд на щеке от пристального взгляда — Малфой был уверен — красных глаз, то он вряд ли бы притронулся к еде, но так ему пришлось наколоть на вилку ломтик бекона.       — У меня есть для тебя задание, Драко, — сказал Волдеморт, его тон был буднично-удовлетворённым. Всё шло так, как ему того хотелось.       — Я сделаю для вас всё, что угодно, мой Лорд, — Малфой так и не донёс вилку до рта, зависнув рукой на полпути.       Он поднял глаза, чтобы убедиться — Волдеморт наблюдал за ним, отслеживал реакции Драко.       — Ты должен будешь вернуться в Хогвартс и сделать это до конца учебного года, — продолжил Тёмный Лорд.       Драко сглотнул, он всё ещё не опустил глаз, и поэтому только кивнул, оставив последнюю реплику без ответа. Хотелось поскорее узнать задание. Это его шанс стать приближённым — быть приближённым всегда было тем, чему Драко учили с детства — выстраивать связи.       — Я хочу, чтобы в знак своей верности мне, — Реддл улыбнулся, — ты убил Дамблдора.       Всё замерло, кажется, даже время. В горле пересохло, а Волдеморт продолжал сидеть на своём месте и смотреть на Драко, он больше ничего не говорил, молча ожидая хоть какого-то отклика. Малфой всё-таки донёс до рта бекон, прожевал его и застопорился. В таких ситуациях обычно говорят, что кусок в горло не лезет, и это точнее всего описывает происходящее. Этот тот самый момент, когда ты задумываешься о вещах, которые всю жизнь делал автоматически и справлялся с ними на отлично, а стоило подумать и сделать осознанно, как понимаешь, что ты этого не умеешь. Драко потянулся к бокалу с водой, обильно запивая то, что съел парой секунд раньше. Реддл повернулся к миссис Малфой.       — Как думаешь, Нарцисса, твой сын справится с заданием? — он сверкнул красными глазами в сторону Малфоя-младшего и полностью обратил свой взгляд к сидящей с ними за столом женщине. — Мне бы не хотелось, чтобы ты лишилась сына.       Конечно, его это совсем не заботило. Кто угодно мог проявлять заботу, но только не Волдеморт. Он презирал любовь, а значит, сейчас это было предупреждение о том, чего Нарцисса по-настоящему боялась.       Если Драко не справится, его убьют.       — Я верен вам, мой Лорд, — Драко подал голос, который моментами срывался от хрипов, поэтому Малфой отпил немного горячего чая. — Я сделаю всё, чтобы доказать вам это.       Он заметил, как задрожали руки матери, но даже не повернулся в её сторону, смотрел только на Реддла.       — Я буду ждать результата, пока твоя семья, я уверен, будет верить в твой успех, — слова срывались с губ яростным шипением.       Теперь это было не предупреждение, а прямая угроза. Если Драко не справится, то убьют не только его. Убьют их всех. Всех, кто ему по-настоящему дорог.       Вспоминая завтрак недельной давности, Малфой обернулся, чтобы убедиться, что Нарцисса за ним не идёт. Она встретила свою знакомую, с которой разговорилась, а он сбежал под предлогом зайти в книжный. Косая аллея не была тем, в чём Драко нуждался. Он готовился к своему заданию, а значит, он нуждался в источниках чего-то действительно ужасающего, того, что Драко так не переносил ощущать на своей коже. Ему нужна была Тёмная магия, её концентрат.       Малфой направлялся в сторону Лютного переулка, ему нужна лавка Горбина и Бэркеса, сейчас Драко всерьёз воспринимал все слова своей тётки, может, он всё ещё сомневался в родственных доверительных отношениях, но в том, что тёмные артефакты могут быть отличными помощниками, если правильно их использовать, был уверен.       Он проходил мимо магазина близнецов Уизли «Всевозможные волшебные вредилки», когда заметил в одном из окон две рыжие макушки и одну кудрявую шевелюру, напоминающую воронье гнездо. Драко притормозил всего на пару секунд, замечая, как Грейнджер втирала что-то себе под глаз. Он усмехнулся, вспоминая её лицо с огромным синяком. Ему всё ещё хотелось узнать, кто это сделал, и, может быть, всерьёз послать этому человеку цветов.       