tell me pretty lies

      Тишина старого большого дома давит, словно осязаемая, опускаясь на плечи. Из-за такой тишины у него болит голова, потому что хочется, чтобы кто-то разбавил этот звенящий звук, стоящий в воздухе. Потому телевизор работает почти постоянно, иначе просто с ума сойдет, наверное. И нет, ему правда очень здесь нравится – дом светлый, чистый и, самое главное, в нем не страшно спать и находиться одному, пусть и в доме два этажа. К тому же, при заселении разрешили держать животных, поэтому у его ног постоянно вьется щенок, привлекая внимание и отвлекая от неприятных и пугающих звуков дома, который постоянно скрипит и недовольно завывает в небольших щелях под дверью. Щенок спасает от одиночества, разукрашивая дом чем-то веселым и приятным, из-за чего становится не так грустно и не так расстраивает, когда сидишь за большим роялем на половину гостиной, перебирая клавиши. С ним на коленях хотя бы желание попробовать начать играть есть.       Сынмин не помнит точную причину переезда – помнит, что поссорились с родителями довольно сильно, сказанул, что раз уж он им так мешает своей игрой в доме, то, может, они ему вообще свой дом купят. Шутить о таком, даже в порыве ссоры, как оказалось, может быть фатальным – вот он сидит около камина, обнимая маленькую болонку, глядя ее по голове, разглядывая пламя в камине. Первые дни хотя бы были силы разбирать коробки и играть на инструменте хотя бы час, чтобы пальцы не отвыкали, но сейчас его состояние только ухудшается, и он совсем не знает, что с этим делать. У него не то, что на сцену выходить желания нет, он даже садится за него не хочет, проходя мимо и даже не смотря на инструмент. Рояль, конечно, никак не виноват, но один его вид напоминает Сынмину о том, что когда-то он мог играть с удовольствием, ему даже нравилось. А сейчас все кончилось тем, что противно даже звучание клавиш порой. Да и еще в этом доме какое-то странное чувство, что за тобой иногда следят. Всегда оно появляется только вот когда он сидит так, в гостиной, бесцельно смотря на пламя в камине. И всегда этот «взгляд» идет из одной точки – стык двух окон, который образует угол. Словно там кто-то сидит. Может быть, предыдущие жильцы там что-то ставили, чтобы избавиться от него, судя по следам на паркете, но ему жутко лень – искать что-то, двигать, пытаться понять – смотрят или нет. Киму вообще кажется, что он сейчас в таком плохом моральном состоянии, что даже человек с ножом, нападающий на него, его едва ли удивит или напугает – вот настолько нет батарейки на какое-либо действие. Даже почистить голосовую почту, хотя ему каждое утро на автоответчик приходит одно и тоже: «Сядь за инструмент», «У тебя концерт в через полгода», «Столько денег на тебя потратили, а ты даже этого сделать не можешь». У него закончилась энергия жить, а ему предлагают заставить себя что-то делать.       Неожиданный звук из угла вырывает его из мыслей, заставляя его нахмуриться. И собака скалится, тихо рыча, и, хотя Сынмин обычно не предавал этому внимания, в этот раз игнорировать не получается – звук правда громкий. Ну, насколько это возможно, если учитывать, что угол по-прежнему пуст, как и был. Болонка подбегает к углу, лая, пока Сынмин аккуратно поднимается, взяв с дивана первое, что подается под руку. Этим оказывается пульт, но долго думать и искать что-то лучше у него нет времени. Медленно идет к углу, сжимая пульт в руках, легко подхватывая собаку на руки и тихо цыкая, бормоча, чтобы та успокоилась. — Кто здесь? — вопрос кажется невероятно глупым, особенно, учитывая то, что задается он в пустоту, но ничего умнее ему в голову просто не приходит. В ответ ожидаемо звучит тишина, и