herr zigvolt, won’t you marry me

Ничего Король не проси, Что не говори, первым будешь ты Как сказал мудрец:«Только Король Может пригласить на танец Королев»

Мятная трава лишь кончиками своих венцов гнется к сырой земле. Легко прикасается стеблями к бурому мху и застоявшимся росам, гибко возвращаясь обратно. Влажные травы и сонные бутоны вечерних цветов не мнутся под ногами Зигвольта. Ни один прозрачный лепесток не взвивается к небу. Прыжок Себека был короток — недолго ветер с пенистого моря гладил его пряди, недолго лицо ощущало ласки холода и полёта. Уже давно за спиной — где-то наверху, среди молчаливого камня — осталась тенистая терраса. Но кровь всё так же горела. Не затухала, становясь лишь жарче. Давно он не разминался так — наконец-то достойно и с жадностью, с риском и ражем. Однако… даже запал воина и глубокое дыхание не заставят Себека забыть цену «достойной» тренировки: прыжок и падение были единственной приязнью в происшествие. Поздним водянистым туманом рассеивается азарт, и в груди снова расправляют смольные крылья тревожные птицы. У Себека нет времени коротко вздохнуть — он срывается на стремительный бег, как только под ногами чувствует рыхлую осеннюю землю. Кроны деревьев плетут тугие изумрудные узоры из ветвей и листвы. Но Зигвольт не задевает ни одного из кустов ольхи, прутьев орешника или шипа алеющих шиповников. Он видит слишком хорошо для человека, и недостаточно остро для фейри. Но все-таки видит. Видит, как вместе с потоками ветров и порывов хлада, обогнуть каждый лист. Видит, как стелиться дождевым мороком меж лесистых троп. Аллеи неслышно шепчутся, когда он проносится молнией туда — где звук. Где исторгается в темнеющую чащу чужой вскрик. Опавшие листья и кислые ягоды клюквы вьются за Себеком, словно бы шлейф за невестой. Они настырно кружат за каждым его летящим шагом, за каждым движением. Но и те — бесшумны, ведь он знает, как не выдать себя. Сейчас нельзя было подать ни знака присутствия. Ведь попытайся Себек снова пойти напролом — был бы осмеян и унижен, как днями ранее. Тем более, сейчас ситуация становилась щекотливой из-за участия в ней Юного господина. Думать было лишним — но Себек Зигвольт решил позволить себе одно измышление о том, что стоит бы побыть тенью ясеня. Слиться с корой и лозами. Так он и поступал, стараясь не вдыхать слишком много: тогда бы вздохи порвались, он бы часто ловил ртом воздух и шумел, когда должен бы оставаться немым. Когда аромат господина Маллеуса становится горьким до дрожи, когда изумруд чужой магии вдруг требовательно прикасается к ладоням, Себек понимает — он там, куда его звал долг. Лишь одно сейчас гадко — прежде чем почувствует присутствие Короля, его силу и его волшебство, Зигвольт постыдно ловит носом то, как пахнет она — плоть смертной, но возвышенной. Останавливаясь у ветвистого старого дуба, что в одиночестве отвергнутого плетёт корни среди ясеней, Себек замедляет шаг — потом и вовсе останавливаясь. Он чует, где Рене и Господин. И видит ладони и пальцы среди одного из кустов отцветшей малины. Неспешно касаясь волшебной палочки, делая это беспристрастно и выучено, Себек готов исполнить свою роль — роль защитника и палача, роль того, кто готов бороться до конца за свои идеалы и честь Двора Шипов. Роль того, кто наконец-то покончит с чертовкой Рене! Однако, только из копны тонких лиловых стеблей малины вдруг поднимается спешно и столь растерянно девичий стан, Себек дрожаще и рассеянно отводит руку от палочки. Он почему-то так явственно и приторно вспоминает цвет лент на чужих панталонах. Волосы Рене — жареный каштан. Не ясно, такие же ли они сладкие, но цвет — тот самый. Что-то из дества. Волосы Рене — гнездо сорок и ворон: все они спутаны и в них много обломанных ветвей и пожухлых почек. Ленты волос ни узреть, а потому все пряди непослушными змейками расползлись по плечам, спине и груди. Сбились в кубки и шипят шутливо. Неопрятно вовсе, но