Тихий океан

      Лёжа под люминесцентными лампами, окутанный тишиной могильных немых ветров, он закрывает глаза, вспоминая события минувшего. Вот тут Чон Чонгук возвращается домой, демонстрируя произведение для камерной музыки Рахманинова на юбилей матери, вот тут им восхищаются даже дальние родственники, поражённо напевая дифирамбы юному дарованию, вот здесь Чонгук сидит за роялем, исполняя вальс до-диез минор Фредерика без единой ошибки на конкурсе среди талантливой молодёжи высшего света.       И тому, кто победит, кто заставит струны души жюри и слушателей трепетать, достанется не только грант и денежный приз, но и почётный титул, неоспоримое место среди величайших конкурсантов мирового масштаба. Именно поэтому к данному событию готовились годами, нанимали лучших репетиторов, родители отдавали своих чад на суточные растерзания, самые именитые гимназии, лицеи и закрытые школы сетовали на студентов, отбирая лучших из лучших, не оставались без внимания и детишки богатых, влиятельных семей, кому нужен был дополнительный почёт.       Вот только Чон Чонгук находился вне конкуренции — он никогда ни с кем не соревновался и не собирался, всякая его игра являла собой диалог, который парень вёл отнюдь не с линейкой экспертов — он общался с самой музыкой. Творил историю своими длинными пальцами, перебирая клавиши и прикрывая глаза, он чувствовал каждую ноту, отдающую в сердце, и забывал всё окружающее, он проводил слушателя красной ниточкой по своей сказке, постепенно распутывая клубок и рассказывая свою новеллу, написанную в соавторстве с музой.       Брюнет с самого детства бесповоротно оказался влюблён в это искусство, пронизанное сложностями и стенами терновника, но мальчик безропотно следовал внутреннему порыву, огоньку, что зародился в глубинах души, продолжая упорно трудиться, изучать, повторять, отрабатывать, не чтобы в 14 его признали маленьким гением своей частной музыкальной гимназии, а чтобы найти тот грааль, чудо, секрет, который хранит музыка — рецепт того, как достучаться до сердец, как связать все организмы в одно целое, как не путаться в получившимся лабиринте и стране кривых зеркал. И наконец, получив желаемое, Чон всех готовых с радостью водил на эту экскурсию, сопровождая нотами-гидами каждого.       Брюнет всё вспоминает-вспоминает, и болью в грудине отдает от последней мысли, а те всё комом наворачиваются, наслаиваются подобно гуаши слой за слоем, одна на одну. Последнее, чего желал Чонгук, так это тщеславной зависти и ненависти не просто к таланту, а своей кропотливой работе и собственному творчеству. Его несерьёзное отношение к проблеме и невнимательность — сыграли злую, жестокую шутку, показав всю силу уроков судьбы за совершенные ошибки.       Или это расплата такая?       Вот только за что?       Отклик на подтрунивания конкурента в день концерта, желание разрешить все недомолвки, выход на задний двор дворца музыки, один неудачный взрыв фейерверка, оглушающий крик, кровь на трухлявой осенней траве и жёлто-багряных листьях канадского клёна, скорая и небытие. Его заманили в ловушку как последний скот, чтобы отравить не просто существование, а саму суть его бытия, суть человека, суть жизни Гука, потому что…       Рояль, симфония, соната, диез, бемоль — это то, чего его лишили, и кажется, уже безвозвратно.              

