Посторонним вход запрещён

      Сакуя дурак. И он прекрасно об этом знает. Лжёт и верит, ненавидит и любит, смеётся и плачет.       Сакуя не думает. Не думает о последствиях. Зачем это? Совершенно не думает, не хочет соображать — всё происходит слишком спонтанно, когда он толкает Махиру к ближайшей в переулке стене и прикладывает ледяное лезвие ножа к горлу.       Объятый страхом Широта до боли ощутил прохладу оружия. — Почему? — процедил сквозь зубы Сакуя в паре миллиметров от лица напротив, выдавливая из себя как можно больше злобы и презрения. Лжец. Махиру уже и поверил, что умрёт так скоро, — Почему именно ты?       Вампир вдруг осекается и ведёт носом осторожно от шеи к щеке человека. Мальчишка невольно поёжился, задумывая отстраниться. Нож лишь сильнее прижали к кадыку.       Махиру быстро уловил порывы ветра — его верх разорвали махом под напором острия, отчего остатки одежды разлетелись в стороны, как и неожиданный вскрик, или остались болтаться на сведённых плечах. На обнажённой груди алела косая царапина, жгучая и тонкая, от которой Широта морщился весь.«Перестарался». В распахнутых глазах блеснули скудные капли крови, медленно высвечивавшиеся из нанесённой раны и на кончике лезвия. Поддаваясь искушению, Сакуя неторопливо, растягивая удовольствие, слизывает со стали крупицы крови, дегустируя, а после загадочно лыбится своим же мыслям, вгоняя в ступор юношу перед ним выходкой из ряда вон выходящей. На вкус Махиру оказался даже чудеснее, чем можно было представить. Внутри он был таким же сладким, как и снаружи.       И губы ничуть не хуже. Наоборот. Сакуя не умел целоваться, как и Махиру, поэтому он только неуклюже жался своими губами к чужим, охотно отбирая и отдавая взамен первый поцелуй. Отстраняется рывком, как ошпаренный, что шатен не успевает среагировать, и заливается румянцем пуще.       И благополучно игнорирует замечания, а-ля: «У тебя крыша поехала, какого хрена одежду новую портишь, платить будешь-» и продолжает вести с неприкрытым интересом наточенным концом орудия по коже, создаёт следом неглубокие порезы, подбирается к истерзанной ткани, трещащей по швам, и окончательно срезает её. С новым движением одежда словно рассыпалась в труху, показывая всего Махиру целиком — незащищённым и наконец упрощённым, каким Сакуя его желал видеть. Из располосованного тела вырывались частые жалобные вздохи и мелкая дрожь, вызванная распространяющимся жжением и отдалённым чувством предвкушения. По горящим местам нарочно или случайно проходились леденящим, но приятно резонирующим с плотью ребром клинка.       Ватануки шумно втягивает воздух крыльями носа и ищет опору, цапнув за чуть не вывернутое плечо человека; вампир сам себя изводит и дразнит, позволяя себе только смотреть и не трогать. Позволяет узким зрачкам бегать за ножом, вычерчивающие линии, вскоре опухающие, на всех неприкрытых к доступу участках кожи: кружит вокруг ареола, охлаждая и обжигая после, раз за разом переползая к плечам и снова вниз, к животу и ещё ниже. Махиру послушно подставляется к поглаживаниям и скребёт судорожно ногтями по стене, едва соскальзывая, взгляд отводит смущённо, еле признавая, что подобные издевательства его не на шутку заводят, и стонет, отзываясь в ушах. Пылало теперь и в районе бёдер, особо на внутренней части, куда проказливый клинок периодически пробирался, решительно пробуя раздвинуть ноги. Пуговица слетает с брюк и отскакивает к полу. И сверкающее лезвие поддевает резинку боксеров, снимая прочь.