herr zigvolt, won’t you marry me

Больше никогда в своей жизни, никогда, Рене не возьмет в руки эти мерзкие, отвратительные, ничтожные сочинения под названием «манхвы». А точнее «манхвы про попаданок». А еще точнее манхвы про нее саму. Если в руки Рене с этого дня попадет еще хоть одна книга о куртуазной невинной любви между принцем и его неуклюжей служанкой из другого мира — подобную книгу Рене сразу же, с особой злобой, засунет в искрящийся изумрудом камин, побив на прощанье истлевающие страницы кочергой. Ни в единый миг своей жизни Рене больше не помыслит о том, что жизнь в роскошном замке среди аристократов и рыцарей — это ее мечта и недостижимая цель. Никогда. В роскошной комнате — можно даже сказать в покоях — осторожно витал аромат свежей выпечки. Запах этот казался таким наивным и неуместным среди высоких мраморных колон и гранитных стен, которые высились куда-то в темную даль. Неприветливою, отторгающую и насмехающуюся над Рене темную даль… С чего Рене вообще когда-то взяла, что готические замки могут быть красивыми? Пыльный и застоявшийся мрамор так называемой Диасомнии с каждым днем становился все более грузно давящим, однако уже и привычным. Но стоит сказать, что «привычным» в том смысле, что Рене начинала скорее покорно свыкаться с ощущением вечного холода северного леса, который блуждал между молчаливых, надменных стен; она начинала свыкаться с глумливым сизым сумраком и зелеными тенями огней, свыкаться с пугающей тяжестью гобеленов и текучими рожицами древних свеч. В новеллах и подростковых романах даже самые удручающие замки и дворцы, отчего-то, казались каждой восторженной милой героине загадочно-уютными. Но на самом деле оказывалось, что промозглый гранитный кирпич и алебастровая кладка — это ужасающе сыро и совершенно бездушно. Замок походил на разверзнутую пасть дракона. Еще с самого прибытья сюда и особенно сейчас Рене все крепче убеждалась, что романские замки и готические своды — это мерзкая ловушка. Выглядело, конечно, со стороны «прекрасная Диасомния» весьма помпезно и маняще, но внутри все студенты и она сама бегали по коридорам и гостиным, как крысы по серой мышеловке. Только аромат булочек с вишневым джемом сегодня скрашивал Рене одинокую печаль среди камня и колкого шиповника за окном. Лилия принес её любимые пышки, но это мало помогало. Четыре дня прошло с тех пор. И все эти четыре дня Рене не выходила за пределы запертой спальни. Теперь, вроде как, своей спальни. Которая была чрезмерно большой для такой пугливой девочки, как она. Сегодня вновь играл по трубам дождь — ливнем рушился с чернильных небес, которые выкрашивали графитом темные тучи. Дождь стучал по черепицам и стрелам башен общежития, мазал толстые витражные стекла, поил каплями смарагдовый терновник. Иногда в небе мелькали бледные молнии, но после первой грозы пару дней назад Рене более даже не вздрагивала при очередном рычащем раскате. Надоело дрожать от гадкой погоды. Всё, что делала теперь Рене — валялась и плакала. Валяться, кстати, на кровате, где даже такая толстушка, как Рене, помещалась раза три подряд, было почти приятно и мягко. Закидывая ноги в дурацких чулках туда-сюда, Рене каталась по бархатным покрывалам, настырно не желая притрагиваться к ароматному ужину… или обеду, а может даже завтраку. Влажный, неприступный сумрак по ту сторону непроглядных штор и собственное дрянное настроение всячески лишили ее чувства времени. И без того любительница сбивать себе режим сна всеми доступными способами, Рене со дня происшествия перестала следить за чугунной стрелкой часов окончательно, проводя свои дни то в слезах отчаянной обиды, то в дремоте усталости, то в компульсивном поглощение сладостей. Еще, время от времени, она читала те книги, что приносил ей под дверь Лилия (или, может быть, Сильвер). Все эти прокрастинационные дела, смешавшиеся в единый поток лишили Рене чувства ночных или дневных часов. Так, что, сейчас, растекаясь каплей самосожаления по «ложу», Рене не знала наверняка, что ныне был за час после полудня. Ей было слишком плохо, чтобы думать о подобных мелочах. Ей было плохо. Теперь уж точно навсегда плохо — без запоздалого юношеского максимализма или излюбленного пессимистичного нытья. Рене теперь «плохо», «дурно», «гадко», «страшно» и «одиноко» будет (видимо) всегда, потому, что больше она никогда не вернется домой. Старый ворон директор, и тот, уклончиво ответил ей что-то вроде «забудь о родном доме, живи сегодняшним днем». Видимо, из-за своей тупейшей наивности и легчайшей очарованности «магической школой» первые пару дней или неделю Рене каким-то неописуемы чудом жила этим кредо, избегала слишком уж терпких дум о маме, сестре, их маленьком, но славном городке… Но чем дольше она варилась в колдовском котле здешней вовсе не «магической», как оказалось, жизни, тем больше ей становилось тяжелее. Как и полагается, днем, среди серого света сухого солнца, за беседами и едой, Рене была погружена в насущные проблемы типичного интроверта за двадцать один: попытки в общение с детьми, правильный подбор слов, поменьше бранной ругани (в идеале — без нее), отбор самых вкусных пирожных себе на тарелку, редкие прогулки, чтение исторических книги, игры с Лилией в MagiImpact. Днём лишь осадок капризного «прикольно, но хочу к маме» будоражил ей грудь. В целом днем, если к ней особо не приставали различные крикливые личности или венценосные особы можно было и расслабиться: примерять