***

             — Я не хочу туда идти! — Вопит низким голосом студент.       — Мин Юнги, да как вы можете перечить преподавателю? Концерт должен состояться и точка, — профессор сложил руки на груди, натянул на нос очки и продолжил старческим минором, — то, что вы, молодой человек, не хотите здесь заниматься, и… Как вы там выразились?       — Меня сюда родители запихнули, чтобы сыночка виртуозом стал.       — Именно. Так вот, это вас не освобождает ни от занятий, ни от концертов, — и только шатен хотел было возразить, как учитель продолжил, — а не явишься в своей части — характеристики и рейтинга тебе не видать.       — У вас других скрипачей что ли нет? Почему именно я?       Преподаватель тяжело вздыхает и принимается объяснять словно несмышлёному ребенку, — Юнги, пойми, наше учебное заведение поддерживает несколько государственных учреждений, и концертов, следовательно, у нас тоже несколько, на твоём направлении и так мало студентов, а тех, кто играет хорошо — и вовсе по пальцам пересчитать можно. Противься сколько хочешь и от музыки плюйся, родителям всё выговаривай, но скрипка — это твоё.       — Значит сначала угрожаете, потом хвалите, что за метод кнута и пряника?       — По-другому ты не понимаешь. В любом случае, у тебя есть месяц на подготовку, да и кстати, Ёнсу идёт сегодня в центр разведать обстановку по помещению, можешь…       — Да я и так собирался с сегодняшних пар уйти, так что прошвырнусь, посмотрю на зал хоть.       — Славно, — тут старичок похожий на Чайковского поворачивается на звук хлопнувшей двери и машет подоспевшему вовремя Ёнсу — ученику старших курсов, отвечающему за танцевальные коллективы.       — Добрый день, — рыжий кланяется старшему и по-доброму подмечает, — вижу, опять Мина отчитываете?       — С тобой пойдёт.       — Куда? — Его лицо в удивлении растягивается от неожиданности.       — На разведку, — Юнги ему кидает свой футляр с инструментом и идёт на выход, прощаясь с профессором.       — С тобой только на поминки или похороны, — Ёнсу давно шатена знает, к характеру его привык, но другом значится, ибо тот, на самом деле, не такой уж и плохой человек, скорее закрытый, немного грубоватый, так как с людьми не очень хочет сходиться, вот и отталкивает, напоминая собой розу или пчёлку, вечно чем-то недовольный, но и тут простительно.              Мин Юнги сейчас двадцать один, он студент престижной гимназии, точнее — запихнутый в неё насильно своими родственничками из этого же теста, вот только самого парня никто не спрашивал о его желаниях. Ездили бы его матушка с отцом себе по гастролям и ездили б, как забивали на своего ребёнка, отданного нянечкам и вечно брошенного на самовоспитание, так и забивали бы. Но нет, свалились как снег на голову на необласканного, незанеженного материнской любовью и неизбалованного отцовой мудростью подростка, когда тот сам уже на ногах научился твердо стоять без чьей либо помощи и перестал её ждать — свалились со своими придирками, тычками и идеей фикс о преемнике музыкального дара, только Мин терпеть музыку не может, не потому что ему претит обучение или сам инструмент, а потому что права выбора не давали, потому что всё равно всем плевать, а свободы последней лишили. Вот парень и отыгрывается на несчастных преподавателях да струнах.       А в душе живет с установкой одной — не подпускай к себе людей, не открывайся им, ведь все равно уйдут однажды, хлопнув дверью и, пообещав вернуться, нагло солгут.       В сердце юноши всегда будет сквозить эта боль одинокого детства, а сдавливать лёгкие и выпускать наружу шипы — страх оказаться брошенным и преданным.              — Скажи, — из раздумий Ёнсу выдергивает мелодичный голос спереди идущего, — на кой чёрт нас запихнули с концертом в центр реабилитации людей с ограниченными возможностями? Я могу понять еще больницы, где человек сломал себе руку, ему скучно — послушал музыку, посмотрел выступления, выздоровел и ушёл себе домой. Но тут-то.       — Честно, я не знаю, директор верит, что искусство прекрасного доступно абсолютно всем и каждому, и чтобы его понять, не обязательно быть сверхразумом.       — Но концерт все равно делят на две части: чисто музыкальную и чисто танцевальную, чтобы не насмехаться над слепыми или глухими. Тут-то и теряется суть и цимус выступлений.       — Любой человек имеет пропуск в наш мир, а мы лишь поможем людям разных категорий в него погрузиться, — рыжий перехватывает удобнее чужой чехол со скрипкой и свою спортивную сумку, — так что, давай постараемся сделать это путешествие для них незабываемым.              