Себека к стыду своему не радует чужая неаккуратность — должно быть, очень неприятно, когда все волосы в склоках. Платье Рене превратилось в узелки из бархата, каменей и подъюбников. Не ясно, где заканчивается одно и начинается другое. Подол торчит пером, корсет лопнул и изошелся темными нитями. Вспоминая слова сестры о том, что нет для девушки хуже участи, чем быть в подобном состоянии, Себек вдруг думает, что Рене — его врагу — сейчас не до сражений и чар. Ей бы в ванную комнату, а потом к хорошему портному за новыми одеждами. Ее взгляд блуждает синью моря сред глубины аллеи. Взгляд Рене мутный, как морская пыль, там даже нет ужаса, что минутами ранее таил ее голос — только замешательство. Будто бы она — Королева — попала в принеприятнейшую историю, где честь ее запятналим какие-то неумелые и глупые мальчишки. И теперь, прибывая в шоке и брезгливом омерзении, Рене могла лишь отрешенно взирать на мир, своим холодным взглядом превращая все в серебряный иней. Рене складывает руки на груди, стараясь придать дыханию былую красоту и спокойствие фьорда. Ей это почти удается. Но следом за ней среди малины и ясеней поднимается Юный Господин. Конечно, господин Маллеус чист. На нем нет и намека на пыль или застрявшие побеги папоротника поверх формы. Одни только перчатки, отчего-то, словно бы сдернуты с рук — сползли почти до кончиков пальцев. Господин Маллеус не изменился в облике, но лицо его…. Невозможно. Это просто нереально — дабы Юный Господин был таким… столь смущен. Его черные брови ломко изогнуты в жесте стыдливой растерянности. Губы не в привычной ухмылке, а в подобие извинений. И взгляд такой стеклянный, вовсе не многогранный дорогой царственный изумруд — а смарагдовое стекло старого витража. — Рене, понимаешь, — голос господина Маллеус натянутый, как струны лютни. И Себек окончательно — теперь и навсегда окончательно — перестает понимать хотя бы немного, что же происходит. Что. Почему Юный Господин говорит виновато?! Почему в его глазах плещется кроткий стыд?! Почему он переминает ладонь о ладонь, а смешки его робеют?! Почему? Как с этим жить? И что же Себеку сейчас делать? — Произошедшее… можно назвать небольшим казусом, ведь ты понимаешь, что в тех обстоятельствах, я, просто немного… Не так решил высказать тебе мою заинтересованность, и… — господин Маллеус говорит медленно. Именно медленно — а не по-королевски неспешно. Подбирает с осторожностью верные слова, стараясь быть учтивым. Словно бы его что-то обязывает быть настолько… лебезящим перед этой. Этой. Рене. Себек ощущает, как его глотку вдруг душит ярость. Белая, как калёное железо. Бледная, как немеющие во время сражения губы. И мимолетная — как развеянный прах. Ведь, Юный Господин продолжает еще заунывней — и чувства его проникают Себеку глубоко внутрь. Зигвольт понимает — так надо… Надо, чтобы господин Маллеус говорил всё это. — Я думаю, что нам стоит более не вспоминать об этом удручающем событии, и… — НЕ ВСПОМИНАТЬ?! Голос Рене теперь не просто тончайшая сталь элегантной шпаги — это железная цепь, которой заковывают грешную душу, позволившую себе предать. Её голос столь строг и неумолим, в нем нет снисходительной щедрости — этот голос казнит. — Ох, Рене, ты же не будешь настолько мелочна, чтобы продолжать словесный ненужный конфликт с Наследником… — господин Маллеус ухмыляется, но в этом жесте нет уверенности. Магией он любезно снимает один из дубовых листов с волос Рене, но только его нежные искры касаются её жестких волос, как сразу же тухнут. Ведь Рене продолжает пытку до смерти. — Ох нет, «господин» наследник, я буду «настолько мелочна»! – Рене начинает звучать змеёй. Слова чешуйками перекатывается по её пухлым губам, а ядовитый голос затекает Себеку в уши. И сладко гниет там, пока его несчастные глаза терзает мучение видеть Юного Господина в немилости колдуньи. Себек хотел бы двинуться. Хотел бы встать между Рене и господином Маллеусом. Хотел