из гардероба роскошные, хоть и не удобные, платья; нечасто, но посещать кухню Хартслабьюла — Трей был очень приятным молодым человеком, готовка вместе с ним немного радовала. Но, как только отгорал тусклый день, приходила пряная ночь. И тогда все страхи и печальные завывания рвались из Рене дикой охотой. Заматываясь по горло в молочную сорочку, она тихо и обреченно плакала в ткань шелковых подушек, мечтая проснуться у себя в родной кровати, и просто пойти с утра на работу, как делала всегда. Рене бы ворчала, ленясь вставать, но тихо выползала из узкой кровати в сторону старенькой ванной комнаты. А мама уже ждала ее в гостиной с орущем телевизором и тарелкой хлопьев. Ночью Рене вспоминала, как трудно ей было быть взрослой, как не нравилось работать, как она любила обнимать маму и петь вечером вместе с сестрой под гитару песни «Нирваны». Рене вспоминала, как ей хочется обратно. Дома у нее было мало чего — больше рутины, но здесь, в колледже Ночного Ворона, у Рене не было вообще ничего. Ничего-ничего. И убедилась в том она особо крепко после того, как её сделали чьей-то игрушкой. После того, как Принц, что казался таким загадочным и якобы галантным, просто взял и сотворил с ней такое. Может, Рене по привычке преувеличивала масштабы трагедии, может, для мира фейри и колдунов подобная выходка и была нормой и обычной шалостью, но как бы всё это чересчур пафосно не звучало, строки «он сотворил со мной такое» — оставались правдой. Прежде, чем Маллеус уронил её с неба, прежде, чем они вместе опали к терновому лесу лепестком увядающей розы, Рене ведь столько раз просила… настойчиво и не совсем прилично, но просила опустить её. Она кричала о том, что боится высоты. И, если ей не изменяет память, еще до всего случившегося, как-то за чашкой обеденного кофе, она уже сообщала этим капризным мальчишкам, что не любит быть далеко от земли: тогда, кажется, они обсуждали уроки полетов, и Рене отказала Лилии в «щедром» предложение вместе пролететь по колледжу на его метле. Но, сколько бы Рене не говорила и что бы она не говорила — всем было плевать. В день своего жутчайшего страха, когда высота превратила Рене в визжащий, злобный комок ужаса, стало ясно — для местных богатых и успешных юношей Рене есть не более, чем игрушка. Маллеусу просто захотелось «показать ей колледж», просто захотелось проигнорировать ее крики. И никто ему не смог помешать, и никто не сказал Маллеусу, что такое поведение — плохое. После того, как в тот мрачный и пугающий день Лилия привел Рене в комнату, он лишь с льстивой усмешкой сообщил ей, что все произошедшее — «недоразумение», и Дракония точно все исправит. Но плыли рассветы и отгорали закаты. Дракония, конечно же, ничего не и исправлял. Куда принцу и наследнику престола дело до какой-то уродливой девчонки, которая устроила ему скандал? Странно, что за Рене еще не пришли те самые хваленые гвардейцы Шипов, дабы утащить ее на плаху за оскорбление чести их Величества. К ней вообще никто не приходил. Ванруж захаживал не часто, а захаживая — предпочитал не вспоминать об инциденте. Сильвера вообще не наблюдалось… Как и Себека. Которого Рене вообще-то рассчитывала увидеть тут первым из защитников достоинства своего маленького принца. Себек был такой невозможно шумный и наивный. Но, как ни странно, после жизни в стенах Диасмонии именно он начинал постепенно казаться самым ответственным, должно быть… Зигвольт исправно посещал пары, всегда подготавливал домашние проекты, не пропускал ни единого занятия клуба, соблюдал дисциплину, всегда был опрятно одет в отглаженную форму, по-своему стремился помочь первогодкам, и как-то изощренно, но заботился о своей семье. Так, что от этого несносного гипер-ответсвенного крокодила Рене ждала хотя бы каплю внимания. Если бы Себек оказался в день падения и самоличного заключения в Рене в комнате под окнами её башни, если бы тогда ломился к ней в двери, если бы приносил в эти дни еду, как предлог, дабы строго поговорить — было бы не столь паршиво. Тогда у Рене хотя бы появился несчастный юноша, на ком можно было бы отыграться. Сначала бы Рене хорошенько наорала на Себека в ответ на его оры. А потом… скорее всего, разревелась бы от обиды на всё и всех. … в тишине собственных мыслей порой казалось, что Себек Зигвольт бы простил ей все недостойные слезы. И, может, даже…. Пожалел по рыцарски и джентельменски. Перекатываясь на другой бок и злобно сопя, Рене вновь запуталась в полах тучного платья. Невыносима была жизнь — она даже не могла валяться в депрессивной социофобии, ей мешало делать это платье! Даже одежда, которую ей так любезно подарил Лилия, шептала Рене «уходи домой». О, она сама бы этого хотела! Но как уйти оттуда, откуда не знаешь, как уйти! Как найти кроличью нору, что выведет её обратно в мир людей из этой вывернутой наизнанку страны чудес… Как же хотелось сейчас оказаться дома. Выпить с мамой сок, обсудить за стрекотом очередной телевикторины все проблемы, нажаловаться на каждого идиота этой школы. Просто поспать в своей комнате. Но кто ей даст найти дорогу обратно? Рене теперь до конца веков гнить в этой школе, становясь очередной куклой в руках господ. Аромат булочек и джема виновато щекотал нос, словно бы пытаясь загладить вину за Драконию и остальных. Повезло выпечке, что ты была такой учтивой и аппетитной. И хоть как-то скрашивала мрак будних Рене. Нехотя подползая к прикроватному столику, Рене жадно взяла себе пышку.