Ким делает то, что даже ему кажется невероятно глупым, но все же. Он отпускает щенка на пол, следя за тем, как тот срывается к углу, но близко совсем не подходит, а если подходит то отскакивает назад, рыча. Выглядело бы забавно, если бы не это назойливое чувство слежки, которое не покидает в гостиной ни на секунду, словно следуя за ним, как приведение, привязанное к его шее. Ощущения, мягко говоря, противные до ужаса и терпеть такое и дальше Сынмину хочется не очень. Так что решает разобраться сейчас. Хотя бы потому что оно преследует так давно и так уперто, что не по себе в гостиной находиться иногда. — Кто здесь? Отвечайте или я вызову полицию, — угроза звучит так себе, потому что на кого он будет заявлять? На ощущение в углу дома? На то, что к нему кто-то вломился? Нет, он читал эти жуткие теории, как убийц и ненормальных находили в домах под кроватями, за дверью, под полотками, в каминах и даже просто каких-то неизвестно как появившихся дырках, но едва ли это что-то из этого – собака бы уже бесилась, чувствуя незнакомый запах. А тут отреагировала только на звук. — Поздравляю, Ким Сынмин, у тебя и впрямь завелся полтергейст.       Бормочет, вздыхая и кидая пульт обратно на диван, пока зовет к себе собаку, садясь на корточки и легко хлопая в ладоши, привлекая внимание к себе. — Почему сразу полтергейст? . . — неожиданно обиженный голос звучит приятно, но тихо, тише, чем обычные, но это не мешает собаке залаять поновой, еще громче, чем до этого, а Сынмину буквально упасть на пол от неожиданности, чуть ли не отпрыгнув назад. — Даже не знает, а уже вредителем зовет. Я же не кричу, ничего не ворую и не поджигаю. . .       Силуэт в углу проявляется, и Сынмину требуется еще пять секунд, чтобы прийти в себя и не заорать из-за постороннего в доме, еще, к тому же, появившемуся буквально из воздуха в этот самом углу. Перед ним и впрямь не полтергейст. По крайней мере, не такой, как в кино – в кино они страшные и противные, а перед ним даже очень симпатичный молодой человек с длинными светлыми волосами в льняной одежде и босиком, который крутит мелки в длинных пальцах. Он обиженно дует губы, смотря на него и хмурясь, складывая руки на груди, пока облокачивается об оконную раму, кидая мелок на пол, что отзывается глухим звуком.       Так вот что упало. — Я, вообще-то, старался не мешать до этого. Сидел себе тихо, никого не трогал. А стоило всего разочек уронить мелок, так все, вредитель и жить мешаю, — цыкает, отворачиваясь, из-за чего длинные светлые волосы даже легко переливаются на свету, словно свет от них как от зеркала отражается. Он выглядит правда обиженным, и Сынмин чувствует себя даже неловко. Хотя, от этого не менее напугано – не каждый день перед ним появляется настоящее приведение, еще и дуется на него. С ним такое впервые, и он, кажется, даже пошевелиться боится из-за этого, как бы чего-то не того не сделать и не сказать.       Юноша вздыхает, дуя губы и притягивая к себе ноги, сгибая колени и опуская на них голову, пока вновь возвращается к мелкам, опуская тот белый, который держал в пальцах, на самый верх, и вся конструкция падает на пол, разваливаясь, и он выглядит еще более расстроенным и обиженным. — Все из-за тебя! — даже голос повышает, вставая (Сынмин, к своему удивлению, понимает, что незнакомец выше него) и бесшумно убегая в кухню, врезаясь в холодильник и. . . Просто растворяясь в воздухе. Ким не знает, чего еще ждал он того, кто фактически не существует, но все подобное для него ненормально и с ним происходит впервые, потому даже не знает, как реагировать. Только щенка к себе ближе тянет, обнимая и пытаясь различить мелки на полу. И, что удивительно, видит. Хотя точно знает, что не было их там, как и этих крошек от него. Странно, непонятно и, если честно, немного напрягает, потому что упорно кажется глупой шуткой, придуманной неизвестно кем, но все равно от этого не менее пугающей. Но он буквально видел, как человек появился из воздуха и потом точно также исчез. И так точно не бывает в реальной жизни.       