Шрамы, веснушки и Солнце вместо сердца.

Жан Кирштейн — амбассадор сожженной дотла и разбитой вдребезги юности. Тот самый герой дешевых романов, который живет сегодняшним днем и никогда не доживает до старости, убитый собственными страхами. В его руках, исполосованных как бледными и старыми, так и новыми, до сих пор кровоточащими шрамами от резаных ран посредством металлических лезвий, горит все, к чему он только прикасается. И сердце Марко, рожденного первыми рассветными лучами, любимца самого Солнца, — тоже. Таких, как они, зовут бракованным дуэтом. Побитый, с трещащим по швам телом, озлобленный на весь мир, будто выброшенная в коробке из под обуви собачонка, утопающий в собственной крови и невинный и чистый, словно спустившийся с небес ангел, с детства растущий в любви и заботе, считающий своим долгом залечить все раны Мученика. Мертвый внутри и до боли любящий жизнь. Огонь и вода. Абсолютные противоположности. Но говорят ведь, что по каким-то там законам жанра противоположности притягиваются.  И этого и боится Жан каждую чертову ночь, лежа на полу среди догорающих окурков, осколков от собственного сердца и высеченных на помятых листах карандашных портретов парня с краеугольными звездами на щеках.  Боится, что если подпустит эту до ослепления светлую душу слишком близко к своей, от которой всегда было одно только название и рваные ошметки, то она почернеет, разгорится неумолимым синим пламенем и от нее останется лишь горка пепла(если вообще хоть что-то останется), которую потом подхватит и унесет порыв ледяного ветра.  Они сидят в пропахшей никотином, пылью и сандалом комнате Кирштейна, в беспросветной темноте, и лишь полная луна и миллиарды звезд на небе цвета каракатичной крови являются единственным источником света через распахнутое настежь окно. В старом проигрывателе крутятся пластинки «Arctic Monkeys», пропитанные крепкой вишневой любовью и блестящей пыльцой с крыльев пестрых бабочек, которые ежесекундно выпархивают из животов обоих парней.  Марко вплетает в лохматые и отросшие волосы младшего сухие ирисы, ярко-красные ленты и частичку себя, хотя у Жана и без того вместо крови и ликвора один лишь Ботт. На языках крутятся тысячи слов, но тишина для них — что-то большее, чем непрерывные разговоры, что-то очень комфортное, словно исхудавшее, но все такое же теплое, шитое-перешитое разноцветными нитками одеяло, укрывающее их плечи, плавниками косяков мелких рыб подрагивающие из-за холодных майских ветров.  Кирштейн раздет по пояс. Клетка ребер, ключицы и позвонки остро выпирают из-под бледной и тонкой, будто прозрачной кожи; впалый, словно высохшее дно озера, живот и предплечья покрыты хаотичными узорами рубцовых шрамов, по которым подушечками пальцев любит водить старший, лежа у Жана на груди и слушая его сердцебиение, учащенное тахикардией(или же присутствием рядом любимого человека). Марко тихонько напевает «я хочу быть твоим» и смущенно улыбается, когда младший в миллионный, кажется, раз целует его в шею, что вызывает внутри цветение душистой сирени, оплетающей органы.  — Твоя мама точно не против, что сегодня на ночь ты остаешься у меня? — Жан выпутывается из одеяла и встает, направляясь к широкому подоконнику с облупившейся на поверхности краской. Переступает через горы лежащих на полу вещей, даже не смотря под ноги: уже знает, как и где нужно идти, чтобы не наступить на что-нибудь. — Она же меня как-то не особо любит, — садится на подоконник, закуривает крайнюю в пачке сигарету и отворачивается от старшего, устремляя взгляд в небо. Мать Ботта действительно недолюбливает Жана. Первое время старалась максимально ограничить возможность контакта своего сына с этим "бродяжкой", как она называла Кирштейна. Запирала дома на все