herr zigvolt, won’t you marry me

Отзвук собственных костяшек казался сейчас немного… неприличным. Совсем чуть-чуть. Должно быть, так казалось, чувствовалось, из-за того, что личная комната Рене располагалась в дальней восточной башне их Лучшего из Всех Общежитий. Тут было изысканно тихо. По-королевски пусто. Благородно сумрачно. Повсюду бессловесно пел черный, сочный терновник. Одним словом — здешнее крыло общежития было поразительно красивым. А потому, нарушать эту почти священную беззвучную свежесть гранитных барельефов было почти недопустимой фривольностью. Но сегодня, в поистине судьбоносный день, Себеку Зигвольту пришлось пойти на крайние меры! Даже, если его уверенный и звучный стук об ореховое дерево разрушал хрупкий уют бархатных коридоров — так тому и было быть. Раз уж он решился! …но всё-таки было печально, что Себеку пришлось целых шесть раз терпеливо постучать, убивая атмосферу забвения. Гиблый глухой шум дверей уже самого его начал немного, совсем немного, раздражать. Хорошо, что он смог сдержать свою слегка гневливую ухмылку — всё-таки Себек прекрасно понимал, в отличие от недалеких глупцов, что дамам всегда нужно чуть больше времени, дабы привести себя в порядок и быть готовыми к выходу в свет. Рене… Рене ведь тоже, получается, «выходила в свет», показывая себя кому-то в дверном проеме. Она должна была привести в порядок прическу, платье, украшения, заколки и прочее «женские прелести», как их называла старшая сестра. Нет, не то, чтобы Себек, стоя у самой кромки чужой комнаты, задумывался случайно и метко о том, в каком наряде покажется ему наконец-то колдунья и первоклассная ведьма Рене… Просто немного рассуждал об этом: в платье черном, как сонная и ленная ночь; в мутно-лазурном, словно бы перезвон морских волн где-то у скалистых берегов; в багровом, будто бы кровь осенних роз на закате влажных и теплых ночей; Так много вариантов — и совершенно неважно, какой цвет своего туалета сегодня изберёт эта хюльдра! Ей… ей всё равно одинаково пойдет каждый из подобных нарядов! Уж могла бы и быстрее открыть Себеку дверь — нет смысла сомневаться в своем внешнем виде, лишний раз жеманничать. Благо, пока Себек кропотливо ждал. Ей повезло, что он умел время от времени проявлять поразительное терпение! Убрав руки за спину и выпрямив спину еще жестче, Зигвольт щедро даровал Рене время, чтобы та подготовила себя к его речи. К его плану избавления! …Сильвер. Да, Сильвер — стоит подумать о нём. Размышления — от скуки, от всего лишь скуки — о том, какие серьги сегодня буду на Рене (рубины или опалы) уже изрядно надоели. Сильвер — это человеческое дитя, чудом попавшее в Долину Шипов. Невозможно сонный, непередаваемо нелепый, нестерпимо неформальный. Его присутствие при дворе Шипов и подле персоны самого Господина Маллеуса вызывало у Себека разные чувства. Но чаще — обиду и некое подобие рычащей зависти. Что человек, смертный человек, мог дать Наследнику? Чем он мог быть полезен? Чем мог помочь? Обычно, ответы на эти вопросы Себек не находил. Да, и, честно говоря, не особо искал. Но сегодня, в это отвратительное утро, кое-что сносное в Сильвере всё же нашлось. И за это, увы, придется его сдержанно поблагодарить после занятий. Еще поблагодарить его будет нужно за то, что сегодня он лестно передаст председателю клуба конной выездки, что Себек немного задержится перед утренней разминкой и чисткой лошадей. Но в целом, да — Сильвер оказался неплох в разрешении их общего напряжённого конфликта. Он заслужил слова благодарности от Себека, пожалуй. Додуматься до того, чтобы использовать старый королевский устав и дворцовое право, чтобы наконец-то завершить всю череду пасмурных и одиноких дней — право, это оказывалось почти бесподобным. Себек даже немного обозлился на себя, что сам не додумался до подобного простого выхода. Пришлось отдать посеребрённый лавры победителя Сильверу. Однако, не столь важно, кто всё же вспомнил цитаты и правила старых книг Дворца Шипов, главное — что эти