В итоге, Сынмин просто встает, прижимая к себе щенка, вздыхая и идя в свою комнату, чтобы как-то отойти и успокоиться хотя бы, в глубине души надеясь, что все же он все еще сможет увидеться с тем парнем, имя которого даже не знает, чтобы хотя извиниться, потому что, пусть он не знает, чем он провинился перед ним, но, извиниться все равно хочется. Пусть и правда даже не представляет, чем он смог его обидеть.       Дни тянутся очень долго и медленно, хотя бы потому что его новый «знакомый» не спешит себя показывать и давать о себе знать, оставляя Сынмина вновь наедине со своими мыслями, которые отравляют сознание еще сильнее. Хуже только то, что теперь он знает, что в доме не один, и резко начинает казаться, что все его мысли знает не только он, словно тот самый юноша может запросто прочесть, узнав все секреты и оголяя душу, раскрывая их вот так просто, оставляя Кима один на один с самыми страшными тайнами сердца. Он бы не переживал так, на самом деле, если бы родители не старались каждый день вбить ему в голову собственные желания, говоря, что его выгорание – его личная прихоть и отговорка, чтобы не играть. Не говорили бы, что он наверняка сам себе проблемы придумывает и находит, лишь бы убежать от настоящих проблем, которые он не хочет решать. Неправда. Сынмин хочет. Но вот только сил нет, потому что даже свои проблемы, которые он, может, и впрямь себе рисует сам, не может осилить. А они ему там о чем-то более важном.       Он пинает лежащую на полу игрушку и очень тяжело вздыхает уже в который раз за день, просто накручивая очередной круг по дому. Он голоден, но нет сил дойти до кухни и разогреть себе еду. Вроде бы, там что-то еще оставалось из того, что он заказывал,но не так уверен. Сынмин-то не может сказать, какое сегодня число, а здесь нужно вспомнить про еду. Это уже что-то за гранью реального и просто выполнимого. Болонка вьется в ногах, принеся ему игрушку, которая отлетела в угол, думая, что хозяин наконец нашел в себе силы с ним поиграть, но Ким только аккуратно подхватывает ее на руки, целуя в нос и прекращает ходить, садясь на диван и выдыхая, прикрывая глаза. Он устал, безумно, у него кончились силы и что-либо еще. Ресурсы кончились. Сынмин музыкант с ненавистью к музыке. Или они все такие?       Он честно хочет сесть за рояль и сыграть что-нибудь. Правда. Но стоит ему прикоснуться к клавишам, ему кажется, что вместо приятной мелодии оттуда вырываются только скрипы, и тут же отдергивает пальцы, словно обожженный, вновь забивая всю голову мыслями о том, что он, наверное, бракованный. — Ты за последнюю минуту вздохнул столько раз, что я уже начинаю переживать за твои легкие, — неподалеку от него слышен смутно знакомый голос, из-за которого Сынмин даже застывает, прижимая щенка к себе чуть ближе, словно прячет, когда приоткрывает глаза, отодвигаясь назад, к подушкам, сглатывая. Но почти тут же выдыхает, замечая мерцающего при свете ламп юношу, чей образ скорее напоминает мираж. Может он и впрямь сошел с ума и здесь никого нет, а Сынмин просто настолько закрылся в себе, что придумал себе столь невероятной красоты приведение, чтобы хоть как-то скрасить свою жизнь? Звучит глупо, ведь, наверное, на такое даже больной ум не способен, но кто знает? Но чужие пухлые губы растягиваются в легкой усмешке, пока он откидывается назад, упираясь в поверхность электронного камина и мотая ногами в воздухе.       