***

             Прошло уже две недели после операции, но привыкнуть к себе нынешнему никак не получается. У Чонгука забрали не просто слух, у него отобрали крылья — вырвали со всей жестокостью наживую, даже раны не прижгли, кровоточить заставили и столкнули со скалы, на которую тот так упёрто взбирался.       И хотя внизу столкнулся парень с волнами — Тихий океан полностью оправдал своё название, затапливая обагрённые ушные перепонки своим штилем, до безумия доводящим, и пряча талант на дне потонувших мечтающих кораблей.       Очнувшись в первый день в больнице Чон не сразу понял что потерял… А как до него дошло — пришлось прибегать к медикаментозным успокоительным. Слишком тяжёлой ношей оказалась голая правда, слишком невыносимы её последствия.       Гук за прошедшие дни, а для него они тянулись вечностью, уже устал пугаться людей, которые то до плеча дотронутся неожиданно, то до руки, чтобы обратиться — а ведь юноша никогда тактильным человеком не был, лишнее вторжение в его личное пространство всегда панику вызывало. Гук устал всякий раз просыпаться и засыпать с единой константой нулевой волны, хотя порой брюнету ночами снятся крики китов, что заплывают на прогнившие палубы, и пытаются выяснить, как бы спрашивая — что же тут делают шкатулки с выплаканными слезами, превратившимися в рубины, и дорогие шелка с узорами распланированной молодой, но перечёркнутой жизни. Потом детёныши долго-долго плачут на частоте 52 Гц, говоря, что не время было этой каравелле скрыться под толщей воды, а Чонгук просыпается в пропитанной потом рубашке вновь один-на-один с этой холодной, пугающей до дрожи тишиной.              Отныне брюнет везде ходит с блокнотом и ручкой для общения, хотя в том до сих пор идеально-чистые листы, ведь он не хочет ни с кем разговаривать, тем более таким образом. Голос наверняка стал хриплым от долгого молчания, но он даже этого теперь не узнает, не услышит, не поймет. Отныне в руке всегда есть аппарат с красной кнопочкой для экстренных вызовов персонала, а телефон переведен на вибро-режим при любом касании. Но парню хочется разбить его об стенку и никогда больше не чувствовать этих противных волн, идущих наравне со внутренним тремором не отпускающей истерики.       Таблетки не лечат, не помогают, не делают боль меньше — они притупляют и накапливают, и однажды этот вулкан дикой потери и животной тоски выльется наружу нечеловеческими звуками, рёвом, тем, что заставит души людей всколыхнуться в последний раз от потухшей звезды, что пророчили сиять вечность великие.       Чонгука выворачивает всего наизнанку, он сидит на подоконнике в библиотечном зале, где нет людей, но даже если бы они были, он бы их не услышал — совсем один, расколотый на две составляющие, распятый и сброшенный на землю, он смотрит в окно, где проливной дождь скорее всего барабанит по стеклам, прислоняется лбом к поверхности, оставляя на ней овальный запотевший след, и тихо пускает слезу, чувствуя лишь слабый ритм по ту сторону. Пальцы рук начинают слабо дрожать, а по телу идет волна мнимого озноба — снова начинается.       Прошло уже две недели после операции, но привыкнуть к себе нынешнему никак не получается. У Чонгука забрали не просто слух, у него отобрали крылья, без которых уже не то, что летать — жить не хочется.              Осенний пейзаж совсем не радует сжирающего самого себя изнутри двадцатилетнего инвалида, поэтому тот отвлекается от созерцания и решает перейти в смежную секцию для поиска хоть какой-то книжонки, как натыкается на самое болезненное зрелище для своих музыкальных глаз.       Незнакомый юноша остервенело бьёт смычком по корпусу деревянной скрипки, что-то бубнит себе под нос (это видно по движущимся губам) и отбрасывает инструмент от себя на ближайший пуф, зарываясь аккуратными пальцами себе в копну волос.       И это совершенно не та картина, которую стоило бы видеть Чонгуку в предистеричном состоянии, но как он может пройти мимо и … промолчать? Брюнет, едва переступая ногами, со спины подходит ближе и опускает свою руку на чужое плечо, заставляя остановиться.       Вот только шатен успокаиваться не собирался, что-то вывело его из себя — может отвратная акустика или не настроенные струны, что мешали сыграть идеально, так что ему было не до странного трясущегося парнишки позади, он просто скинул с себя конечность незнакомца, а тот всё упирается — опять за плечо хватает уже с нажимом, держит, словно продолжить начатый всплеск агрессии боле не даст.              — Да что тебе надо? — Спрашивает чересчур ядовито, но в глазах напротив только замешательство, — чего прицепился? Иди себе куда шёл и не попадай под горячую руку, — вот теперь к предыдущему пункту добавилась паника и лишние вздрагивания от совершенно нулевого понимания.              Чонгук виделся с врачами, родными, видел, как что-то между собой обсуждали пациенты и как что-то ему объяснял пришедший после операции полицейский, что занимался делом о незаконном поджоге фейерверков на том роковом концерте-соревновании, но это первый раз, когда брюнет действительно хочет понять кого-то, правда в том, что у него не получается, черт возьми, ни словечка разобрать не получается. Он концентрируется, собирается, но всё не то — сумбурная каша, а от того еще отвратней, еще страшнее и тревожней, ему бы высказать всё этому глупому музыканту, да только даже блокнот остался на треклятом подоконнике грусти.              — Эй, парень, с тобой всё в порядке? — Уже с опаской интересуется шатен, которого действительно волнует состояние, судя по всему, пациента, хоть у того особо и нет никаких внешних признаков, — ты делаешь мне уже больно, — а черноволосый и впрямь вцепился в худосочные плечи с особым нажимом, не желая отпускать, будто за единую опору держится, что не даёт упасть на пол сию же секунду.       — Скрипка, — получается глухим и тихим, прислушиваться вынуждает.       — Что?       — Скрипка, твоя кисть, которой ты рисуешь, твои глаза, которыми ты видишь, и уши, — заминается, не понимая, насколько чётко говорит слова, — которыми ты слышишь. Зачем же ты так поступаешь с тем, что может дать кому-то жизнь, надежду, подарить любовь, веру и придать сил? Зачем ты ломаешь себе руки, лишаешь зрения и слуха? Почему не уважаешь то, что способно стирать границы восприятия, барьеры языков, рас и возрастов? Для чего делаешь больно тем, кто творить этого больше не может? — Чон уже не замечает, как скачет с тональности на тональность, как щёки увлажняются солью разбивающихся друг о дружку волн, — не всем дан дар рассказывать, передавать чувства, вести за собой в мир совершенно отличный от нашего, так что же ты творишь? — Брюнет оседает постепенно на колени, высосанный проходящей агонией, — если взялся за это дело — не поступай столь жестоко, не ломай и не топчи свой инструмент, потому что он уже часть тебя и часть твоей жизни коль ты серьёзен, — и совсем невнятным шёпотом, не слыша и не понимая чужих беспокойных фраз, заканчивает, — береги то, что имеешь, потому что только потерявши, начинаешь ценить.              Боль вышла наружу не ревом или плачем, а вылилась исповедью творца..              И речь сумбурная, скрипящая здесь для шатена, что на спине выносил из библиотечного зала сжираемое температурой тело паренька, была отнюдь не только об отброшенной скрипке.       Сдав безвольную ношу врачам в личной палате, узнав недолгую предысторию пациента и увидев заложенные жгутики ватки в ушах, он возвращается к разбросанным вещам, в место, где пытался прорепетировать свой кусочек концерта, и теперь сопоставляет срывающуюся словно с холмов наточенных гор интонацию, проглатывающие передышки между словами и совершенно не контролируемую громкость выражений — с печальной мрачной реальностью. Но возвращается на место лишь только его часть, потому что вторая половина остаётся где-то там, с глухим мальчиком-пианистом, пострадавшим от «несчастного случая», и которому не посчастливилось наблюдать срыв на ни в чём неповинной скрипке, так что теперь Юнги стыдно, неприятно от самого себя, и противно от чувства справедливой вины.       Скрипка не виновата, что она не играет; Чон не виноват, что оказался в эпицентре прогнивших людей; а Юнги не виноват, что Чонгук больше не слышит музыки (пусть тот так боголепно к ней и относился), зато виноват в своём мудистском отношении ко всему окружающему.       Шатен аккуратно собирает ноты, складывает смычок и протертый инструмент в чехол, но перед самым выходом оборачивается, находя чистый блокнот на холодном подоконнике, где написано лишь одно:       «Собственность Чон Чонгука».              Он бросает на стойке регистрации быстрое обещание заглянуть завтра к неслышащему пацану и двигается по направлению к остановке. Чужая истерика, что плескалась на дне зрачков немой беспомощностью, что-то сдвинула в сердце огрубевшего за годы игнора Мина, и, как назло, схватила щипцами, не отпуская.              