предписания спасут размеренную жизнь их Лучшего Общежития. И размеренную жизнь Себека Зигвольта. Ведь ему просто необходимо вернуть старое (хоть и паршивое) состояние дел. Играть шахматную партию против Королевы Хюльдр можно лишь на той доске, на которой видно монохромные клетки. Вслепую не одолеть. Так что оставалось лишь вновь расчистить шахматное поле, возвращая себя к праведной и самоотверженной борьбе с врагом Диасомнии! Победить Рене в честной битве было целью Себека! Только на честное сражение он, как рыцарь Его Величества, мог быть согласен! А потому, когда после шести попыток достучаться до дамы, ему так и не отворили, Себек уже начинал думать о дурном — либо хитрейшая Рене сбежала куда-то тихо по своим злокозненным делам, либо… с ней что-то случилось. С девушками ведь вечно что-то случается? Оба варианта были отвратительны. Потому, чуть поведя плечами, и тихо откашлявшись, Себек еще раз, настойчиво и красноречиво, постучал в двери. Не хотелось докучать даже такой противной девушке своим вниманием, но иначе — никак. Воспользовавшись дельным советом Сильвера, Себек уже подготовил в мыслях цельную речь о том, что он извиниться перед Рене, понеся всю тяжесть произошедшего падения на собственных сильных плечах. Совсем, как раньше делали пажи и рыцари Королей и Королев Долины! Отчего-то, несмотря на то, что Себека ждало разбирательство с Рене, ему было даже как-то приятно выручить из некрасивой ситуации Юного Господина. Зигвольт редко бывал полезным. Хотелось хотя бы сейчас, в столь животрепещущий момент, сделать что-то стоящее. Что-то правильное. Тем более, может, если он проявит учтивость к врагу, на чьих изящно бледных руках красовался неизменный жемчуг колец, то ему суровой судьбой это зачтется? И после всех бесед он усыпит бдительность Рене своей речью, и та точно где-то допустит ошибку? Ох, тогда Себек Зигвольт наконец-то сможет показать и доказать всем, что Рене… Рене — шпионка, колдунья, соблазнительница, и просто распутница! Все его тогда должно быть похвалят… Сладкие грёзы не долго витали вокруг Себека. Очень недолго. Он даже не успел упоительно представить, как бы пожал ему одобрительно руку Генерал Лилия. Истерично скрипящий засов чужой спальни, тонко порезал уши фейри, когда дверь наконец-то начала открываться. …и Себек готовил себя ко всему, только не к этому. — Чего тебе надо? Змеи никогда не шипели так, как сейчас сиплым шёпотом, полным тернистого яда, прошептала хриплые слова Рене. Если это вообще была она. Темные волосы Рене, обыденно так изящно и даже (что ужасно!) кокетливо опадавшие на её покатые плечи, сейчас больше походили на гнездо ворон, нежели на терпкие локоны прически! Тут и там торчали горькие нитки, выбивавшиеся то из-за бледного аккуратного ушка. На её лоб налипли слегка влажные пряди, которые марали её обыденно столь серьезное и даже немного величественное лицо, цвета лепестков зимней розы. На голове у этой хюлдры впервые было что-то сродни тому… что должно было бы быть у старых сказочных хюлдр в их истинном обличие: клоки и бурая шерсть. Неужели Рене показала Себеку свою истинную личину?! Нет! Это было бы слишком опрометчиво даже для такой вертихвостки… Себек не сказал бы, что в этом мире он чего-то боялся или его что-то сильно могло опечалить, но продолжая неосторожно и как-то по-глупому завороженно растекаться янтарным взором по чужой фигуре, ему начинало казаться, что кое-что пугающие для него в мире все-таки существует. Рене. Она и раньше казалась ему самим воплощением всего запретного и порочного, обольстительной колдуньей, чьей застывшей, подобно льду, неприветливой красотой было трудно не восхититься (естественно всем, кроме Себека!). Но сейчас, стоя в проеме покоев, столь неопрятная, закутанная в подобие… измятой ночной сорочки, цвета молока, Рене казалась не просто опасной ведьмой, а самим воплощением греха! Несмотря на то, что вся её пышная, словно бы взбитые сливки, фигура была в ужасающе неприбранном состояние, Рене