Сынмин наконец может его разглядеть как следует – широкая кофта с коротким рукавом, широкие брюки и аккуратная заколка в длинных волосах, которая убирает пряди назад, не давая лезть в глаза, Ким даже не уверен, что может сказать из какого он времени – он словно вылез из американских сериалов про 60ые, 80ые и 90ые разом, но есть в нем что-то такое, что отдает знакомым и родным, кричащим о том, что он из его времени. Вопрос задавать боится (ладно, он вообще боится хоть что-то сказать), так что оставит догадки догадками. — Не смотри на меня так и скажи уже что-нибудь, прошу, я и так довольно долго общался со стенами, чтобы и ты делал вид, что не слышишь меня, — юноша убирает волосы за ухо, вздыхая и грустнея на глазах, и Сынмин вновь испытывает это – ту вину неизвестно за что. Хотя в этот раз она более объяснима – его явно задела подобная реакция, но, к сожалению, это даже больше защитная реакция. Он просто ничего поделать не может. Все же, приведений он видит не каждый день. Пусть и таких красивых. — Прошу. . .       И это «прошу» звучит насколько грустно и насколько разочаровано, что его даже передергивает. Словно в этом слове Сынмин чувствует все, что скопилось внутри, что делало ему больно, и сглатывает, гладя болонку, стараясь успокоиться хотя бы так. Потом извинится за то, что так часто проводит по макушке. — Я. . . Привет, — Ким подается чуть ближе к краю дивана, опуская на пол щенка, из-за чего тот принимается лаять на сидящего на камине юношу, и тот легко ноги притягивает к себе, но не пугается явно. Сынмин молча в голове себе делает пометку. — Прости, просто. . . — Никогда не видел духов? — он заканчивает сам, и Киму остается только растерянно кивнуть на это и наблюдать за тем, как он спрыгивает с камина. Честно, боится даже лишнее действие сделать – ему кажется, что он вспугнет, и юноша вновь растворится в воздухе, как это было в прошлый раз. Но вместо этого он лишь подходит и смотрит сначала на него, затем на диван, а потом вновь на него, спрашивая молча можно ли сесть. Сынмин кивает, немного тормозит правда, но все же кивает. — Я Хенджин, кстати.       Что ж, у прекрасного приведения (или видения, созданное его больным воображением, он еще не понял) наконец появляется имя. А еще у Хенджина обнаруживается очаровательная родинка под глазом, стоит ему опустится рядом и посмотреть на Сынмина с мягкой улыбкой. Тот теперь уже вовсе не пугающий. И совсем не странный. Только если совсем чуть-чуть. Ким произносит свое имя на выдохе, и Хенджин хихикает, бормоча, что ему нравится. И Сынмин сам нравится – он чудной, но наблюдать за ним со стороны забавно. Волнительно немного, особенно стоит ему подойти к инструменту, да и когда ворчит, ругаясь и проклиная всех и вся, но менее интересным от этого не становится. — Почему ты никогда не играешь? Только смотришь, касаешься и уходишь, пиная игрушки бедной собачки. Как ее зовут, кстати говоря? Ты ее ни разу не звал по кличке, — Хван смотрит на то, как щенок все еще лает на него, но жмется к камину, не решаясь подойти ближе – боится. От этого немного грустно, но он понимает – кому понравится видеть нечто в доме своего хозяина, которое еще и появляется так неожиданно? — У него. . . У него ее нет, — Сынмин все еще слабо верит в происходящее, если вообще верит, если честно, хочется попросить себя ущипнуть, чтобы понять, что это правда, но просьба кажется еще более абсурдной – Хенджин в прошлый раз просто прошел сквозь него, так что дотронуться он вряд ли сможет, что уж говорить о подобном. Хенджин пока разглядывает щенка, повторяя за ним, крутя голову из стороны