***

             Первый день визита Юнги закончился полнейшей апатией в его сторону, словно в палате и вовсе никого не было, а шатен просто ветерок, залетающий ко всем и каждому. Даже его записка, пропитанная искренним сожалением о таком обращении со скрипкой, что уж больно дорога, как дело всей жизни, для Чона — осталась незамеченной вниманием и отложенной на тумбочку. Мин просидел у брюнета около двух часов, что-то почёркивая в своем телефоне и изредка бросая взгляд на абсолютно безэмоционального пациента.       Второй день прошел с каким-никаким успехом, ибо шатену буквально пришлось вылетать из помещения, уворачиваясь от принесенных им же мандаринок, а всё потому, что кое-кто без разрешения залез в так опрометчиво оставленный без пароля телефон и сохранил у себя чужой номер в контактах — ну это так, на всякий случай.       В третий день Юнги заглянул после уже своей репетиции, а еще после своих дополнительных уроков рисования, так что вместе с рюкзаком притащил в палату к молчуну свою работу — он не любил рисовать портреты, да и не умел особо, если честно, зато тона и краски смешивал просто феноменально, вот работы пейзажные и выходили живыми, дышащими. Небольшой холст 20 на 20 с изображением спокойных вод туманного утра над глубоким-глубоким океаном.       Чонгук долго в него вглядывался, рассмотреть что-то пытался, не замечая, как пролетает время наедине с этим юношей. В тот же день Мин протянул фиолетовый лист в клеточку со своим именем, номером телефона и адресом проживания, вот только зачем он брюнету — но тот листик взял, сложил аккуратно к мандаринам, припрятанным в шкафчике, и даже пожал на прощание руку, даря некое подобие улыбки.       Все последующие разы скрипач чётко подмечал, как картина, ежедневно протираемая, покоится в рамочке на изголовье кровати. И как-то так привычна этим двоим стала уже спустя неделю подобных встреч компания друг друга. Юн не жалел Чонгука слишком открыто, не корил судьбу при любом удобном случае, как это делали родители, не восхвалял потерянный талант, как делали бывшие учителя — шатен просто заходил на лишний час, принося какую-нибудь еду, показывал забавные фотографии в галерее и видео, где заснято его случайное нелепое падение, к примеру — с Мином было комфортно.       Чонгук узнал о причине пренебрежения к скрипке на второй неделе после того, как в руки было вручено практически эссе «о себе». Брюнет внимательно вчитывался в каждую строчку, отдалённо и всецело понимая парня, а потом написал то, что заставило шатена перезагрузится:              «Тебе могут навязать всё, что душе угодно, только твоя жизнь — только твоя история, которую создаешь ты сам, и, если писать что-то заставляют чёрным, возьми в руки цветные ручки. Попробуй посмотреть на ситуацию по-другому, в музыке можно найти свою отдушину, если воспринимать её непредвзято. К тому же, я уверен, ты неплохо играешь…»              Юн понимает, что здесь не хватает фразы «будь у меня возможность слышать», отчего хочется разрыдаться маленькой девочкой, забившись в угол от несправедливости, а потом броситься обнимать этого потерянного ребенка, что всего лишь на год младше. И только на третьей неделе до Мина доходит, что же есть схожего между глазами напротив и его холстом — юноша видит в радужках напротив поглотивший его океан. Тихий, спокойный, размеренный и очень могучий на первый взгляд, а внутри там полнейшее месиво из бури, только в берега его вогнали, ветра не дают, литосферные плиты не двигают — вот вода там и тёмно-серая, а над ней свинцовые тучи, холодом своим пугают.       Чонгук закрылся в своём мире, собственном саркофаге — танцор умирает за свою жизнь дважды, и первый — когда его лишают сцены… Вот он и находится в подобие комы, не научился пока с этим жить.       А кто смог бы?       Только смиренности ждать и приходится.              Слишком многие вещи стал для себя подмечать скрипач в новом друге, его чересчур тихую поступь, боязливый взгляд, как только тот выходит за пределы палаты, прокусанную губу, что только успевает коркой покрываться в одном месте, выдавая нервничающего парня с потрохами, его отстраненность от остальных, и гипноз своих вод. В глазах Чона шатен видел снег, что с каждым днем таял всё медленнее, и, опираясь лишь на слова медперсонала, он успокаивает себя тем, что является, к сожалению, единственным, с кем пациент хоть как-то контактирует, разговаривает.              Мин не понял, как втянулся в этот водоворот, но цельным себя уже без мальчишки не ощущает. Да у него за всю жизнь один друг то был — Ёнсу, и тот только по натуре своей открытой приобрёлся, а тут всё иначе. Разговоры обо всём и ни о чём, без натуги и обязательств, с искренностью, но без осуждения, с советами и немой, простой и очень нужной поддержкой. Если честно, такое у скрипача впервые, но желание бросить к ногам брюнета весь мир, что не опознан, всю вселенную, чьи границы так никто и не измерил — перехлестывает.       Юн к просьбе смотреть на ситуацию под другим углом прислушался и оказался слишком довольным своим результатом, всё-таки талант имеется, навыки тоже, а любовь разгорится, подпитываемая ассоциациями с пианистом, что оказался опорой в творческой и жизненной деятельности.              

