herr zigvolt, won’t you marry me

В словаре подобное состояние описывалось весьма витиеватым термином — «экзистенциальный кризис». И несмотря на то, что история формирования этого термина и целой категории «экзистенциальных задач» была ужасно запутанна, имела тысячу нюансов, и в конечном счете среди ученых мужей не было единого мнения об определение такого рода кризисов, Себек мог точно сказать — это именно то, что он сейчас испытывал; это именно то, что сейчас переживала его душа. Экзистенциальный кризис. Уже несколько дней — а точнее три с половиной дня — Себек Зигвольт жил в постоянном внутреннем конфликте с собственной выученной идентичностью (если пользоваться лексиконом психологического словаря), не зная, как найти верный путь из пучины собственных вопросов бытия. А вопросов, как оказывалось, у него было так много… Выводя усердно в дневнике наблюдений за Рене сегодняшние скудные сведенья, Себек совершенно не мог заставить себя думать о чем-то важном — о планах этой ведьмы, о ее злодеяниях, о ее затворничестве… только о своих «экзистенциальных вопросах». Позор. Разве Себек мог задаваться вопросами о том, как ему жить — если с рождения знал уготованную ему судьбу? Если с момента своего порочного рождения он уже стал рыцарем Короны? Конечно, у него всегда были… затаённые мысли о том, что такой, как он, если быть уж честным, не совсем подходит на роль телохранителя Его Величества, но всё же — такие мысли он научился гнать от себя трудом и усердием. Однако…. Мысли такие витали среди его слуха, как бы он не хотел их растерзать. Себек всегда корил себя за подобную слабость души. За то, что позволял лишним и невнятным страхам и жалостливым вопрошаниями мешать ему посещать пары, заниматься в клубе, делать домашнюю работу, проводить боевые тренировки. А сейчас, когда мысли стали еще прянее, то ему стало… совершенно стыдно за себя. Даже столь важное и неотлагательное дело, как слежка за Королевой хюлдр Рене стало… тяжким. В нем стало трудно отыскивать пылкий смысл. Всё это началось с чертовки (и чертовки ли?) Рене… Но впервые Себек понял ужасную вещь, не пугающую, но ужасную: он не мог ее ни в чем винить. Не мог винить за то, что из-за нее сам Зигвольт теперь ходил среди коридоров их Лучшего из Всех Общежитий на манер Сильвера — туманно и сонно; ни за то, что сама Рене уже как три дня не выходила из своих покоев, лишь сухо обмениваясь репликами с Генералом Лилией из-за щели двери или ненароком внутри спальни; и…. и ни за то, что Господин Маллеус тоже перестал появляться в общей гостиной. Совсем. Всё началось с Рене — и всё же ей кончилось. «Она была причиной»… но произносил это про себя Себек не так уверенно, как хотел бы и как должен был бы. Привычный мир медленно оплетал терновник сомнений. Кто бы сказал, как нужно сейчас мыслить?! Хорошо бы, чтобы ответил Достопочтенный дедушка или Генерал Ванруж… Да, даже совет Сильвера был бы…уместен — он мог хотя бы открыть рот и сказать что-нибудь дельное (как он иногда делал). Но все молчали. Молчал и сам Зигвольт. Себек не успел заметить, когда его начищенная перьевая ручка вдруг капнула жирной и уродливой смоляной каплей на новую страницу его блокнота. Пока он мазано касался взглядом уже написанных строк, с кончика пера скользнула чернильная слеза. И быстро все испортила. Странно, но сегодня Себека такое недоразумение даже не вывело из себя… в обычный день, его очень злила собственная неаккуратность. Но сегодня он просто вырвал неудачный лист, заученно выписывая по новой повторяющиеся уже третий день строки: «Рене не выходила из своей комнаты ни раз за день. В десять утра её посетил Господин Лилия — передал булочки и газировку из школьной столовой. В два часа после полудня Господин Лилия о чем-то беседовал с Рене за закрытыми дверьми». Себек осторожно огладил кончиками пальцев блокнот, одиноким взором окидывая свою отчего-то ставшую неуютной комнату. После инцидента с полётом, кажется, у них всех тут изменилась их экзистенция. И вовсе не в лучшую сторону. Когда Себек вернулся из тернового парка, где он стал позорным свидетелем чужих криков и жалких королевских оправданий, мир для него тогда еще хоть как-то вписывался в привычные рамки, знакомые и ясные с детства. Тогда, он хоть как-то еще мог попытаться объяснить себе (и другим!), что произошедшее с Господином Маллеусом и Рене было, безусловно, виной самой Рене. Что она неоправданно по-хамски, совершенно недопустимо обошлась с Наследником Долины Шипов, который просто хотел показать ей окрестности. Тогда мир Себека лишь начал крошиться, как старая башня старого замка… Но с каждым новым шагом, с каждым новым вздохом, Себеку становилось все труднее и труднее оправдывать всё произошедшее подобными… измышлениями. Еще в сумрачном, ароматном парке, среди гроздьев терпких орешника, Зигвольт отчего то не смог остановить Рене от посягательств на гордость будущего Короля. И еще тогда, среди раскидистых