хватило колдовских чар таким образом овеять магией саму себя, что Себек… невольно видел среди растрёпанных волос и запутанного длинного подола нечто, чего не должен был видеть и ощущать вовсе! В чужом стане улавливалась еле заметная уязвимость: что-то сродни тому, когда ты застал на речной охоте купающегося теленка среди тростника. И, хотя лицо Рене было более похоже на измятую ажурную ткань бледных свадебных платьев, даже в суровом взоре, походившем на мутный изумруд грозовых туч, угадывалось что-то… хрупкое. — Что. Тебе. Надо? Голос Рене — хрустящий стрекот молний в непогоду, лазурных суровых молний, что так часто обнимали родную Долину в час негодования их Королевы. Лишь когда Рене вновь пресыщенно язвительно повторяет свой совершенно неуместный вопрос, Себек вдруг отводит глаза от… от неё самой. Он слишком пристально искал в ней… что-то. Что, видимо, могло бы помочь их предстоящей важнейшей беседе! — Кхем, — откашливаясь отвлеченно и стараясь выпрямить спину еще прямее (хотя, казалось бы, куда — у него выправка гвардейца), Себек неспешно начинает, размеренно и без тени сумрачного сомнения, свою заранее подготовленную в мыслях речь. — Итак, Рене, в это утро, я хотел бы поговорить с тобой от лица Моего господина Ма… — Ты время видел? И вновь низкий удар! Такой неожиданный и неуместный вопрос. Себек искренне бы растерялся, если бы не годы тренировок! Всё, что он позволил себе, лишь сделать небольшой шаг назад, дабы… немного отвлечься от такой наглости со стороны Рене! — Что ты имеешь в виду? — поразительно сдержанно отвечает вопросом на вопрос Себек, ухмыляясь с допустимой долей насмешки. Пусть эта ведьма будет поймана в ловушку тем, что Себек Зигвольт сам будет задавать тут вопросы! — Что ты забыл у меня в такую рань? Чужие волосы покачиваются смешно и даже немного трепетно, когда Рене вдруг кивает головой в сторону Зигвольта. Словно бы стараясь одним лишь этим спесивым жестом прогнать его прочь. Её мягкие одежды чуть подрагивают от движений, словно бы гроздья белесых ягод. — «Рань?» — изгибая в притворном удивлении бровь, Себек только с наслаждением перекатывает по небу издевку. Ведь всем прекрасно известно, что сейчас уже никакая ни «рань» — а самое время для учебы и работы! — Еще даже нет одиннадцати, — резкий хрип Рене больно режет уши, словно бы шипы багряного шиповника. Её слова — абсолютно бессмысленны: «одиннадцать дня» — это уже то время, когда у некоторых студентов заканчиваются пары и те небрежно приступают к занятьям в своих клубах. К «одиннадцати» ответственному студенту полагается уже заняться физической подготовкой или посещением библиотек! Что Рене вообще имеет в виду? — В смысле «нет»? — неосторожным вопросом Себек почти выдает себя: показать на переговорах заинтересованность — фатальная ошибка. Оппонент всегда должен видеть лишь твое хладнокровие, а не огарки чувств и страхов. Но Рене хватает и доли мига, чтобы перехватить в свои нежные руки слова Себека. Она ухмыляется терпко, и это почему-то заставляет вновь шагнуть назад. Странное, неверное, чувство. Ощущается, будто бы в тебе прорастают резные изумрудные листья розовых кустов. Прорастают от одного только тяжелого взгляда напротив. У Рене в глазах плещется накатывающая буря фьордов. — «Нет» — значит «нет», — стараясь, должно быть, придать голосу хотя бы немного бодрости, а не сиплого излома, Рене прикрывает веки. Делает это так просто, столь отвлеченно, весьма расслаблено. Будто бы перед ней нет ни Себека, ни академии, ни мира. Ей словно плевать на всё — ледяная уверенность в себе. Себек старается отвечать соизмеримой бравадой и рыцарским порывом. Чуть качнув головой, дабы показать всем своим высокородным и собранным видом свое возвышенное прощение нахальству Рене, Зигвольт решает продолжить ту речь, что уже начал: — Итак, давай лучше вернемся к делу: я пришел сюда, что бы…. — Я спать. Копье чужого, звенящего сталью голоса метко попадает в щель меж ребер. И будто бы даже выглаженная в совершенстве