Они с матерью решили зайти в магазин мадам Малкин, чтобы приобрести Драко несколько новых мантий. Нарцисса не отходила от сына ни на шаг, контролируя почти каждый его шаг с тех пор, как он узнал, что должен сделать для Тёмного Лорда. Это было странно, но Драко понимал, почему Нарцисса поступает именно так. Что его действительно смущало, так это её слова, которые шли вразрез словам её сестры. Миссис Малфой чуть ли не слёзно просила Драко не обращаться к Белле за помощью, она всё чаще говорила о профессоре Снейпе.       Всё это крутилось в голове Малфоя, пока он стоял у зеркала и рассматривал своё отражение в тёмно-зелёной мантии. Он пытался понять, почему должен обратиться именно к Снейпу, а не к Беллатрисе, ведь она была частью семьи, в отличие от школьного профессора, который в прошлом был другом отца. К тому же сама Белла была против Снейпа, она не раз говорила, что не доверяет ему. А Драко так и не мог решить, какую из сестёр Блэк ему всё-таки послушать. С одной стороны была мать — человек, который совершенно точно желает ему только добра, с другой — Беллатриса, преданная последовательница Волдеморта, носившая метку не первый год и знающая других Пожирателей лучше своей сестры, у которой руки были чисты.       Малфой тяжело вздохнул, недовольно посмотрев на крутившуюся вокруг него женщину, которая уже не в первый раз ткнула его булавкой. Это не было больно, но будучи наследником рода из священных двадцати восьми, Драко привык к более услужливому обращению со своей персоной. Мадам Малкин тихо извинилась и поправила булавку так, чтобы она не доставляла неудобств такой важной персоне, как Драко Малфой. Он поднял взгляд, ещё раз осматривая себя в зеркало, и наконец заметил наблюдающую за ним Золотую троицу.       — Мама, если ты всё ещё задаёшься вопросом, что это за вонь, — произнёс Драко, вспоминая, как несколько минут назад Нарцисса скривилась, сказав, что почувствовала какой-то странный запах, — так сюда только что вошла грязнокровка.       Драко усмехнулся, заметив недовольное выражение лица Грейнджер, а потом почувствовал, как его лицо вытягивается в удивлении, когда он заметил на лице гриффиндорки огромный синяк под глазом, но Малфой быстро взял контроль над эмоциями, вернув лицу прежнюю отстранённость. Он слышал возмущения хозяйки магазина и видел, как Поттер с Уизли достали свои палочки, а Грейнджер, словно их мамаша, пыталась усмирить двух идиотов. Размахивающие палочками за пределами Хогвартса болваны с львиного факультета веселили Малфоя. Ему правда было смешно.       — Ага, как будто вы посмеете колдовать вне школы, — издевательски протянул Драко, понимая, что без сомнений находится в выигрышном положении. — Грейнджер, кто это тебя так? Хочу послать ему цветов.       Гермиона открыла рот в возмущении, уже готовая что-то ответить, но была перебита мадам Малкин. Несносная женщина. Она портит Драко всё веселье, которого у него теперь и так немного.       Малфой заметил, как Нарцисса не спеша вышла из-за вешалки, успевая по пути рассмотреть ещё парочку парадных мантий.       — Уберите это немедленно! — холодно приказала она гриффиндорцам, по-прежнему направляющих на Малфоя волшебные палочки. — Если вы посмеете ещё раз напасть на моего сына, я добьюсь, чтобы это было последним, что вы сможете сделать.       Поттер сделал несколько шагов вперёд, начав что-то говорить о Пожирателях, а Драко чувствовал, как натягивается каждый нерв в его теле. Поттер совсем не думал, что несёт, и ступал на опасную дорожку. Он вякнул что-то о Люциусе, грозясь, что и Нарцисса вскоре окажется рядом с ним в Азкабане.       — Не смей так говорить с моей мамой, Поттер! — прорычал Малфой. Его начинало бесить, что все вокруг стремились выплеснуть тонну угроз на Нарциссу.       Мадам Малкин вновь ткнула в Драко булавкой, а потом вознамерилась укоротить левый рукав. Он понимал, что находится на грани. На грани раскрытия, срыва и ещё чего-нибудь, что точно не понесёт за собой положительных эмоций. Поттер вновь угрожал Нарциссе, но она не отставала, сказав что-то про скорое воссоединение Гарри и Сириуса.       — Убери от меня свои иголки, женщина! — не выдержал наконец Драко. — Мама, я подумал, что не буду покупать здесь эти тряпки!       — Я думаю, ты прав, — произнесла Нарцисса, коснувшись плеча сына тонкими бледными пальцами. — Когда я вижу, какое отребье здесь обслуживают… — она резко замолчала, а потом сообщила, что будет лучше, если они отправятся к «Твилфитту и Таттингу».       Они вышли из магазина, гордо вскинув подбородки, и Драко не лишил себя удовольствия задеть стоявшего к нему ближе Уизли плечом.       Наверняка близнецы Уизли дали Грейнджер какую-нибудь волшебную мазь, которая поможет справиться с её проблемой. Драко потряс головой, выкидывая оттуда ненужные мысли. Сейчас он должен быть сконцентрирован. Он собирается приобрести себе союзника, что обеспечит его необходимыми артефактами и возможным спасением, если Беллатриса была права.       В какой-то момент Малфою показалось, что за ним следят, но обернувшись он ничего не заметил, хотя на секунду ему показалось, что в нескольких метрах от него над землёй прошлись пара ботинок без хозяина. Драко списал это на стресс и зашёл в нужную ему лавку, окунаясь в своеобразный чан с концентрированной Чёрной магией.       Он неторопливо осмотрелся, пару раз скривившись, заметив на полках пыль и паутину. Через несколько минут к Драко из-за прилавка вышел невысокий старик с короткими седыми волосами и небольшой залысиной в области темени. Драко спросил у него про некоторые артефакты и способы их действия, подмечая, какие бы подошли ему в сложившейся ситуации. Хозяин лавки водил Драко по небольшой комнате, показывая различные артефакты, пока взгляд Драко не зацепился за деревянный шкаф со скошенным верхом и резцовыми узорами. Исчезательный шкаф. Именно то, что может спасти Малфою жизнь.       Горбин начал юлить, как только Драко задал вопросы о работоспособности артефакта в виде шкафа. Затылок Малфоя зудел, будто на него уставилась толпа безмозглых первогодок, но он старательно это игнорировал. Малфой чувствовал, как раздражение в нём возрастает с неимоверной скоростью, готовясь снести всё на своём пути. Словно огромная волна, выбравшаяся на берег. Контроль матери был маленьким волнением воды в открытом море, а столкновение с Золотым трио стало подводным землетрясением, выгоняя маленькую волну в сторону берега. И Горбин рисковал познать на себе обрушение цунами. Тонны бурлящего в венах Малфоя раздражения.       Ему не хотелось затягивать это дело на долгое время — в любой момент его могла хватиться Нарцисса. Ему пришлось прибегнуть к крайним мерам. Драко задрал рукав рубашки, обнажая свою Чёрную метку, выделяющуюся тёмным пятном на ещё немного воспалённой коже. Малфой видел, как дряблая кожа на лице Горбина бледнеет, а сам он пятится назад.       Правильная реакция.       Драко усмехнулся, предчувствуя, что теперь хозяин лавки будет более сговорчивым. И оказался прав, уже через десять минут Малфой направлялся к выходу, взяв со старика обещание молчать об их маленькой договорённости. Теперь только оставалось вернуться в Хогвартс.       На улице он вздохнул полной грудью. В первые секунды пребывания на свежем воздухе он услышал какие-то копошения, а поэтому решил поскорее оттуда ретироваться. Пройдя несколько шагов, он уловил в воздухе совсем неподходящие улочке запахи. Что-то сладковато-свежее.       Пахло бергамотом.

***

      Ветер мягко ласкал кожу, кутая словно в одеяло. Глубокий вдох, чтобы до рецепторов добрались такие правильные запахи: цветочно-сладкие. Открытую на спине кожу царапала кора дерева, но это совсем не вызвало неприятных эмоций. Будто всё так и должно быть. Гермиона обернулась, замечая светло-розовые цветки. Вишня. Она коснулась кончиками пальцев ствола дерева, проверяя на ощупь. Глаза не врали. Это была обычная вишня. Ей нужна другая. Не эта. На этой чего-то не хватает. Чего-то очень важного.

