herr zigvolt, won’t you marry me

Сегодня настроения пить кофе совершенно не было. Конечно, Себек понимал, что раз уж он решился приучить себя любить данный благородный напиток, то давать себе послабления — глупейшая вещь, безответность в прямом смысле этого слова, но… Но настроение за последние дни было слишком паршивым. Терновая горечь неопределенности съедала изнутри, опутывала липкой паутиной пыльной тревоги все мысли, кандалами отягчала руки. Существовать «как раньше» в подобных условиях было невозможно. А уж взять в руки стакан черного, как ночи Долины Шипов, американо — тем более. Жалкие, конечно, оправдания… Но какао в обрамлении белого фарфора и правда немного, совсем немного, придавал грядущему дню хоть какой-то приязни. Утро началось три часа назад, с пробуждения в шесть утра. Огарок пепельного солнца только-только показался среди тяжелых туч. Сейчас же уже было почти семь тридцать. Белесый свет лился хмельно в гостиную Лучшего из Всех Общежитий, где-то за изумрудом витражей плакал редкий дождь. Утро было сырым и свежим, листы шиповника были особенно пестры. В гостиной шелестел чужой шепот — чуть более приглушенный обычного. Мелькали изумрудные повязки первогодок, хрустел гранитный камин, пели неспешные шаги. Всё было столь спокойным и незыблемым. Но — о, ужас — подобное потенциально хорошее утро было испорчено заранее. Отпивая глубоким глотком свой немного подслащённый клубничным сиропом какао, Себек лишь в очередной раз с нетерпеливой грустью скользнул своим острым взором по резным розам арок и стрелкам мутных окон. Он не знал, чего сегодня в его душе больше — раздражения или печальной тоски. — … всё хорошо? Голос, что так нагло и беспардонно раздается у самого уха — уха фейри — заставляет тихо вздрогнуть. Естественно, не из-за страха или чего-то постыдного! Лишь из-за неожиданности и правого возмущения тем фактом, что кое-кто вновь решил докучать Себеку своей глупой и бесполезной болтовнёй! — Что? — не смея держать спину иначе, как безукоризненно ровно, по-гвардейски, Себек резким движением оборачивается в сторону Сильвера. Сильвера, который, хоть и человеческое дитя, держится не менее… стоит всё же сказать «статно», чем сам Зигвольт: широкие плечи выпрямлены, гордая спина и сильная шея. Хоть что-то смертный таки научился делать хорошо, в качестве рыцаря Долины — держать себя и казаться мужественным. — Я спрашиваю, у тебя всё хорошо? — голос Сильвера всегда мягкий. Недозволительно мягкий, по мнению Себека, для кого-то, кто хочет быть стражем Его Величества. Столь плавный и ласковый, как переливы лесного родника. Конечно, Сильвер, если уж захочет, может звучать и иначе, совсем иначе. Но та калёная сталь в чужом голосе звучала столь редко, что Себек порой забывал, что как ни как, но этот человек тоже из семьи воина, где умеют правильно говорить. Сильвер — тугой бутон. Его волосы по утрам отливают серебром предутренней росы, а глаза — мутные заспавшиеся капли дождя на лепестках. Весь он — словно бы цветочный венок. Как однажды метко подметил Молодой Господин, Сильвер — все равно, что сонная роза. Вечно столь неопрятный и растрепанный, но при этом почему-то не теряющий своего идиотского человеческого обаяния. Сегодня Сильвер выглядел чуть бодрее привычного. Может, потому что пил уже третью чашку кофе. И то третью — в гостиной. Видимо, еще кружки две успел осушить в своей комнате. — У меня всё… не так хорошо, как должно быть, — откашливаясь весьма красноречиво в сторону, Себек лишь уязвленно хмурит брови. Неужели по нему настолько видно, что последние дни с прошествия он прибывает в смятении? Оправданном смятение, между прочим. Где-то в груди уже стало чуть легче, нежели было в первый день после «падения» (этим термином случившегося обозначил генерал Лилия), но так или иначе какой-то приемлемый вариант разрешения ситуации Себек Зигвольт пока не нашел. И это томило. — Почему? — Сильвер безмятежен. Речь его — плавный полет лепестка к земле. Весь он — словно бы дремлющий лес в каком он и вырос. И эта его спокойствие так яро раздражает. Что бы ни случалось, как сильно бы не болело пылкое сердце Себека за Юного Господина Маллеуса, за честь короны, за Генерала Ванружа, за собственное будущие, за их будущие, Сильвер всегда оставался тих. Он безмолвствовал с какой-то поистине королевской спесивой уверенностью. Уверенностью в чем-то… Кто разберет этих людей с уверенностью в чем?! Сильвера никогда не волновали волны в фьорде их жизни. Ему, кажется, чаще всего было все равно, что происходит. Во всяком случае, лично Себек ни разу не видел расстройства или беспокойства на чужом лице. Лишь умиротворение. И это при том, что