в сторону, делая удивленное лицо. А после заливается смехом, шепотом извиняясь. Ким сжимает обивку дивана пальцами, рвано выдыхая. И вот как в такое вообще можно поверить? Такое ведь даже в бреду едва ли придумаешь. — Так почему ты не играешь? — Хенджин вновь повторяет свой вопрос, а Сынмин пытается придумать наспех ответ, чтобы не звучать совсем уж глупо, да и не так откровенно спалиться, что он даже не пытался думать, просто любовался. Даже если это просто плод его воображения, он даст себе хоть немного времени, чтобы утонуть в восхищении. Ничего прекраснее до этого он ни разу не видел. Ни один его партнер, одногруппник или просто друг не был хотя бы близко к тому, какие чувства вызывает в нем этот юноша. — Не знаю. Просто не хочу. — Или потому что не можешь, да? Я заметил твою злость из-за этого, — бормочет, залезая на диван, притягивая к себе ноги, просто проводя ими сквозь диван. Складывает ноги, наклоняя голову вбок вновь, раскачиваясь из стороны в сторону. — Ты не хочешь играть?       Такие вопросы выбивают почву из-под ног. Никто не спрашивал – хочет ли он. Все говорили, что «надо». Впервые этот вопрос не звучит с осуждением, а с переживанием. И ему становится так грустно, что тот, кто знает его лишь по раздраженным разговорам и дням, полным абсолютного разочарования в себе и лежания на кровати или диване, смог вот так быстро залезть в самое сердце. Сделать то, что не смогли родители, которые, казалось, самые близкие ему люди. — Тебя что-то волнует? Расстраивает? Ты чего-то боишься? — Хенджин явно останавливаться не намерен. Сынмин его не осуждает – понимает, что у него, должно быть, столько вопросов накопилось, пока он наблюдал за ним со стороны, но ответить на них он не может – просто нет сил, потому что боится, что, начав думать, просто расплачется, а это то, чего его хочется в последнюю очередь. Так что просто мотает головой, кусая губы и опуская взгляд, думая о том, насколько же жалко выглядит сейчас в его глазах, наверное. Он удивленно задирает голову, чувствуя прохладу на щеке, и почти отшатывается назад – прикосновения Хенджину ощущаются легким морозом. Странно. В первый раз и не почувствовал этого. Тот улыбается так грустно, но так тепло одновременно, что он, кажется, правда сейчас разревется просто сидя напротив него.       Хенджин подается ближе, обнимая и шепча, что все в порядке. Что все пройдет. Главное, чтобы ему хотелось играть самому, в свое удовольствие и свой комфорт. А пока он будет рядом, чтобы, если что, помочь. Он сам теперь не может ничего создавать, может, хоть Сынмину поможет. Все же, он все равно бесполезен теперь. Киму хочется сказать, что вовсе нет, что это неправда, но сказать ничего не может, потому что слова застревают в горле, оставаясь там. Только утыкается в призрачное плечо, удивляясь тому, что он может его обнять. Как живого.       А после тот и вовсе пропадает, оставляя после себя только приятный холодок на коже, который напоминает об объятиях и голосе, который успокаивал его шепотом только что. Но так словно всего этого и не было. И Сынмин на секунду правда боится, что это правда было лишь его воображением.       Да, тогда это будет лучшее, что придумывало его больное сознание, но будет до ужасного обидно. Потому что, все же, он ему понравился. И, возможно, всего на секунду показалось, что он здесь не один.       Сынмин несколько раз звал его за неделю, но Хенджин все равно не появлялся, так и оставляя его одного наедине с щенком, над именем которого уже даже успел подумать. Ничего не выбрал все равно, но решил, что все же придумает, а то как-то странно каждый раз пытаться придумать, как его позвать, чтобы он понял. Один раз даже садился за инструмент, бегая пальцами по клавишам, но все равно ничего дельного из этого не вышло – просто посидел и сдался, ударив по клавишам.       