***

Август, 1999

      — Джинни! — Гермиона чувствовала на своих плечах чужие руки, сжимающие её слишком крепко. — Джинни, отпусти!       — Гермиона!       — Пусти меня! Мне надо… Пусти… Джинни!       — Гермиона! Послушай…       — Нет! — Грейнджер взвизгнула. — Нет! Пусти меня! Я должна…       — Гермиона! — голос младшей Уизли прозвучал слишком резко, но Гермиона ничего не хотела слышать.       — Я только хочу сказать, — она замолчала. — Джинни, пожалуйста…       — Прости, — Джинни обняла Гермиону, сжимая руками как можно сильнее, пока та продолжала вырываться.       С очередным резким рывком Гермиона неожиданно поднялась в собственной постели, одеяло сбилось на бёдрах, подушка скатилась куда-то под поясницу, а лежащий на второй половине кровати Живоглот недовольно потянулся. Тишину комнаты нарушало неравномерное дыхание Грейнджер, а по шее скатилась капля пота. Гермиона закрыла глаза, выдыхая, сердце отбивало бешеный ритм, отчего создавалось ощущение, что оно вот-вот пробьёт грудную клетку и вырвется наружу. Опустилась на кровать, доставая из-под спины одну из подушек и укладывая её рядом с собой. Сон. Это был сон.       Гермиона повернулась на бок, захватывая всё ту же подушку в объятия. Она так явно ощущала на своих плечах руки Джинни, ей до сих пор казалось, что кто-то касается кожи. Глаза по-прежнему оставались закрытыми, потому что это был единственный способ хоть немного контролировать собственные мысли. Рядом раздавалось кошачье мурчание, а потом щеки коснулось что-то мягкое и мокрое. Грейнджер открыла глаза, наблюдая, как её любимец начал ластиться к ней, она протянула руку, чтобы погладить его. Мурчание стало ещё громче, и Гермиона улыбнулась.       — Ну что, Глотик, будем вставать? — она уткнулась носом в шею питомца, вслушиваясь в греющие душу звуки. Ответом было протяжное мяуканье.       Это было так естественно — разговаривать утром с собственным котом, наверное, это было очевидной гранью сумасшествия, но это было так реально, что Гермионе удавалось почувствовать себя живой. Всё это было таким привычным, что заставляло внутренне ликовать. Вот у стены стоял чемодан, который был разобран лишь наполовину, в нём всё ещё лежали школьные вещи: мантии, форменные юбки, некоторые учебники и исписанные домашними заданиями пергаменты — это всё уже больше не пригодится, и это нарушает устой в привычных вещах, именно поэтому вещи оставались в чемодане. Так, будто завтра Гермиона проснётся и ей нужно будет отправиться на Кингс-Кросс, на известную только волшебникам платформу девять и три четверти, будто она войдёт в Хогвартс-экспресс и отправится в школу чародейства и волшебства. Возможно, это будет как впервые, когда воодушевлять будет каждая деталь: говорящие картины и двигающиеся лестницы, о которых маленькая Гермиона уже читала, пока ждала этого дня, или она снова станет частью Золотого трио, снова приобретёт настоящих друзей. А может, это будет её четвёртая поездка, полная переживаний и волнений за друга, расследований нечестных проникновений в Хогвартс бессовестных журналистов и волнительных бесед с мировой звездой квиддича. Или… или это окажется шестой год обучения, когда уже всё так привычно, что не воодушевляет, когда на пятки наступает магическая война, а Гермиона расходится в обещаниях и совершает одну ошибку за другой, когда впервые… когда слишком много впервые.       Словно чемодан со школьными вещами — самое настоящее доказательство того, что всё по-прежнему.       Ничего не изменилось.       Ничего не было.       Ничего не произошло.       Это было так правильно — так необходимо — отрицать всё очевидное. Гермиона потянулась, направляясь в сторону пакета с кошачьим кормом, это стало ритуалом за то время, пока она находилась дома, — кормить Живоглота в первую очередь после пробуждения.       За то время пока она дома.       Сколько времени она вообще уже дома? День рождения Гарри был две недели назад, а Гермиона наверняка вернулась из Хогвартса раньше этого дня. Грейнджер нахмурилась, ей стало крайне важно узнать, какого числа она вернулась из школы домой. Она подошла к столу, на котором лежало несколько писем и блокнот с маленьким календариком внутри, Гермиона только успела взять маленькую карточку в руки, как затрещал камин. Она обернулась, собираясь встретить гостя, но у камина никого не было, только в зелёных искрах вырисовывалось лицо Джинни и слышалось негодующее ворчание Гарри.       