замки, объясняя это заботой, держала чуть ли не на привязи, и, происходи все это в какое-нибудь средневековье, точно бы посадила Марко в высокую и увитую плющом башню, окруженную бездонной пропастью и терновым лабиринтом, вход в которую охранял бы какой-нибудь собственный Норвежский горбатый. Но, несмотря на высокую вероятность быть увиденным, маленький веснушчатый мальчик, панически боявшийся высоты, каждый вечер все равно вылазил через окно второго этажа на стоящее рядом дерево, спускался на землю и бежал сломя голову к Жану. А вскоре женщина, не в силах сохранять дистанцию меж парнями, смирилась с тем, что ее сын общается с "отбросом", надеясь лишь на то, что тот не испортит "ее мальчика". — Я просто поставил ее в известность, — старший чешет веснушчатый нос и чувствует, что с момента, как Жан отошел от него, холод сумел колющими иголочками пробраться под кожу, несмотря на колючий хвойно-зеленый свитер крупной вязки и одеяло, все еще укрывающее плечи.  Еще с минуту Марко молчаливо рассматривает хаотичную, не похожую ни на чью больше комнату младшего, сравнимую только с каким-то музеем Всех Вещей, и, как и каждый раз, удивляется разнообразию того, что здесь есть. А есть в ней, кажется, абсолютно все: коробки с пластинками любимых рок-групп, которые почему-то пахнут яблочным сиропом, и с кассетами, все из которых очень странно подписаны, типа «Ботт поет песню бурундуков про сырные шарики, 24-ехчасовая версия» или «звуки капель воды, падающих в раковину из крана»; стопки потрепанных и пожелтевших от старости книг с русской классикой; кучки скомканных листов бумаги с рисунками, которые показались Кирштейну бездарными и были обречены на ликвидацию; карты звездного неба, латинский словарь, горшочки с выращенными в них грибами, кошачий скелет и даже ржавый велосипед без одного колеса.  Продрогший от отсутствия близости с Жаном, Ботт берет с деревянной табуретки покрытую нарисованными лягушатами керамическую кружку, в которой какое-то время назад дымился чай с мятой, отпивает уже остывшую жидкость и плетется к Кирштейну, тщательно высматривая на полу пробелы, по которым он успешно сможет дойти до младшего без перелома ноги, шеи или чего-нибудь еще. Жан наполняет сигаретным дымом легкие до отказа, ощущая слабое головокружение и то, как никотин проникает в организм, отравляя его, и через считанные секунды выпускает белесое облако в окно. Он тушит почти дотлевшую сигарету об стену, и это вызывает неописуемое облегчение у Марко, разливающееся на сердце бальзамом с охлаждающим действием.  Было время, когда Кирштейн тушил сигареты об свои кисти рук, прошитые синими молниями вен. Ужасное зрелище. Особенно для Ботта, который именно себя всегда винит в том, что Жан ненавидит самого себя и весь мир(кроме одаренного Солнцем парня) яростной ненавистью, ярким пламенем горящей у него в груди еще с самого раннего детства. Марко в тот период времени впервые в жизни был ужасно несчастен. Хотел вырвать себе полные слез глаза, выскрести их ногтями, лишь бы больше не видеть, как бледный и исхудавший младший сидит на холодном полу, разглядывая помутневшим взглядом ряд выжженных кружочков на руках, пока в комнате пахнет горелым мясом, запекшейся кровью и разочарованием.  И каждый раз Ботт, находя Жана в таком состоянии, камнем с обрыва падал перед ним на колени, набивая синяки, отдаленно потом напоминающие галактики, и, словно утопая в море отчаяния, захлебывался собственными слезами. Брал ледяные руки Кирштейна в свои теплые ладони, горячо целовал стигматы, будто это могло убрать их насовсем. Мысленно пытался хотя бы наполовину взять крест Жана на себя, который тот в одиночку тащит по собственной Виа Долороса. Умолял перестать быть эгоистом, что скрывается в своем мире, причиняет себе боль и заставляет их обоих страдать. Умолял посмотреть на него, чтобы в ореховых глазах найти хотя бы мимолетный живой блеск. Умолял вернуться.  