***

             Спустя ровно две недели Мину в голову ударила просто безумная идея, которую он слишком уж хотел воплотить.              — Нет.       — Ну профессор, пожалуйста, клянусь, всего один человек — никто ни о чём не пожалеет.       — О чём ты говоришь, Юнги? Ты собираешься привести на концерт камерной музыки глухого!       — Вы не понимаете, он должен быть там, я просто чувствую, что это необходимо.       — Когда ты в последний раз что-то чувствовал, тебе выписали двенадцать часов отработки по гимназии, — осуждающе сложив руки на груди, проговорил присутствующий Ёнсу, — учитель прав, это какое-то безумие.       — Послушайте, я, — шатен разворачивает бинты, которыми были покрыты его в мозолях покрасневшие пальцы, — именно этот человек заставил меня это делать.       — Ты ему проспорил или у него компромат на тебя есть?       — Ёнсу, прекрати, — прервал издевки преподаватель, — но тебя, Мин, и вправду за репетициями не застанешь.       — Он, мягко скажем, перевернул мое мировосприятие, ткнул как слепого котёнка в молоко, прошу, позвольте же ему полюбоваться на плоды своего творения.       — Я даже не знаю, впервые вижу такое твое рвение, и это конечно первый раз, когда ты просишь о чем-то подобном, — задумывается, потирая бороду, — серьёзном. Ты должен понимать, что, если что-то пойдет не так, персоналу придется вмешаться — и им ты точно не сможешь противиться.       — Я осознаю это.       — Профессор, вы серьезно? — Интересуется шокированный однокурсник.       — Юнги взял на себя ответственность, так что не вижу смысла отказывать, он ведь все равно упертый, как задумает — так и сделает. К тому же, искусство должно быть открыто для всех, ему не важны ограничения.              Данный разговор завершил сегодняшний день, только жаль к Гуку заглянуть шатену не получилось — не приёмные сутки. Но несмотря на это, он ходит и светится весь вечер как лампочка или так, словно кого-то шибанули током, а Юн просто мимо проходил.       Скрипач с нетерпением ожидает событие, которое состоится уже через неделю, к которому он готовился не покладая рук и к которому специально написал собственное творение. Подмена произойдет на самом концерте, и вот, предвкушая свою маленькую шалость, Мин укладывается спать во втором часу ночи, совершенно не ожидая получить сообщение от ставшего за короткое время дорогим человека:              «Приедь. Пожалуйста.»       Единственное сообщение в диалоге заставило подорваться с нагретого места и пулей выскочить на лютый холод нещадящей осени, по дороге натягивая куртку и гадая, что же такого страшного могло произойти.              