Грейнджер поплотнее закуталась в плед, стянутый с кровати, пока она вставала, и подошла к камину.       — Ты уже собралась? — пробормотала Джинни, оборачиваясь взад себя и явно теряя свою мысль, а потом повернувшись обратно недовольно посмотрела на Грейнджер. — Ты что, только встала?!       — Очевидно, — Гермиона посмотрела на часы, висевшие недалеко от камина, которые показывали только половину девятого утра. — Вам двоим, я так понимаю, доброго утра желать уже поздно.       — Очевидно, — перекривила Уизли, а потом снова обернулась, когда к ней подошёл Гарри.       — Я вообще не понимаю, зачем мы так рано встали, — негодовал Поттер. — Это мой единственный нормальный выходной за последние две недели, а я встал раньше, чем обычно на работу.       — Ты сам попросил! — воскликнула Джинни, совершенно забывая о Гермионе. — Ты хотел успеть зайти в Министерство!       — Мне на это требуется пять минут, Джинни! Обед в Норе будет в два, а мы встали ради этого в шесть утра! — кажется, Гарри был на взводе. Судя по всему, эти двое за утро ругались уже не в первый раз.       Они не так давно съехались и сейчас переживали не лучший свой период, пытаясь найти компромиссы для удобного существования вместе под одной крышей. Как-то раз, дней пять назад, Джинни ворвалась поздно ночью к Гермионе, сказав, что они опять поссорились, а возвращаться в Нору она не хочет. Наутро Поттер уже и сам стоял в квартире подруги и выглядел очень уставшим и не выспавшимся, что говорило о том, что Гермиона была не первым вариантом поисков сбежавшей девушки. Джинни очень тронула эта ситуация, и через несколько минут они с Гарри скрылись в пламени камина. Сначала всем было неудобно наблюдать за подобными перебранками пары, но со временем это уже стало таким привычным, что не воспринималось слишком серьёзным.       — Гермиона! — Джинни, бросив попытки достучаться до своего молодого человека, решила переключиться на подругу. — Почему ты ещё не собираешься? Ты же помнишь про обед, на который тебя пригласила моя мама?       — Конечно, я помню про приглашение миссис Уизли, просто… — она замялась, говорить о том, что всеми её планами на сегодня было затворничество в собственной квартире, являлось одним из проявлений мазохизма, когда Джиневра Уизли становилась разъярённой фурией.       — Даже не вздумай мне говорить, что ты намеревалась пропустить этот обед! — эмоциональность и негодование единственной девушки среди детей Уизли возрастало в геометрической прогрессии.       — Не то, чтобы намеревалась, но у меня были ещё планы, — Гермиона неловко пожала плечами. — Я собиралась подготовиться к работе.       — Не хочу ничего слышать! — отрезала Уизли. — Ты только устроилась в Министерство, у тебя там ещё нет никаких дел, поэтому ты придёшь сегодня на обед!       — Джин… — начала Гермиона.       — Нет, я не собираюсь слушать твои отговорки. До встречи! — девушка по ту сторона камина махнула рукой, собираясь отстраниться.       — Нет, Джин, послушай… Я только хотела спросить, — протараторила Гермиона. — Когда мы приехали из Хогвартса?       — Эмм, — Джинни замешкалась, — второго июля. Ты…       — Да, спасибо, я пойду собираться на обед, — она сказала это так быстро, что потеряла половину окончаний слов, но Уизли согласно кивнула и исчезла из камина подруги.       Грейнджер выдохнула, она понимала, что задавать такие вопросы было не самым разумным из её поступков, но это был самый точный метод что-то узнать. В последнее время она всё чаще ловила себя на мысли, что чего-то не помнит, каких-то событий из прошедшего года, и так сложилось, что свидетельницей их всех была Джинни. Недавно Уизли уточнила у Гермионы, точно ли она не сердится на неё за чрезмерную болтливость с Гарри, а Грейнджер даже не помнила того, что они вообще это обсуждали. И всё это накатывало на неё в последние четырнадцать дней, словно день рождения Гарри стал каким-то катализатором в понимании происходящего.       Будто до этого Гермиона не понимала, что время идёт, а не стоит на месте.       