Посторонним вход запрещён

— Уходи.       Искоса зыркает оборотень на остановившийся чёрный силуэт, скривившись. Надо же, и дождаться рассвета в гордом одиночестве нельзя. Чёрт дёрнул устроить ночную прогулку, дабы освежить голову от назойливых мыслей. Собственно, эта назойливая мысль и материализовалась пред ним из тени.       Мысли материальны.       Куро и не собирался тревожить старого друга. Куро вообще не планировал с ним столкнуться. Тоже решил прогуляться, проветриться, полюбоваться лесными пейзажами, дабы отрезвить рассудок и прогнать бессонницу. Какая ирония — Куро не хочется спать.       Так хотелось раствориться в бархате ночного неба.       Гиа прожигает зрячим золотом, точно с диска луны, пробегаясь внимательно взглядом по замершему в оцепенении телу вампира. Цепляется за каждую деталь лихорадочно, что доступна зрению во мраке, заинтересованно прищуривается. Ничто не ускользает из виду: ни неуклюжий стан, ни длинные ноги, ни жилистые руки, ни острые плечи с открытыми ключицами, ни растрёпанные светлые волосы. Эш выглядел даже спустя века весьма юным, угловатым подростком, неловким и горячим. Гиа невольно сглатывает от жадности. Внезапно подступил голод.       Они не виделись слишком долго.       Сервамп ёжится от пронзительных глаз, легко изучающих, нет, раздевающих его. Глубоко выдыхает, жмурится, делая неосторожно шаг вперёд. Надоело… Если его разорвут в клочья, то эта блохастая псина успокоится? — Я и сам не очень-то и рад тебя видеть, — огрызнулся Куро чуть подрагивающим голосом, поднимая с решительностью взор навстречу; навстречу природному тёплому янтарю — кровавые рубины донельзя холодные. Их так хочется любить — так хочется согреть. Ног Эш практически не чувствует, будто стали ватными, отступить невозможно — небось запнётся. Сердце пропустило удар. Нельзя смотреть хищнику в глаза.       Гиа воспринял это как вызов.       Вампиру словно дух вышибли, когда его моментально опрокинули на студёную землю и прижали до ужаса тесно сверху. Куро, явно огорошенный скорости и силе удара, тотчас зашипел от саднящей боли в затылке, пытаясь выползти из крепких объятий оборотня. Но Гиа, утробно прорычав в качестве предупреждения, довольно шустро перехватывает тонкие запястья, фиксируя надёжно за головой его добычи смятённой и смущённой. Эш теперь слишком открытый, слишком доступный, слишком близко, буквально опаляет сбивчивым дыханием, — невыносимо.       Лени лишь бы уйти, сбежать от этих мокрых остервенелых поцелуев, жгучих прикосновений, распространяющихся по всем участкам белоснежной кожи, да Хативелт не пускает, проходясь юрким языком ниже, от мочек ушей к шее, часто пульсирующей у сонной артерии, к ярёмной впадине, к вздымающейся груди. Куро чересчур взволнован, дрожит и глухо стонет, продолжая отстраняться от ласкающих губ — щекотно. Его никогда не касались именно так. Куро и не имел практически подобного опыта. Предательски охает, когда Гиа с дикой усмешкой сдирает футболку, обнажая худой торс, и припадает к вставшим бусинкам сосков, зажимая меж зубов поочерёдно, терзает выступающие рёбра когтями до алых полос.       Эш под стать аппетитам волка. Его с ног до головы готовы облизать.       Руки сервампа, затёкшие от железной хватки, слабо дёргаются, стараясь выбраться и вонзиться в чужую спину, плечи, да во что угодно. Хоть бы за что-нибудь удержаться, дабы научиться заново дышать. Хативелт задумчиво хмурится, вглядываясь в, о боже, пунцовое лицо напротив; как почувствовал ведь, сразу исступлённо целует эти же руки на краснеющих пятнами сгибах, кусает, рьяно подбирается к фалангам пальцев, желая ещё больше вогнать в краску лежачего под ним парня. Куро и деть себя не знает куда, извивается, хнычет всё чаще, гнётся в пояснице, притиснувшись своими бёдрами к другим и ощущая после, насколько его сейчас хотят.       Эш, сам не ожидая, издаёт более громкий стон от заскользивших по впалому животу губ, ловящих редкие капельки пота, и освободившимися ладонями тщетно пробует расстегнуть или порвать раздражающую рубашку. От накатывающего возбуждения пальцы переплетаются, не прикасаясь и пуговиц. И осекается резко, когда за отросшие пряди оттягивать больно начинают и мажут на пробу его собственные губы. — Чёрт, — рваный выдох, — пр-екрати, — голос обрывается и тонет во влажном поцелуе, — прости…меня, я, — Куро отчаянно брыкается, силясь отползти подальше, чтобы прервать зрительный контакт и отдышаться как следует, но Гиа давит и давит, буравя надменным взглядом, не выпускает, крадёт бессовестно каждый вздох, исходящий снизу, протискивает свой язык между припухших от укусов губ, оглаживая нёбо, дёсны, клыки. Вкусно, слаще мёда — не гадко ли пасть в грехи похоти и чревоугодия?       Так не терпится трахнуть его прямо на этой голой земле.       Эш еле поспевал за алчными губами, врезаясь своими ногтями между лопаток и рисуя под тёмной рубахой карминные узоры — под агрессивным напором он только и мог поддаться, послушно приоткрывая рот. Только и мог подставляться под раскалённые руки, исследующие, трогающие талию, пресс, ягодицы, внутреннюю сторону бёдер, колени. Только и мог льнуть ближе к оборотню, такому обжигающему и покорённому, и искать больше касаний. А сам Гиа тоже ластиться к нему, хрипит в перерывах куда-то в пылающее ухо, взмокнув — одежда отвратно липла к телу, которую так нужно было в этот момент снять, и, щекоча скулы вампира чёлкой, углубляет жаркий поцелуй, словно под кожу залезть хочет.       Нестерпимо душно. Узко. И мокро. Куро измотанный и напряжённый, сжавшись в комок, надрывно вскрикивает, радуя слух, и кончает, крупно содрогаясь мышцами.       Стыдно. Его даже не касались там.       В горле сухо. И дерёт. Гиа, доселе седлавший вампира, привстаёт на шатающиеся ноги от неполученной разрядки, таращась свысока. Эша уже клонило в сон. Неудивительно. Цокнув, он подхватывает на руки сопящего сервампа, как тряпичную куклу, бурча себе под нос: — Скорострел.