ветвей пряного дуба, Зигвольт не смог найти в изумрудных глазах Господина Маллеуса ничего, кроме вины и осознания поражения. В том королевстве, где вырос Себек, никто никогда бы не мог признать, что их Владыка — в чем-то повинен. Никто бы никогда не сомневался в решениях Владыки, во взгляде Владыки. То, что повелевал и делал Владыка — делали и подданые. Владыка — это свет, а подданые — его зеркало. Но никто никогда не говорил Себеку Зигвольту, что же пристало мыслить и чувствовать рыцарю Короля, когда сам любимый Король в смятении. Когда Король проиграл. Себек до последнего не хотел осознанно верить в то, что Короли совершают неверное. После того, как Рене удалилась в свои покои, подарив их Лучшему Общежитию обет молчания, Юный Господин недолго радовал свет своей устрашающей персоной. На следующий же день, как Рене без единого слова заперлась в дальней восточной башне, он тоже… пропал. А точнее, так же предпочел уединение в своей спальне Старосты. Себек был возмущен в тот день! Ему казалось (во всяком случае он хотел, чтобы казалось), что Рене вынудила Господина Маллеуса пойти на такие меры. Что Господин Маллеус был просто на просто оскорблён и возмущен её словами после их падения. Но первые же слова Господина Ванружа превратили все попытки верить в такие суждения в в золу — Генерал насмешливо сказал: «Маллеус просто не знает, как извиниться перед дамой, только и всего, дорогие». Они привычно пили (проклятый) кофе перед утренними парами. Сильвер был молчаливее обычного. За окнами хлестала смарагдовая гроза. Бушевали молнии. Почти обычное утро Диасомнии — только без Юного Господина. И Рене. В такое совершенно непримечательное утро Генерал Лилия и сказал те слова, после которых Себек пролил свой горький кофе на воротник формы. Вновь не удержав себя от порыва ярых чувств, Себек хотел было… не возразить, но уточнить у Генерала, как тот мог так думать — как мог думать, что Господин Маллеус — виновен, еже ли ему нужно было извиняться по мнению Господина Лилии! Но не успел Себек открыть рта, как Генерал Ванруж усмехнулся снисходительно и тихо в кулак, растекаясь багряной каплей на любимом кресле. И на этом пресекая все попытке Зигвольта задать вопрос. Должно быть, Себек выглядел в то мгновение столь удивленно, даже шокировано жалко, что Сильвер осторожно и как-то особо заботливо положил тяжелую и сильную ладонь на плече Себека, добавляя с тихим, братским успокоением: — Маллеус и правда в этот раз «придурок», если цитировать. — Как ты вообще… Ты… как ты можешь так?! — Себек старался не реветь в сорванный голос, сжимая побледневшие под кожей перчаток костяшки. Странно, но тогда ему было более противно за себя, нежели за человеческого наглеца Сильвера. Собственное необузданное желание… чего-то рвалось вместе с голосом к гранитным сводам гостиной. Себеку захотелось в тот миг что-то сделать — резко и сразу. Но он не знал, что именно. Бездействие было невыносимой пыткой. — Я тоже люблю его, но он и правда был, слишком опрометчив, — голос Сильвера звенел серебром предутренней росы. И в его словах была та же неясная печаль, что и в мыслях самого Зигвольта. Им всем тут было, должно быть, паршиво. Только вот Себек хотел все же сделать что-то с этим «паршиво», а Сильвер — смирился. Он всегда смирялся, принимал свою участь. Должно быть, потому что был совсем смертным. После разговора в гостиной они более не беседовали о том, что было и что будет. Себек продолжал наблюдения за Рене — скудные, но хоть какие-то записи. Посещал занятия, особенно старательно выполнял все клубные поручения. Его успеваемость и баллы в клубе становились лишь выше, но сам он тонул в вопросах без ответов. Он просто хотел всем помочь. Чтобы все стало как раньше — лукавая улыбка Юного Господина, горделивый взор Рене, беседы Генерала и Сильвера, и недовольный он где-то посреди этого всего. Потому, что, верни он все в прежнее русло — тогда бы он знал, как ему жить, и что ему думать. Заканчивая свои нынешние бедные записи в блокноте, Себек лишь свистяще и протяжно выдохнул, стараясь вновь и вновь придумать план того, как бы вернуть всё на свои места. Генерал Ванруж только улыбался загадочно, Сильвер тихо думал о своем, Рене прятала свой гнев в девичьих покоях, Юный Господин пропадал где-то далеко. Это было неверной историей, вывернутой наизнанку сказкой. Себек просто не мог допустить, чтобы всё осталось так, как есть. Если он хотел спасти весь их благородны колледж и прежде всего свою семью от Рене и стать героем — ему сначала нужно было вернуть всё то, что он хотел спасать. Даже… вернуть саму Рене. Не сражаться же ему с блёклой спрятавшейся тенью былого колдовского величия и недоступного очарования. Себек Зигвольт обязательно справится со всем. Он всегда справлялся. У него просто не было выбора — полукровка либо лучший, либо никто. Он должен был найти путь преодоления своего экзистенциального кризиса и на том жирная точка.