Живоглот потёрся о ноги хозяйки, мяукнув при этом. Она тут же спохватилась, поняв, что так и не накормила своего любимца, переключившись на разговор с друзьями. Гермиона насыпала в чашку сухого корма, а потом заварила себе чай и уселась на подоконник. На кухонном столе лежало несколько писем, сложенных в аккуратную стопку и расфасованных по важности: самые бесполезные внизу, самые важные наверху. Письмо из Министерства выделялось своей помпезностью: качественный дорогой пергамент с водяным знаком посередине, ровные края без единого изъяна, самые лучшие чернила, которыми написано письмо от Министра (какая честь получать приглашение на работу лично от министра магии — Кингсли Бруствера). Гермионе сразу предложили занять пост заместителя отдела регулирования и контроля за магическими существами, и пусть ей хотелось продвигаться по карьерной лестнице более плавно, она не собиралась отказываться от предоставленной возможности — это позволит ей исполнить то, о чём она когда-то мечтала: изменить жизнь домашних эльфов и других нуждающихся в защите магических существ.       «В этом вся Гермиона», — в шутку сказал Гарри в свой день рождения, когда Гермиона объявила о пришедшем ей накануне приглашении на работу и своих размышлениях по этому поводу. Конечно, все понимали, что несмотря на смех компании, Поттер говорил серьёзно, единственная представительница женского пола в Золотом трио была самым большим борцом за справедливость, а значит, она не могла себе позволить блат. Однако с большим трудом друзьям удалось убедить её в том, что она честно заработала своё место, просто не всегда её работа была в Министерстве, о чём говорит орден Мерлина, присвоенный ей не так давно.       Уже в понедельник она должна будет приступить к своим новым обязанностям, ей нравилась эта перспектива, но также безумно пугала — всё снова меняется. Гермиона ещё никогда не любила стабильность так сильно, как сейчас, ей просто не хотелось никаких изменений и перемен.       Всего лишь немного постоянства, неужели это так много?       Гермиона отпила уже остывший чай, после чего убрала от себя кружку скривившись. Холодный чай не был отвратительным или неприятным на вкус, но он вязал на языке, оставляя сдавливающее ощущение в горле. Таким же было предчувствие предстоящей встречи с семьёй Уизли. Молли настояла на обеде, чтобы собрать всех вместе для празднования прошедшего дня рождения Гарри и последнего в их кругу выпуска из Хогвартса. На самом деле они уже сделали это тридцать первого июля, сидя вчетвером в гостиной дома на площади Гриммо. И во встрече дома у семьи Уизли не было чего-то особенного или неизвестного, но там должно было собраться много людей, от которых не знаешь чего ждать.       Больше всего Гермиона боялась вопросов. Ей до дрожи не хотелось слышать никаких вопросительных предложений о школе, планах на будущее или о чём-то другом. Грейнджер не знала, как на них отвечать. Ей было страшно услышать вопрос о последнем годе в школе и найти новые пробелы в своей памяти. Страшно, что кто-то спросит о том, чем девушка думает заняться в Министерстве, а она не знает ничего помимо планов о выполнении обязательств, связанных с её должностью. Конечно, она думала о том, чтобы внедрить какой-нибудь проект по домовикам или кентаврам, но на этом все её представления заканчивалась. Пугало также то, что такие люди, как Молли и Артур обязательно спросят о планах на семью. Спросят о замужестве и детях. И Гермиона не представляла, как можно сказать им, что она не собирается выходить замуж в ближайшее время и точно не задумывается о детях, потому что перспектива кого-то полюбить пугала больше, чем услышать вопросы.       Сразу на следующий день после дня рождения Поттера Гермиона выбралась вместе с мамой по магазинам, и когда они зашли в кафе на небольшую передышку от покупок, к Гермионе подошёл познакомиться молодой человек, который стоит признать был очень даже симпатичным, однако только Гермиона представила себе отношения, как грудную клетку сдавило, лёгкие сжались, и она чувствовала, как пульсирует вена на шее. Грейнджер сложно было вымолвить что-то связное, и она даже не помнит, что в итоге сказала Майклу — если память не подводила в этот раз, то он представился именно этим именем, — всё, что Гермиона запомнила, так это то, как она заперлась в маленькой кабинке туалета и просидела там несколько минут, заставляя себя дышать. Джинни не упоминала ничего подобного, а значит, об этой проблеме она ничего не знала или просто не говорила, Гермиона догадывалась, что у подруги и так возникает уже слишком много вопросов, и давать ещё поводов для новых не хотелось.       