Без Хенджина резко становится одиноко. Словно его просто игнорирую молчанием, хотя обещали быть рядом. Нет, он не может обижаться, но просто хочется снова услышать этот приятный голос, и, может, даже вновь обнять, наверное. Но, к сожалению, это только его желания и его надежды. А хотелось бы, чтобы они стали реальность.       Хенджин ждет его своей мягкой улыбкой на утро последнего дня октября. Он не похож на то, что Сынмин видел до этого – на нем длинная рубашка словно времен викторианской эпохи и прямые брюки, он не босиком, на нем лакированные туфли, и, если честно, взъерошенный после сна Сынмин, еще даже не проснувшийся толком, ничего не понимает. — Счастливого Хэллоуина, Сынмини, — тянет, хихикая и качая ногой, сидя на камине и упираясь руками позади себя. Волосы вьются легкими волнами, и Сынмин, кажется, ненадолго забывает, как дышать.       Вот оно. То, что он искал. Красота в чем-то неземном, даже, можно сказать, ненастоящем, но таком реальном, что Ким задыхается от осознания. Вот он – тот, кто тянет его к роялю каждый раз, молчаливо напоминая о том, что прекрасное в мире еще осталось. Хенджину вовсе не нужно говорить что-то или как-то умолять – Сынмин сам добровольно отдаст все ему в обмен на столь важную просьбу – просто ненадолго побыть его вдохновением. — А? Ага. . . — кивает спустя, наверное, пару минут, заставляя Хенджина хихикнуть и легко спрыгнуть с камина, подходя ближе. — Я знаю, что меня не было целую неделю, но. . . Я не хотел испортить такой сюрприз, — бормочет, виновато смотря на Сынмина, пока кусает губы. Если бы Сынмин не боялся, что рука просто пройдет сквозь, он бы даже его обнял. Потому что хочется. Хенджин не хватает его за руку, не тянет за собой, а просто аккуратно манит пальцем, растворяясь в стене между гостиной и обеденной, которая там, вообще-то, неизвестно зачем – он ей не пользуется.       Внутри все украшено к празднику, если призрачные украшения можно так назвать. Сынмин вообще не понимает, как, ведь обычно приведения не могут ничего трогать, а тут вся комната словно подсвечивается этими полупрозрачными гирляндами и небольшими надгробиями. — Я хотел сделать тебе подарок в благодарность за то, что ну. . . не испугался меня. Я знаю, что первая встреча была, мягко говоря, не очень, но ты сам меня полтергейстом назвал! Я про вторую.       Видимо, это лучший Хэллоуин Сынмина за всю его жизнь, ведь пока он сидит, слушая какие-то глупые истории, которые рассказывает Хенджин с важным видом гуляя по столу и активно жестикулируя. Ким пока пытается понять, каким образом тот сменил одежду, но Хенджин упоминает вскользь, что на Хэллоуин такое постоянно, так что даже не расспрашивает. Где-то тут же упоминает то, что он здесь, потому что когда-то умер в этом доме и теперь привязан к нему навечно цепью, видимо, потому что эти стены его никак не хотят отпускать. Хенджин шутит, что, видимо, просто им понравился, вот и держат. Он, оказывается, был художником в свое время, да и только начал посещать университет, когда это случилось. Как – не помнит, только то, что сидел и перебирал мелки, которыми собирался рисовать, вот теперь в углу его с ними и можно застать. — Вообще ни одной мысли, кто это мог быть? — Нет. Да и какая разница? Столько лет уже прошло. Этот человек либо умер уже, либо уже совсем стар. Так что мне все равно. — Он отобрал у тебя жизнь. — Но смерть подарила мне тебя, — Хенджин хихикает, пожимая плечами и опускаясь рядом, а после льнет к его плечу, жмурясь и довольно улыбаясь. — Все в порядке, Мин-Мин. Все хорошо.       