***

             Чонгук боится, неконтролируемый комок паники накатил нежданно-негаданно под вечер, заставляя мышцы задеревенеть.       Чонгук боится, ему никогда еще так плохо и страшно не было. Он даже понять толком не может, чего именно страшится, сидит на кровати, поджав под себя ноги и трясется в эпилептическом припадке. Зубы стучат друг о дружку, ближе к часу ночи вдохнуть полноценно уже не получается, легкие работать отказываются, замораживаясь изнутри, а в грудине неприятным куском расползается чувство безнадежности, ужаса и тревожности. Чону кажется, что его тело выкинуло на верхушку Эвереста без одежды, настолько его прошивает озноб, ударяя в самые уязвимые болевые точки раскалённо-ледяным ветром, глаза начинает застилать пелена из слез, вызванная неконтролируемыми мучениями.       И почему-то, когда апогей этой необъяснимо долгой жуткой вакханалии с собственными демонами, вырвавшимися наружу поздней ночью близ четырех утра, происходит, брюнет из последних сил нажимает не на кнопку вызова персонала, а печатает трясущимися пальцами два слова, оправляя смс и разрываясь новыми немыми рыданиями, что слезами и соплями забивают ноздри и скатываются по горлу вниз, мешая даже тем мизерным порциям кислорода поступать в организм.              Отправляя, надеясь на спасение того, кто собой музыку ему заменил.       Через пучину мыльной дымки Чон наконец-то чувствует себя защищенно, укутанный не только двумя одеялами, но и руками с аккуратными перебинтованными от старания пальцами.       Юнги до чёртиков перепугался скулящего и дрожащего Чонгука, что калачиком лежал на кровати и надрывно дышал, моча подушку беспрерывными слезами. Лицо того опухло и покраснело, губы отбивали марш, а кожа покрылась пугающей синевой. На этом моменте Мин ничуть не пожалел о своем феноменальном прорыве через охрану и медиков ночью в больницу, а частности, эту саму палату, потому что здесь был кое-кто, кто очень нуждался в его помощи.       Шатен укутал тельце в одеяло и плед, снятый с дивана напротив, начал водить руками по алым щекам, голове, спутанным влажным волосам, но, не найдя никакого ответа, просто обнял сколько сил есть, обнял так, словно это последнее его действие на земле перед смертью, обнял со всем желанием успокоить, укрыть, унять или забрать себе. И, о чудо, срабатывает. Брюнет постепенно затихает, нормализуя дыхание, расслабляется, отдавая себя во власть мерным покачиваниям и опрокидывает голову на плечо.       Тишина… Тишина… Она теперь его верная спутница, только если час назад она пугала, то теперь тишина со скрипачом кажется самой желанной на свете. И объяснить это неподвластно, и зарубить на корню — непозволительно никому, даже врачам, прибежавшим вслед за «повстанцем».       А Юнги продолжает теплом делиться, открывая свою настоящую сторону и предавая собственные идеалы о привязанности. Утонул он в глазах напротив и выплывать не собирается. Он не позволит больше снегу мерно таять в застое, собственноручно разбаламутит воду, всколыхнет Тихий, вызывая внутренний шторм и крича: «чтобы стать самым большим в мире океаном — не нужно быть громким».       Он костяшками проводит по рукам, сцепленным в замок, а потом отвлекается на то, как Чонгук что-то выводит на бумаге блокнота в темноте, освещенной лишь прикроватной тумбочкой.       — Знаешь, как здесь одиноко? — Брюнет смотрит печально в самую душу, делясь своим страхом нулевой слышимости 24/7, как у него ручку забирают, откладывая подальше, и лишь крепче притягивают в кокон.       — Я буду рядом, чтобы не позволить одиночеству победить.              За окном бьёт хлесткий дождь, отражая в лужах сизые фонари, под ветром вихрем расходятся сухие опавшие листья, но слышит подобное только один из двоих и понимает, насколько же страшно в одночасье лишиться всего, насколько же страшно чувствовать себя одиноким и брошенным, оставленным с этой проблемой один на один в абсолютной тишине.       