Прохладный душ был бы отличным способом привести себя в чувство и взбодриться, но больше всего удовольствия приносил горячий. Иногда, стоя под обжигающими потоками воды, Гермиона задумывалась о том, не является ли горячий душ разновидностью мазохизма, но потом её мышцы расслаблялись и мысли выстраивались в закономерный ряд. Это было именно то, что нужно. Закономерность. Порядок. Расслабление. Холодный душ приводил в тонус, но Грейнджер и так всегда была в тонусе, словно в её спине был спрятан заводной механизм, который постоянно кто-то подкручивал, не позволяя остановиться. Это утомляло.       Вопреки сказанному о сборах, Гермиона не заморачивалась с выбором одежды — ей было достаточно висевших на спинке стула тёмно-синих джинсов и светлой рубашки свободного кроя. Джинни однозначно не будет довольна, но сейчас это мало волновало, если бы не она, то Гермиона вообще не выбралась бы сегодня из квартиры.       Вопрос со способом перемещения решался не в пользу более быстрого способа, трансгрессия была более времязатратной, но именно дополнительное время помогало лучше собраться с мыслями. Необходимая точка аппарации находилась совсем неподалёку. Оказавшись в тёмном закоулке, Грейнджер не дала себе даже минуты размышлений, тут же трансгрессируя к Норе.       Добравшись от границы антиаппарационных чар до самого дома, Гермиона постучала. Уже меньше чем через минуту, перед ней была широко раскрыта дверь и стояла счастливая Молли Уизли. Женщина не дала Гермионе даже вздохнуть, как заключила в крепкие объятия.       — Мы тебя уже заждались, — произнесла миссис Уизли, отпуская Грейнджер из капкана своих рук, но одну всё-таки оставила покоится на плече, направляя тем самым девушку в нужном направлении. — Я думала, что ты явишься через камин.       — Да, так и планировалось, — соврала Гермиона. — Просто мне нужно было забежать в один магазинчик до этого, а потом я поняла, что опаздываю, и вот пришлось трансгрессировать.       Молли понимающе покачала головой, принимая ложь девушки за подлинную монету.       — Но, к счастью, ты не опоздала ни на минуту, — подбодрил вышедшей откуда-то сбоку мистер Уизли. — Идёмте же скорее к столу!       Через несколько коротких мгновений и парочку дружеских объятий Грейнджер сидела за столом с по-своему родными людьми. Из братьев Уизли не было только Чарли, живущего всё так же в Румынии, и Джорджа, который с каждым днём всё больше замыкался в себе после потери брата-близнеца. Билл, Флёр и Перси что-то очень бурно обсуждали, пока Джинни и Гарри спорили из-за очередной ерунды. Рон читал какой-то журнал о квиддиче, но тут же его отложил, как только в комнате появилась Гермиона.       Молли усадила её на свободное место, а потом села по левую сторону от своего мужа, они сидели во главе овального стола из светлого дерева. Флёр с двумя братьями Уизли сидели напротив родителей, когда — очевидно, будущая — чета Поттеров сидели рядом с Молли. Гермионе досталось место рядом с Роном по правую руку от Артура.       Всё было почти идеально: все ели наивкуснейшие блюда, приготовленные по особым рецептам миссис Уизли, смеялись с шуток Джинни, обсуждали рабочие моменты и кучу других вещей. Всё выглядело по-семейному.       И это стало проблемой.       Грейнджер начало казаться, что стены медленно сужаются, её трясло. Все говорили о стольких вещах сразу, что она попросту не успевала за сутью разговора. Она старалась продержаться подольше, но через пару часов Гермиона не выдержала. Она слишком резко соскочила со стула, чтобы просто встать и уйти, не привлекая к себе внимания. Пришлось объясняться. Говорила что-то о забытой встрече с родителями, планах работы и кучу других несуразных вещей, не совпадающих между собой. Это продолжалось пару минут, пока все не кивнули в ответ, словно поняли её без слов.       Гермиона распрощалась со всеми настолько быстро, насколько это вообще было возможно. Ей становилось неимоверно душно и хотелось поскорее оказаться в собственной квартире. Она уже почти вышла из дома, когда на самом пороге её перехватил Рон.       — Я провожу тебя? — он неуверенно улыбнулся и почесал затылок в своём излюбленном жесте: немного наклонив голову назад, вытягивая шею и зарываясь пальцами в рыжую шевелюру.       — Конечно, — она кивнула.       