Сынмин вновь садится за рояль. Конечно, он не играет шедевры музыки сразу, нет, только понемногу наигрывает что-то, но уже находит в себе силы не бить по клавишам и расстраиваться, когда нажимает на неверную. Хенджин сидит рядом, смотря за ним, пусть и бормочет, что ничего в роялях не понимает – ему краски ближе, но наблюдать за руками Сынмина интересно. И за тем, как из-под его пальцев вырываются самые разные звуки, тоже. Шепчет, как это безумно красиво, и улыбается улыбкой теплее полуденного солнца.       Он учится вновь играть понемногу, с каждым днем все лучше и больше, пока за окном первым снегом их встречает ноябрь, напоминая про то, что то, что где-то там уже скоро Новый год будет стучаться в двери и окна декабрьскими холодами и снегопадами. Хенджин почему-то с каждым днем только печальнее, пока Сынмин, напротив, расцветает от вдохновения, ему хочется не просто играть – ему хочется писать музыку, даря ее всю всего одному человеку, который улыбается уже даже больше вымучено. Но все еще каждый день приходит полежать на его коленях, смотря на то, как горит огонь в электронном камине, как зажигаются лампочки над ним каждый вечер, но больше на то, как улыбается Сынмин, выучивая ноты.       Вопросы о том, что происходит, он игнорирует, говоря, что так, пустяки, оно того не стоит, и тут же меняет тему так аккуратно, но Ким только в конце разговора осознает, что они так и не поговорили. И жалеет об этом. Ему все хочется узнать, что тревожит его неупокоенную душу, но Хенджин только мотает головой, выводя узоры на окне, которые никогда не проявятся.       Под конец ноября Сынмин дописывает для него мелодию. Она мягкая, медленная, собранная из всего, что так подходит Хенджину. Не знает зачем, просто хочется передать все, что он чувствует, но он о чем не может рассказать, хотя бы через музыку. Вот только Хенджина вновь нигде нет. Он не появляется ни балконе, ни в саду, он даже не может найти его в обеденной или в привычном для него углу с мелками. Не сидит на камине со своей усмешкой, не бурчит на него откуда-то из воздуха. Просто нет. Сынмин боится, как бы не напугал его своей напористостью или резкой сменой в характере, но Хенджин всегда наоборот говорил, что все в порядке и такое нормально. Что даже рад, что Сынмин вновь может играть в свое удовольствие, а не чье-то, что играет то, что нравится только ему, забывая про те произведения, которые его учить и играть заставляли. Так что изменилось? И что и когда пошло не так?       Ничего умнее, чем оставить конверт с нотами на камине с запиской «Маленькому приведению, живущему со мной под крышей», он не придумывает, и просто ложится расстроенно спать, прижимая к себе Луну. Болонка за это время наконец-то обрела имя, перестав быть просто безымянным щенком. Хенджин хихикал, говоря, что они такая забавная семья – Сынмин точно Солнце – он теплый и яркий, Хенджин – те звезды, которые горят на небе, потому что легко блестит в свете ламп, и вот теперь у них появилась Луна, бегающая вокруг рядом. Даже к Хенджину привык за это время, полюбив.       Но больше всего расстраивает, что он не спросил до сих пор почему смог его обнять тогда и сможет ли когда-нибудь снова. Потому что пусть объятия и вышли холодными и совсем невесомыми, Сынмину понравилось. Ему понравилось слышать чужое дыхание рядом, смех совсем рядом с ухом и чувствовать то, как он мягко гладит его щеки. Ему понравилось касаться Хенджина, пусть он сам и не пытался это сделать ни разу после того дня, когда они познакомились по-настоящему. И хотелось бы коснуться еще раз. Почему же не попробовал?       