бы закрыть ей рот, и отнести подальше. Но его ноги превращаются в мрамор, а язык его костенеет. Словно бы сам он не может пресечь унижения Господина, пока Господин сам того… не захочет. — Я буду — ты уж будь уверен, — как тает лед, так тает и голос Рене. Становясь теперь закипающим огнем в горниле. Становясь пылким танцем пламени. Становясь жаркой погибелью всем созданиям шипов. — Ты, — молочным пальцем Рене вдруг указывает на господина Маллеуса, но в этом движении столько надменного презрения и отвращения, будто бы она отправляет принца на гильотину, а не просто высказывает что-то… Себек пока не понял, что — «клевету» или «горечь истины». — Я…? — переспрашивая несмело, и стараясь скрестить руки на груди, Юный Господин улыбается. И Себек знает слишком хорошо — это улыбка из тех, которые говорят о его усталой боли. И о его терзаниях. — Ты — маленький избалованный ребенок, который не может — нет-нет — не хочет вырасти, — чеканные монет из серебра и те не столь жёстки, как слова Рене. Она говорит степенно, но с жестокой себялюбивой гордостью. Она говорит — а остальные лишь молчат: молчат аллеи, молчит господин Маллеус, и в восхищённом чужой наглостью ужасе молчит Себек. — Ты настолько безответственный, что повинуешься любой своей прихоти — не ходишь на пары, не появляешься на собраниях ваших «старост», пропадаешь среди развалин, а главное… — Ты думаешь, я должен ходить на занятия, когда мне столько лет, — голос Господина дрогнув на излёте, затихает быстро, когда Рене вдруг от всей своей хрупкой, но честолюбивой души отвешивает ПРИНЦУ шлепок по плечу. Так звонко, но так слабо. Господин Маллеус ничего не чувствует кроме звука такого оскорбления — однако, он быстро накрывает ладонью место побоя. — МОЛЧАТЬ! Я говорю! — Рене свирепеет медведицей, и теперь каждая ее речений походит на сноп разгоряченных игл, что загоняют тебе под ногти в лучшей из пыточных. Себек отступает назад. Он хотел бы знать ответы — он ищет их в глаза своего Короля. И не находит. Потому, что в прекрасных бездонных глазах Юного Господина лишь безмолвное принятие наказания от Королевы… Ведь лишь Королевы могут быть столь грозны и прекрасны в своем негодовании. Лишь Королевы могут указывать место Королям. Случайно Зигвольт вдруг вспоминает портрет юных лет Ее Величества Алой Королевы — и понимает, со страхом, что Рене куда ужаснее. Красота её — враг любого мужчины. Но гнев её — прекрасен, а от того еще больший враг мужчин, погибель для них. — Ты — маленький наглый мальчишка, который думает, что ему все можно! — перст Рене до ироничного смешно грозит господину Маллеусу, как будто бы тот лишь неразумное дитя. Но Господин смотрит внимательно на пухлую ручку Рене, словно бы готовый исполнить все, что она повелит. Нехотя, но исполнить. — Ты меня уже достал! Кто разрешал тебе брать меня в полет?! Ты подумал о том, что это неприлично, некрасиво, и это насилие?! — чем больше гнева витает среди слов Рене, тем — как ни удивительно — спокойнее она становится. Её глаза снова холод нескончаемых зим в тех землях, где не бывает лета. — А потом ты – придурок — позволил себе меня не слушать, когда я говорила, что боюсь высоты! Ты совсем не умеешь нормально себя вести?! Себека скоро разорвет от того, что он слышит. Ведь за такие слова — убивают. Вздернут на дыбе — и все. Сотрут твое имя и твою душу. И ему стоило бы немедля отрубить голову колдуньи за такое, возвышая потом главу на одной из башен Диасомнии, в назидание. Но как же это ему сделать… если господин Маллеус молчит? Молчание — согласие. Молчание — покорство. И что хуже любых зол, молчание — это поражение. Господин Маллеус молчит. А значит, более Зигвольт тоже не сможет шептать одними только губами среди дубовых ветвей «это ложь, это ложь, это ложь». Значит, что Рене — и правда, так отчаянная и смела, что никогда не врет. Что ей правда важнее погибели. Что она честный и благородный враг. Не врет