Возможно, это не являлось её самым разумным решением, но спорить не было сил. Гермиона тяжело вздохнула, наблюдая за тем, как лучший друг тянется за своей волшебной палочкой, лежащей на обувной полке. Он неловко открыл дверь, пропуская подругу вперёд, и она не могла не улыбнуться этому его жесту вежливости. Рон был таким же, как и всегда. Он переминался с ноги на ногу, когда не знал, с чего начать разговор, никогда не закусывал губы или щёки для контроля эмоций — обычно его выдавали покрасневшие щёки и шея, он не взлохмачивал волосы, как это часто делает Гарри, но постоянно тёр лоб над правой бровью в любой непонятной ситуации.       Никаких наклонов головы и прищуренных глаз, злости и чрезмерной бледности. Отсутствие сдержанности, холодности и величия.       Рон не ассоциировался с айсбергом, скорее с чем-то более тёплым. Согревающим.       Гермиона смотрела на его профиль, пока они шли к месту окончания антиаппарационных чар, они оба молчали, и это совсем не напрягало, а скорее было горячим душем, который сейчас был бы очень кстати.       — Ты знаешь, что смотришь слишком пристально? — он не повернулся полностью, но всё-таки взглянул на неё, улыбнувшись.       — Ты не выглядишь таким же уставшим, как Гарри, — заметила Гермиона.       — Это плохо? — Рон развернулся к ней лицом, продолжая идти дальше спиной вперёд.       — Скорее странно, — она пожала плечами. — Ты как будто только из отпуска, когда твоя сестра жалуется, что не видит своего парня.       На последних словах Рон заметно нахмурился, видимо, ему всё ещё было непросто принять отношения Гарри и Джинни.       — Гарри… он берёт на себя слишком много, — пробормотал Уизли.       — Он делает так всегда, разве нет? — Рон пожал плечами, прошептав что-то себе под нос. — Ты, кажется, не стремишься продвинуться по карьерной лестнице.       — В этом проблема, да? — неожиданно воскликнул он. — В том, что Гарри много работает, а я, как всегда, плетусь где-то сзади?       Грейнджер остановилась, не ожидая такого выпада, она не собиралась выводить друга из себя, ей всего лишь хотелось поддержать разговор.       — Рон, — она коснулась его плеча, немного сжав пальцы на мягкой ткани его футболки, — я не об этом говорила. Раньше ты хотел быть аврором, а сейчас ты словно перегорел.       — Тебе ли мне об этом говорить? — он усмехнулся, но в его глазах не было ни намёка на веселье, они зияли неизбывной печалью, Гермиона не ответила, и он уточнил: — Ты на себя не похожа, знаешь? Тебя будто подменили.       — Всё пережитое… — начала Гермиона, но была перебита.       — Ну да, пережитое, — фраза показалась чрезмерно саркастичной. — Ты просто скажи, у вас всё серьёзно было? С тем парнем?       — Что? — она пыталась сглотнуть, но её организм явно лишился этой функции, потому что в горле стоял непроходимый ком.       — Это было слишком очевидно тогда, что у тебя кто-то появился, — Гермиона заметила случайно, она просто опустила взгляд, как Рон сжал руки в кулаки. Он словно старался держать всё под контролем и в первую очередь себя самого.       Только она собралась ответить, приведя свои мысли в хаотичный порядок, как была перебита. Уизли подошёл к ней максимально близко и ухватился за её плечи.       — Просто… Гермиона… — он замялся. — Возможно, я могу что-то сделать для тебя? Может быть, ты позволишь…       В этот раз не дала договорить сама Гермиона.       — Не поднимай эту тему больше, — прохрипела она, — пожалуйста.       Рон не ответил, только молча кивнул, а потом притянул её в свои объятия. Грейнджер уткнулась носом ему в сгиб между плечом и шеей и глубоко вдохнула.       — Ты пахнешь, как прежде, — прошептала в ключицы, не отстраняясь ни на миллиметр.       — И как же? — в мужском голосе отчётливо слышалась улыбка.       Гермиона вообще не думала, что Рон услышит, но…       — Скошенной травой и шоколадом, — отстранилась совсем немного, чтобы заглянуть в глаза.       Ветер прошёлся по их волосам, принося с собой смех из открытых окон дома, нарушая их неспокойное уединение.       Детством, Рон.       Когда ещё не больно и не страшно, а жизнь полна приключений. Когда самый большой страх — МакГонагалл с известием о проваленном экзамене. Когда есть только учебники, тайны Гарри и детская влюблённость в одного из лучших друзей. Когда ещё неизвестно, что это значит — тонуть.       Гермиона покрепче обхватила друга, обнимая сильнее, и сжала мужскую футболку в кулаки в области поясницы. Прижимаясь ещё ближе. Вдыхая ещё глубже.       Почти горячий душ.       То, что нужно.