форма окрашивается бурым багрянцем. Притворная кровь с непритворной болью течет из неосязаемой раны самолюбия. Ведь. Ведь разве можно… разве можно СТОЛЬ бестактно прогонять его?! Прогонять?! Все же не удержавшись от взвившегося к мрачным аркам ядовитого, жаркого гнева, Себек делает что-то не совсем то. Он слышит хруст изумрудных искр его измученной магии, видит сноп светляков. С фейри такое бывает — от сильного горя или бездонной радости, они выпускают свои магические силы в полет, и всё вокруг изукрашивает смаргада и лазурь. С фейри и…полу-фейри. В такие моменты нельзя сдержать чувств, сдержать натуры. Магия — наши сердца. Те, кто сотканы из магии, не умеют долго таить себя. Не умеют быть скованны человеческой откровенностью. Себек почти рычит, понимая, что его магия его подводит. Магия высвобождает в нем не лучшую половину — половину разгоряченного колкого фейри. А меж тем, среди взвившихся огней и хриплого юношеского дыхания, Рене как-то подозрительно неспешно начинает прикрывать дверь: то ли ей движет горделивое презрение к самому Зигвольту, то ли горделивая опаска его горьких искр. В любом случае — она убегает. Нет, даже нет так! Всё хуже! Она прогоняет! Прогоняет Себека, как ненужного, нежеланного ребенка, который одна лишь тяжкая обуза для всех. Ни слушает и минуты его речений, ни видит в нем ничего достойного. Играет с ним. — Нет. Не спать. Только в одно мгновение спесивая королевская маска Рене дает кривую трещину на безупречной бледности мраморных черт изящного лица — когда Себек с силой перехватывает дверь, лишь усилием подгорающей в колдовском пламени воли, не сдирая ее с петель. Что он творит не замечает, думает о едином — вновь дать закрыть перед собой дверь, вновь дать превратить себя в никчемного, Себек Зигвольт не позволит. Ей не позволит. Только в одно жалкое, кратчайшее мгновение Рене теряет благородную маску безразличия. Лишь в одно недостойное, опасное мгновение Себек теряет узду над своими чувствами. Они теперь стоят близко — Себек держит дверь, Рене держит рассеянным, но беззлобным взглядом самого Себека. От падения еще глубже, еще дальше, в еще больший болезненный и пронзительный гнев. И пока он пальцами царапает ароматную древесину и жесткий чугун, растворяясь в поволоке нахлынувшего волнами не то гнева, не то унижения, вдруг звучит девичий умиротворенной голос. Почти нежная трель соловья перед лавандовой авророй. — Значит, все-таки не уйдешь? — вопросом отвечая на все возможные ненужные слова, Рене, отчего-то, вдруг говорит с мягкостью. Как понимающая мать или жена. Принимая выходку, понимая выходку. Не осуждая. Подобный жестокий жест, что должен был бы принести ей горя, оскорбить и умалить её хладное величественное достоинство, отчего-то, заставляет её… стать мягче. Так странно, так мутно. Себек сам понимает, медленно и мучительно, что сейчас совершил недопустимое даже по отношению к ведьме. Что его за такое — на плаху. Себеку справедливо жжет уши, заслуженно грудь разрывает. Стыд начинает исторгаться из груди вместо глупого, мальчишечьего раздражения или недовольства. Столько чувств сейчас, пока он застыл гипсовой розой, — и всем нет имени. Все смешивается в грязную палитру неудачного художника маслянистых портретов. Он бессилен сейчас — знал, что делал, и, вдруг, уже ничего не знает и не помнит. Себек Зигвольт снова в ловушке чужого голоса и мягкий запястий. Снова пугающе унижающая ситуация. И почему-то колет чем-то жарким, несдержанным, красным и сладким скулы, нос и щеки. Стоя застывшим изваянием, подобно поверженному старому дракону, Себек понимает, что забывает моргать. Дышать. И двигаться. Он просто держит несчастную старинную дверь ладонью, падая своей трепещущей душой куда-то в складки чужого теплого платья. — Ладно. Снова бы пухлой ладонью в миг вытаскивая обреченного Себека из смазанного оцепенения, из летаргического сна длиной в вечность, Рене вдруг отпускает чугунную ручку, улыбаясь. — Заходи. Но будешь ждать, пока я умоюсь.