тогда — не врет и сейчас. Себек хочет пустить себе крови — прийти в чувства, дать понять телу, что он жив. Прочувствовать хоть что-то кроме замешательства, почувствовать хотя бы боль. В голове нескончаемой песней заклания голос Рене и погребальным молчанием немота Господина. — Я… Попрошу, я не «придурок», — Юный Господин делает такой же жалкий шаг назад, как сделал и Себек. Если бы только Господин, его Король не был так напуган, если бы его губы не подрагивали в невысказанный словах… словах оправданий. Тогда бы Себек прекрасно знал, что он просто должен наказать эту Рене. Избавиться от нее — спрятать далеко-далеко. И, если пожелает Повелитель, лишить голоса, дабы более ничто не изрекал её проклятый язык. Но господин Маллеус выглядел впервые пред Себеком виноватым студентом, а не наследником… Господин признавал проигрыш, он признавал венценосную даму. И Себек мог лишь сделать тоже самое — «делай всё подобно королю». Было ли изменой согласиться с Правителем, если он пал на колени? — «Не придурок»?! — смех Рене, гадкий, надменный смех, заставляет Себека содрогнуться. — Еще какой! Мало того, что ты поднял меня в воздух, так ты еще уронил! Как же узнать, может ли быть не прав Король? Кто бы сказал… Всю жизнь Себека учили иному — только преданность и непоколебимая вера в престол и Долину. Никаких недопустимых мыслей — лишь восхваление его Величеств. Но… как можно восхвалять Величество, если он поступило так? Как восхвалять Величество, если он сам признает себя… «придурком»? Не на словах, но делами. Рене — ничтожная смертная ведьма, но как быть с тем, что она еще и женщина? Изящная прекрасная женщина, с которой мужчина не имеет права быть груб. С которой даже Себеку должно быть учтивым и ласковым. Что делать с тем, что женщин нельзя касаться без дозволения, нельзя оскорблять? Что делать… если в словах Рене есть то, что марает достоинство Короля? Ведь Юный Господин… он не «если поступил именно так». Он и поступил именно так — обидел даму. Для настоящего мужчины, кем бы он ни был, простить чье-то подобное оскорбление женщины — нельзя, как и оправдать. Но господин Маллеус же — наследник и будущей Владыка. Как же так? — Рене, понимаешь… фейри… их магия очень сильно зависит от настроения и… состояния души, — Господин Маллеус сам не знает, как сейчас дрожит его голос. И не знает, как дрожит Зигвольт, словно бы это на него направляет ручку Рене, уличая в ужасном. — Я немного… отвлекся, когда мы гуляли и… — но договорить Господину не суждено. Ему не дозволяют. — НИЧЕГО Я НЕ ПОНИМАЮ В ВАШИХ «ФЕЙРИ», ХВАТИТ ОТМАЗЫВАТЬСЯ! — и Рене вскрикивает завыванием бури, грозы, буйства сражения. Боевой клич к умерщвлению всего живщуего. — Ты меня просто за-дол-бал, придурок! Достал! — дыша разъяренно, словно бы драконица, Рене всплескивает руки, и рукава платья окончательно издераются в труху. Топнув по грязи и лесистым лужам ножкой, она подбирает подол под грудь, кажется, собираясь удалиться вон. Оставляя Себека и Господина среди горя, непонимания, ужаса. — ВСЁ! Я ухожу! Не желаю тебя больше видеть рядом с собой! — выхрипывая чугунные слова уже чуть сорванным голосом, Рене показывает господину Маллеусу ровную спину, с развязанной шнуровкой корсета и путаницей волос. Юный Господин лишь рассеянным взором блуждает среди аллей и линий чужого тела. — Лилия! — произнося со странным наслаждением пыточного дел мастера имя Генерала, Рене задирает нос, и, тряхнув легко и воздушно головой, прикрывает глаза. Словно бы для нее все идет так, как и должно идти. — Да, красавица? — голос господина Лилии возникает среди отзвеневшей праведной брани столь же неожиданно, как возникает и сам Генерал. Господин Лилия появляется среди мазков изумрудных листьев неспешно, будто бы все время наблюдал за горем Юного господина и гневом Рене. Как то делал сам Себек. Только господин Лилия наблюдал без тени сомнений. Его голос мягкий и приветливый, его глаза полны