руки руками закавычены

вы. ваше имя с большой буквы, но сам вы маленький до невозможности, сжимаетесь в комочек, перебираете тёплыми пальчиками бесконечные документы, и руки ваши сливаются с бумажной белизной. вы так устали от всего, движения заторможены и ломки, словно зимний воздух, стоит подуть, и вы сломаетесь. я в который раз нахожу вас за решением нерешаемых проблем, далеко за полночь разбирающим людские обращения. становится так жаль вас, и так нестерпимо болит о вас сердце. зачем вы делаете это с собой? это насилие — та часть, которую вы не приемлете в моём подходе, но столь охотно направляете на самого себя. я бы уничтожил любого, кто сделал вам больно, но сейчас ничего не могу поделать. так по-дурацки выходит. могу только предложить себя, свою силу и внимание, для вас они не ограничены: — я закончу всю работу. идите спать. иначе завтра вы опять встанете уставшим и будете расстраиваться по поводу и без. вы слишком восприимчивы для правителя столь обширного и сложноустроенного государства, вам нужно стать сильнее, наработать удар и встретить препятствия никак иначе, как в гордой стойке. — я обещал людям, что лично рассмотрю жалобы, которые поступили на этой неделе, — трёте усталые глаза, волосы падают на щеки, стараетесь их убрать, но только больше лохматите. нет смысла, они всё равно выпадут, как бы искусно вы их не заложили. — уже поздно, не стоит утруждать себя жалобами этого отребья, — хмурите брови и поднимаете на меня глаза. вижу, что недовольны моими словами. но вы действительно придаете слишком большое значение вещам, которые не достойны даже вашего вздоха! — выбирай, пожалуйста, слова, — смотрите прямо на меня, от этого взгляда становится неуютно. вы мой господин, как никак, ваше слово закон. — конечно, милорд, — кланяюсь и чувствую в этом жесте немое благоговение, изо дня в день я самозабвенно гну перед вами колено, и с каждым днём это всё приятнее. — и перестань меня так называть, я уже столько раз просил. для тебя я просто зонтик. — со всем уважением, но вы слишком важная фигура, чтобы звать вас просто по имени, — развожу руками: не могу пересилить себя да и не хочу, вы были моим хозяином ещё до того, как я стал человеком. я слишком долго служил вам, чтобы просто в один момент перестать боготворить ваш светлый лик. почему вы никак не можете этого понять? — не обманывай меня, алебард, — отворачиваетесь к бесполезным бумагами и начинаете так демонстративно шуршать, что сразу становится ясно: вам очень тревожно, — важная фигура это статуя, которую ты воздвиг. она совсем не похожа на меня. — со всем уважением, но вы не правы. вы божество зонтопии, её сердце и сила. вы наш правитель. оборачиваетесь и сверлите меня нечитаемым тупым взглядом: — правитель, которого выгнали из храма в собственном государстве? правитель, который и дня не может прожить без своего слуги? ты хочешь сказать, что это настоящий правитель? ваш ломаный голос отскакивает от стен и дрожит, дрожит, дрожит, скоро он окончательно расколется. и тогда вы заплачете. я так не хочу, чтобы вы снова чувствовали себя плохо. — господин, — развожу руками, — не имеет значения, что сделал этот плебей, это единичный случай. вы наш бог, вы мой бог. молчите, отвернувшись. хорошо, что вас успокоили мои слова. но я ошибся. — «бог» говоришь? ты правда думаешь, что бог выглядит так?! поворачиваетесь на меня. боже. ваше лицо озаряют тусклые свечи на стенах и лампада, стоящая на столе. жёлтый свет плывет по щекам, волнуется морскими волнами, колышется из стороны в сторону. губы ваши дрожат, болезненно сжатые до белизны. вы стараетесь сдержать слёзы, но это бесполезно. — бог всемогущ, а я ношусь с генератором! бог всеведущ, а я всё узнаю из третьих уст! бог всесилен, а я слабый и немощный, и вообще лучше бы меня… вдруг по комнате разносится звон, и в полутьме по столу расползается огромное чёрное пятно. вы задели рукой чернильницу. — не было? — уже шепотом. ваш взгляд пустой, вы тоскливо осматриваете испорченные бумаги и медленно встаёте, чтобы убраться, — надо прикрутить эту чернильницу к столу. каждый раз одно и то же. подхожу, чтобы помочь, но вы вдруг останавливаетесь: — извини, я сейчас не в настроении. лучше уходи, пока я не нагрубил тебе ещё сильнее. — можете грубить, сколько пожелаете. я всё стерплю. отворачиваетесь, утирая глаза, наивно полагая, что меня это не трогает, что мне всё равно, ведь именно это вам внушает король пик. говорит, что я безразличен к вашим проблемам, что меня ничего не волнует кроме власти и собственного положения. а меня волнует, ещё как волнует, но вы почему-то не чувствуете моей заботы. что вы хотите, чтобы я сделал? собираете неиспачканные бумаги со стола и кладете в стопку, затем вытаскиваете из лужи чернил мокрые листы и кидаете в корзину. всё происходит медленно, именно это состояние вашей измотанности и тревоги, вы специально медлите, чтобы успокоить разум. разве я заметил бы эту привычку, если бы мне было всё равно? наклоняюсь над вашим плечом, чтобы помочь, а вы откладываете эти ненужные бумажки в сторону и обнимаете меня рукой за шею, прислоняясь горячим виском к моей холодной щеке. — я так устал, — тянете медленно и надломленно, а потом ваша рука безвольно опускается обратно на стол. — давайте закончим на этом, — я отодвигаю от вас бумаги, вы тянетесь за ними, но ваша фигура оседает в ломаной позе: вы слишком слабы. — нет, погоди, — ваш бессмысленный протест мне предельно ясен, — надо убрать, иначе на столе останется пятно. — я сам всё уберу. идите спать. вы молчите, молчите, а потом сдаётесь: — ладно, наверное, ты прав. ухо́дите, с трудом затворив дверь ослабшими руками, а я отворачиваюсь к столу и тупо пялюсь на документы. ненавижу эту бумажную мишуру, пропади она вся пропадом! ну вот. теперь ещё и с пола придется убирать. ладно. уберу ради вас, чтобы вы в очередной раз убедились в моей надёжности и закрепили наконец у себя в голове постулат: «на алебарда можно положиться». вы часть меня, вы вмонтированы в моё нутро, вы туда вплавлены, вожжены раскалёнными щипцами. убрать вас — всё равно, что вырвать сердце. я не позволю никому отнять вас. пусть даже мне придётся вести неравную борьбу. пусть даже с королём пик.