жизнь Сильвера была такой… гадкой! Жизнь Сильвера была даже хуже, чем у самого Себека… потому, что Сильвер был смертным, недолговечным, слабым. Он не мог делать, как фейри, не мог быть фейри. Но при этом метил в гвардейцы Короля. Но самое ужасное — Сильвера (будто бы) его скорбная участь вовсе не волновала! Он словно бы жил вне оков времени, просто жил. И просто делал, что должен, без лишних дум. Всегда оставаясь спокойным, как лед северных морей. Как так вообще было можно?! — Почему? И ты еще спрашиваешь «почему?» Рыцарю Долины Шипов не пристало по-мальчишески огрызаться, скаля белые клыки, будто бы дурно обученный охотничий пёс. Но Себек сейчас искренне не знает, как сдержать едкой злобы, что закапала соком диких роз с его губ. Разве можно было не понять — отчего столь совершенное в перспективе утро, такое убаюкивающе угрюмое и уютно мрачное, было безусловно испорчено, а вследствие этой порчи подорвано и настроение самого Зигвольта?! — Ты сам не понимаешь? Правда настолько дурак? — шипя на манер черноокой змеи, Себек чуть пинает носком лакированной туфли столик с кофейником. Слабо — рассчитывая силу. Ответ для Сильвера ведь был так просто и очевиден: сегодня их чрезмерно приглушенный завтрак проходил без Господина Лилии. И без Господина Маллеуса. И без… подумать только — но без Рене. И если Рене и Господин Маллеус со дня «падения» избегали любой компании, предпочитая одиночество их личных комнат, то вот своего рода «предательство» Генерала Ванружа Себек переносил с трудом. Тот даже не предупредил заранее, что оставит бедного Себека одного, в обществе этого… этого недалекого Сильвера. Оставит еще и в столь угрюмый день, один из самых угрюмых среди всех прошедших! — Тебе одиноко без остальных? — с толикой ехидства и резко кольнувшего Себека в плечо зазнайства отвечает вопросом на вопрос Сильвер. Его глаза, цвета лавандовых рассветов, прищуриваются с пониманием, но и беззвучным насмехательством. О, Себек Зигвольт точно знает, что с насмехательством. Отчего-то, тот факт, что Сильвер был всего на полтора года старше Себека — ужасно забавлял это человеческое дитя! Тому так нравилось разыгрывать безынтересную драму «старший брат недалекого Себека» перед Юным Господином и Господином Лилией, словно бы самому Себеку было мало собственного старшего брата — Сильверу нужно было обязательно покрасоваться своим возрастом, своими знаниями, своими смешками! — Не нужны тут лишние сентименты, человек! — заканчивая чужие бесплотные домыслы чеканным слогом, Себек ставит фарфор чашки на чугунный стол с захлёстом — словно бы заносит меч палача. — Я всего лишь считаю, что всё это вопиющие… безобразие. Как подобное вообще может происходить в стенах нашего общежития?! — «Подобное» — это в твоем понимание… — учтиво не заканчивая свою идиотскую фразу, Сильвер отпивает издевательски медленно свой отвратительно горький кофе, смотря куда-то сквозь. Сквозь Себека, сквозь стены, сквозь само небо за стенами школы. Сдержанность, которой временами столь не хватало Зигвольту, была явным пороком Сильвера. Сейчас Сильверу хотелось выкрикнуть в лицо все те простейшие мысли о бедственности их положения, которые тот из-за глупости своей (или чего-то) еще не понимал. Или отказывался понимать, нацепляя на лицо маскарадную маску сдержанного безразличия. Даже немного странно, что столь расстроенный произошедшем за последние дни Себек, прибывавший в уничижительном состояние ожидания и поиска ответов, так быстро распалился, видя чужое пренебрежение всей ситуацией. Кончики собственных несовершенных ушей ощущались алыми. Хотя, как по-иному?! Когда всё так ужасно, так грустно, так стыло…. А Сильвер тут строит из себя безмятежную невинность, не видящую проблем! — «Подобное» — это когда вещи идут не своим чередом, — вновь показывая собственные зубы притворному «врагу», Себек лишь благодаря вымуштренной выдержке не опустился до тихого рыка. Такое с ним порой… Случалось. Повадки предков-фейри, властителей далеких илистых долин, брали верх: и Себеку было трудно сдержать себя от рыка или тихого змеиного шепота. Но сейчас он, благо, сдержал желание хрипло шипеть в чужую сторону. Однако, вместо рычащих оскалов, с подрагивающих от гнева губ Себека начали срываться иные вещи, может, даже куда худшие: — Разве можно спокойно сидеть и пить… кофе, когда всё наше общежитие находится в подобном упадке?! Когда Господин Маллеус игнорирует уже неделю общие беседы, когда Господин Лилия исчезает с завтрака, а хюлдра-Рене вообще заперлась в своей комнате и не выходит из нее! — пылко заканчивая свою гневную, но искреннюю речь, Себек лишь складывает туго руки на груди, хмыкая гадко и немного