Он просыпается, слыша звуки рояля в доме, что действительно странно. Он даже напугано держит телефон с включенным фонариком, легко дуя губы и сжимая в руке тапок, наивно думая, что это спасет его от возможного грабителя. Мелодия, который разливается по коридорам, до ужаса знакомая, и его пробивает из-за осознания, что это та, которую он написал для Хенджина. Это заставляет его бросить тапочек на пол и побежать в гостиную в надежде увидеть его. Хотя бы на пару секунд.       Но в комнате оказывается пусто. Только открытый пианино, горящий в камине огонь и небольшой конверт, лежащий на крышке рояля. Подходит ближе, взяв его в руки и разглядывая стоящие на пюпитре ноты, написанные его рукой с «Hyunjin» в углу. Точно его.       Открывает, заглядывая внутрь, и сглатывает, кусая губы и падая на табуретку, сжимая конверт в руках, когда достает небольшое письмо. И чувствует, как глаза жжет из-за слез, потому что ему обидно и грустно.       «Привет, Мин-Мин!       Это Хенджин, да. Прости, что не говорю с тобой сам, а через письмо. Во-первых, спасибо за то, что посвятил такое искусство какому-то мне, это безумно приятно, пусть и мне жаль, что оно именно для меня и что звучит так, словно ты залез мне в душу, мертвую и неживую, в которой ты умудрился рассмотреть что-то большее. Лучше. . . Найди кого-то кто больше этого заслуживает, ладно? Думаю, это будет лучше.       Во-вторых, о том, почему меня не было. . . Потому что мне нельзя, Мин-Мин. Я совершил самую страшную ошибку, которую нам совершать нельзя. Ну, никак нельзя. Я влюбился в одного очаровательного музыканта с болонкой по имени Луна. Я начал чувствовать. Поэтому мне придется уйти. Но, прошу тебя, не расстраивайся из-за этого! Ты обязательно найдешь своего ХванХенджина, но живого, который сможет полюбить тебя так же сильно, как и я. Так что, прошу тебя, не грусти, и отпусти меня. Все же, приведение не то, чему стоит посвящать всего себя.       Поцелуй Луну от меня и скажи ему, что он хороший мальчик!!       И играй всегда только в свое удовольствие.       С любовью,       Твое Маленькое Приведение Живщее С Тобой Под Крышей»              Он переворачивает письмо, часто моргая и глотая собственные слезы, пока облизывает губы, часто дыша. Людям стоит напоминать, что любить кого-то – это больно. А отпускать – еще больнее. «P.S. Если вдруг будет интересно, залезь на чердак. Там стоит коробка. Это моя. Ну, ее собрала моя семья, когда я погиб. Сможешь посмотреть на меня»       В коробке с чердака оказываются картины, бобины с пленой и фотографии, уже потертые и выцветшие немного от времени. С них ему улыбается юноша с длинными блондинистыми волосами, обнимающий щенка; здесь он на вручении диплома об окончании школы, стоит и смеется, смущенно пытаясь убежать из кадра; в том самом углу, где они встретились впервые. Сынмин впервые видит то, как Хенджин выглядел в цвете, и из-за этого только больнее. Только хуже.       Он проматывает видео с пленок раз за разом, задыхаясь от чувств и того, каким Хенджин был очаровательным. Открытым, вечно улыбающимся и добрым, он много рисовал, причем везде и чем угодно – акварелью, карандашами, гуашью, мелками и углем; у него был интересный стиль и собранные в высокий хвост или пучок блондинистые волосы, явно убитые кучей перекрашиваний; руки были в браслетах и плетенных фенечках, проколоты уши и язык.       Но, что важнее всего, тогда он был жив.       Сынмин композицию не сжигает, не убирает в дальний ящик или просто рвет на части. Нет. Он носит ее с собой, играя время от времени. Но никогда не сыграет ее кому-то, так чтобы услышали. Потому что единственный, для кого он готов играть – это одно прекрасное приведение с улыбкой живее, чем у всех людей, кого он знает.