Тогда Жан понятия еще не имел о том, каково чувствовать, как один только теплый каре-кофейный взгляд, отражающий в себе темно-оранжевый закат на фоне голых деревьев и потресканных домов, заставляет уже давно потухшие угли вместо сердца загораться вновь; каково задыхаться от недостатка кислорода среди звезд на щеках старшего. Они были лишь друзьями. Старыми-добрыми друзьями, которых объединяли небольшие магазины с виниловыми дисками, пропитанные волшебством фильмы про огнедышащих ящеров, сборник стихов Есенина и глубоко спрятанное внутри желание найти друг в друге нечто большее, которое смогло исполниться лишь благодаря более острой, чем обычно, фазе флагеллантства Жана.  — Иди сюда, — Кирштейн поворачивается к старшему, протягивает ему руку и, когда Марко ставит кружку на пол и наконец переплетает свои веснушчатые пальцы с его, длинными и узловатыми, Жан тянет того на себя, заставляя тем самым также сесть на подоконник. Призрачный свет от Луны падает на смуглое лицо Ботта, отбрасывая тени от длинных ресниц на млечные пути его щек. Рука младшего сама тянется в карман потрепанных джинсов, выуживает оттуда черную гелевую ручку с погрызенным колпачком и неспешно снимает с нее жертву зубов. Кирштейн еле слышно просит старшего наклониться чуть ближе, и через мгновение маленький шарик скользит по коже Марко, оставляя после себя чернильно-черные линии, соединяющие одну звезду за другой; составляет созвездия, точь-в-точь как на очередной звездной карте, хранящейся в комнате Жана. Ботт не дышит. Делает что угодно: считает, сколько раз ручка сделала межзвездных перелетов, наблюдает за каждым движением младшего, млеет от прикосновений ледяных подушечек пальцев к лицу, влюбляется с каждой секундой все сильнее, любит, любит, любит... Но только не дышит: страшно пропустить хотя бы один миг, происходящий здесь и сейчас. Что-то внутри, в груди, неумолимо пылает, взрывается и расщепляется, а затем собирается вновь; Солнце вместо сердца тянется своими руками-лучами к сердцу, находящемуся напротив. — Готово. В чужих глазах Ботт видит собственное отражение и собственную невольную улыбку, которую может вызвать только один-единственный Жан. Младший убирает ручку и берет веснушчатое лицо в свои ладони, разглядывая "творение", и кажется ему, что кожа старшего светится изнутри, будто под нею спрятано что-то очень яркое, что может ослепить, если поимеешь неосторожность залезть к Марко в душу — настолько она светлая и яркая, прямо как ангельская благодать. Пару секунд парни молчат, читая во взглядах друг друга безграничную любовь, а затем Кирштейн заключает старшего в объятия, зарывается носом в чернеющую макушку. Запах имбирного печенья от Ботта заменяет ему кислород.  До момента, пока птицы не начинают свою утреннюю песнь, они находятся в таком положении, прислушиваясь к тихой атмосферной музыке, доносящейся из проигрывателя, и к двум бьющимся в такт сердцам: сердцу Марко, по-настоящему чистому, неомраченному ничем; сердцу Жана, сотни раз разбитому, но тщательно залатанному старшим. Ладони Кирштейна, холодные и грубые, осторожно исследуют разгоряченную кожу Ботта под еловым свитером, вырисовывают подушечками пальцев на ней незамысловатые узоры, и это заставляет того буквально таять, плавиться, словно плитка шоколада в жару. Ведь в руках Жана, исполосованных как бледными и старыми, так и новыми, до сих пор кровоточащими шрамами от резаных ран посредством металлических лезвий, горит все, к чему он только прикасается. И сам Марко, рожденный первыми рассветными лучами, любимец самого Солнца, — тоже.