обиженно напоследок. — Ты прав, — пожимая плечами размеренно, Сильвер снова глотает свою свежемолотую отраву из дурацкой кружки с совой. — Но что поделать, пока Маллеус не… — В смысле «пока Господин Маллеус не»?! — жаркий голос Себека взвивается к темнеющим потолкам в тот миг, когда его праведный вскрик затыкает чужой нечестивый рот. Утро, и без того ужасающее, стало теперь окончательно мерзким. Просто поразительно омерзительным. Все бутоны диких шиповником опустили венцы в тот миг, когда Сильвер посмел что-то произнести в сторону их Короля. Произнести вслух. Одно хорошо — от былой хандры ни осталось и легкого тумана. Теперь Себек не был грустным — он был свирепым, как нильский крокодил. — Ты понимаешь, что несешь, человек?! Вскакивая, подобно прыгающей кобре, из-за софы, Себек Зигвольт был готов поклясться благородным именем своего Достопочтенного Дедушки, что лишь многолетние тренировки по удержанию собственной пылающей натуры в рамках приличий помогли ему удержать свои руки от того, чтобы отвесить наглецу пощёчину. В этой жизни Себек мог стерпеть многое: унижение, горести, несправедливость, обиду, одиночество вечеров, нелюбовь и отверженность. Но стерпеть оскорбления будущего Короля Долины Шипов — никогда. Честь их Господина — эта та малость, в которой Себек был уверен. Даже если сам… пару часов назад сомневался в ней. Но ему-то было можно! Он — настоящий гвардеец, в чьих жилах течет кровь древнего рода фейри. Он — истинно заботится о делах Государя, готовый на все ради трона. Он — предан и безмолвен. И все его измышления, так или иначе, идут на пользу престолу. То, что печали Себека — никогда не будет услышано живущими, он все решит сам и про себя, кротко и скромно. Как и положено. А вот Сильвер — жалкий смертный Сильвер — кто разрешал ему открывать рот и говорить такое?! — Я просто хотел сказать, что пока Маллеус не извинится, то дела вряд ли изменятся, — не обращая и капли внимания ни на Себека, ни на хрустящую за окном седую грозу, начавшуюся тихо среди их явно невесёлого разговора, Сильвер только вновь жмет широкие плечи, испивая своего колдовского утреннего варева. И это чертово — правда же чертово — спокойствие так сильно бьет Себека по самолюбию. Должно быть, бьет от того, что сам Себек… так не может. Не может не переживать и не болеть сердцем. У Себека есть, что терять и что защищать. В отличие от Сильвера, что всегда был свободен, как ветер среди роз. У Сильвера была его ранняя смерть и его короткая жизнь — которые не обязывали ему ни к чему. Люди вообще имели мало обязательств. — По-твоему Господин Маллеус должен извиняться перед этой… этой… Рене?! — выхрипывая последнее имя с особой жёсткостью, Себек не останавливает себя от того, чтобы топнуть туфлей. Столик делает прыжок. Странности сегодняшнего утра продолжают пытать терпение Зигвольта. Сейчас по его глотке течет вязкий прожжённый мед, такой крепкий и горчащий, что ему практически не вздохнуть. Его чуть трясет — видимо, накопившиеся обиды наконец начинают вытекать из него смолой. Всё плохое в миг вспоминается. И все же мысли о виновнице… кажется, виновнице произошедшего лишь сейчас взвились у него в голове, словно бы мириада смарагдовых бабочек. Все эти дни Рене была далеким призраком — неприветливым сиянием севера, что блистало где-то далеко. Рене — была хладной причиной всего, но о ней болело как-то в полсилы. Словно бы ей было сейчас так плохо, что винить её в чем-то — было преступно… Почему-то ощущалось именно так. Рене была дамой — а дамы, запирающиеся в башнях, обычно несчастны. Может, поэтому Зигвольт как-то молча соглашался с тем, что всё плохо — но и у Рене всё плохо. Ей стоит… посочувствовать. Однако, ныне, после всех хамских слов Сильвера, девичий образ вдруг стал таким осязаемым и близким, таким надменным и вызывающим, что Себек вспомнил, какая на самом деле Рене хюлдра, и как она опасна. Вспомнил, что в первую очередь он должен бороться с чаровницей — а не с самим собой. — А почему нет? Он же виноват, — сохраняя ровный, как стебель голос, Сильвер откидывает спину на кресло у кофейного столика, устремляя свой фиалковый взор к витражам окон. Он смолкает медленно, словно бы опадает роса. — Или ты предлагаешь нам за него извиниться перед Рене, как раньше делали рыцари и пажи господина? Я думаю, что эта идея не лучшая, в конце концов… Конечно, весь дальнейший полнейший бред, Себек слушать не в силах. Он вообще более не желает слышать и слушать Сильвера. Столик скрипит заунывно, а Себек вдыхает полной грудью быстро отпуская незначительную обиду. С Сильвером он поквитаться еще успеет. Он наконец-то нашел ответ и решенье. Так неожиданно, среди склок.