понимания. И понимания вовсе не Принца. От таких взоров генерала Ванружа, Себек окончательно отходит к стволу древа, опадая спиной на шершавую кору, выкрашенную черным. Ведь если…. Если даже господин Лилия занимает сторону Рене, значит… Господин Маллеус мог ошибаться?! — Отведи меня в мою комнату, — хмуря брови поправляя одной рукой погнутые душки очков, Рене вышагивает из кустов малинника гордо и с достоинством победителя войн. Генерал следует за ней, стоя почтительно на два шага позади. — Как пожелаешь, красавца, — не думая возражать, господин Лилия юношеской рукой указывает в сторону севера — туда, где у самой кромки густой аллеи мелькает вымощенная серым камнем дорога. Хотя, Рене похожа на подбитую в полете птицу — сойку или иволгу, хотя ее волосы — ужас и грязь, а платье — мокрое и изорванное, она все равно величественна. Уходит прочь со своей свитой — старый генерал и ниспадающие к ее туфлям венички бледных шиповников. В ней не чувствуешь ничего кроме гнева. Гнева правды — а гнева не лжи. Себек прикрывает рот рукой, стараясь не выдать себя своим же учащенным, бешеным дыханием. До боли в узких зрачках он всматривается в степенный шаг Рене. Она плывет среди деревьев и острых трав. Она скользит видением. Плечи — расправлены, а голова вздернута. В ней нет колебаний, в ней нет нерешительной трусости. Она — госпожа, которое знает свое место. Высокое, как теперь сам знаешь, место. Которое признал даже Генерал, даже Господин… Когда Себек наконец-то душит в себе чужие властные чары, то понимает — Юного господина давно уже нет среди них. Остались двое — Зигвольт и дуб, который был сотрясен и укрощен голосом Рене. Что делать теперь и как жить… Кто бы сказал Себеку Зигвольту.

***

Кофе черный — двойной эспрессо двойная порция. Три ложки сахара. А спать все равно хочется. Глупо и непередаваемо сильно хочется. Сильвер уже привык к такому себе — сонному рыцарю его величества, который каждый день предпочитает вместо еды пить кофе. Или чай. Что будет. Прогулка по широкой продуваемый ветром террасе вместе с отцовской чашкой — неплохая идея, чтобы хоть немного развеять грёзы перед внеплановым посещением клуба. Председатель попросил помочь с лошадьми перед чемпионатом по выездке. Глоток и еще глоток — горло обдает жаром. Сильвер уже слился с этим вкусом, даже перестал его чувствовать. Так, что, когда он вдруг давится своим «любым» напитком — это вовсе не вина напитка. Среди колкой синевы неба хорошо видно плывущие фигуры. Одну Сильвер узнает даже в колдовском сне — Маллеус. Иная кажется сначала неясной и бесформенной, как пышный пион. Но стоит напрячь зрение и подойти ближе к краю арки, как Сильвер… всё понимает. Видеть в высокой дали столь же хорошо, как фейри — он не может (и то — его боль). Но отец хорошо обучил его видеть не так хорошо, как фейри, а видеть так хорошо, как может видеть человек. Панталоны Рене милые. С рюшами и бантиками из лент. На них приятно смотреть, ей идет. Крой подчеркивает ее фигуру, похожую на безе. Отпивая чуть спокойнее, и продолжая наслаждаться видом, Сильвер все-таки давиться еще раз, откашливаясь. Рене и Маллеус падают плавно, но неумолимо. Отставляя кружку на подоконник темной арки, Сильвер решает пока не пить. Терпеливо выжидая под сенью арочного прлета, он слышит — не так хорошо, как фейри, но весьма сносно — что и требовалось услышать: крики Рене. Такие гневливые, что даже забавно: по ней и не скажешь, что она — терновый венец, который укротит любую спесь. Даже Себека смогла приручить — страшная женщина. — Придурок! Осколками дальних слов. Коротко, но ясно и понятно. Сильвер смешливо хмыкает, всматриваясь в свою страдающую кружку — нарисованная на ней сова ему сочувствующие подмигивает. — Сегодня будет гроза, — то ли для себя, то ли для пестрой совы роняет с губ Сильвер, вглядываясь туда, где сейчас был его Господин. Когда у Маллеуса скверное настроение — всегда бывает гроза, молнии, буря.