***

      После того ночного случая, Юнги чонгуковой руки не отпускал, пока находился рядом, задерживался на подольше, фотографии на телефон скачивал и отправлял глупые смс-ки в мессенджере, желая сладких снов заместо спокойной ночи.       И наконец-то настает тот день, которого Мин так долго ждал. Парень попросил Ёнсу привести Чона на его последнее завершающее концерт выступление. И каково же было удивление брюнета, видя Юна в черном костюме, с уложенными волосами, стоящего посреди зала и выискивающего глазами одного единственного и самого главного гостя, которому уготовлено особое место.       Гук в замешательстве и смятении, его пропускают на свободное сидение в первом ряду, рыжий подбадривает стушевавшегося пациента и даёт отмашку начинать, пока Юнги одними губами шепчет: «для тебя».       От стен расползаются первые аккорды аккомпанемента фортепиано, и Гу клянётся, как в ушах эхом отражаются знакомые ноты, которые он по-прежнему не слышит, зато прекрасно помнит… Люди вокруг перестают играть хоть какую-либо роль и окружающее теряет смысл и очертания, стоит шатену закрыть глаза и опустить смычок на струны — плавные движения гармонично вписываются в тягучесть картины, что рисуют два инструмента.       Чон постоянно себе говорил — жизнь похожа на пианино — белые клавиши представляют счастье, а черные — печаль, но, путешествуя по жизненному пути, главное помнить, что черные клавиши тоже создают музыку. Скрипка в исполнении Юнги набирает обороты, буквально вдыхая в картинку за плёнкой чего-то живого, трепещущего, душевного, она подобна перекатам мелких дождевых капель, стекающим по листьям клёна в прохладный осенний пасмурный день, разверзается молнией, бегущей по грозному чёрному небу, громом сопровождаются ноты басового ключа; руки работают расслабленно, плечи не напряжены, но глубокое переживание истории написано на лице создателя — залегшая меж бровей складка, поджатые губы, но ровное дыхание — Мин переживает свою игру, он ею поделиться хочет, вкладывая всё то, что словами не написать, но и звуками уже выразить не получится.       Его история тянется чёрной ниткой из детства тщедушного, злого и обречённого, холодного, как глаза Хенира, и скрытного, с ниточкой играются, запутывая сильнее, мохря и пачкая, размокшая, потерявшая цвет и смысл своего назначения, она сбилась с предначертанного пути; клубочек затесался у обрыва в штормово-громовой вечер, наблюдая за разбивающимися от боли и одиночества волнами, что являлись слезами буйного Тихого океана;       Скрипка ускоряется, а пианист не отстает — клубочек вертится на месте, стопорится, с обрыва сигануть желает, как его в руки берет неизвестный, что этим же океаном на берег выброшен, распутывает синюшными пальцами грязные, тусклые нити, не чураясь, каждый узелок лишний развязывает и клубку дорожку прокладывает.       Самые одинокие люди — самые добрые.       Самые грустные — улыбаются ярчайше.       Самые пострадавшие люди — самые мудрые.       Все потому, что они не хотят, чтобы кто-то еще страдал так же, как они.       Юнги историю продолжает — клубок благодарен своему помощнику, что дорогу указывает, помогает, но чувство утопает в затапливающем горе, от мелькнувшей в темноте молнии и показывающей слепоту неизвестного — контроктавы перекрикивают друг дружку, скрипач смычка из рук не выпускает, давая соло-концерт одному единственному приглашённому, и шатен надеется, что в тишине звуков, до его сознание доберется хотя бы песчинка, крупица того, что сам Мин в композицию заложил.       А оно добирается, врезается намертво и дышать не разрешает, потому что больно невероятно, потому что тяжело до вырывающихся лёгких, потому что несправедливо до чернушек перед глазами, а еще так близко и знакомо, что выть от тоски хочется. Мелодия прекрасна — она соткана из переживаний, страданий, толики любви, необъятного сожаления, но в то же время, она контрастирует с подъёмными участками, что хватают за руки, заставляя подняться, что точечной техникой каждую клеточку просят не сдаваться, что в неслышимые уши кричат о том, что есть кто-то рядом, готовый помочь.       Смычок отстраняется, завершая интимное путешествие с горчинкой на языке, пианино отправляет слушателям последние аккорды, зал вспыхивает овациями, но только открывшиеся глаза скрипача устремлены на брюнета, что хлопать не способен от бури чувств, но там на лице всё написано — Чонгук плакал, Чонгук понял — всё понял, до самых тонких мелочей, до каждого выпада стройного, до каждого стёртого в кровь пальца, до каждой октавы и последнего си. Музыка говорит на одном языке со всеми, а её проводником выступает музыкант — брюнет считал с лица бледного эту книгу и захлебнулся в честности прописанного сюжета.              Он дожидается последнего поклона студентов, последнего ухода пациента, последнего щелчка закрывающейся двери — и только потом, под светом одной единственной лампы, подходит к главному герою сего торжества, смотрит, пытаясь понять возможную реакцию последующего действия, но не видя ничего кроме облегчения, спокойствия и заведомого согласия, опускает ладони на чужое лицо, очерчивая скулы, приближается вплотную, опаляя дыханием кожу, и целует совсем мимолётно, нежно и при том горячо. На щеках чувствуется влажность от дорожек пролившихся ранее слёз, под подушечками дрожь рассыпается, а на губах терпкая благодарность, замиксованная с чем-то более сильным, более серьёзным, чем-то, что готово тебя жить заново заставить, что из самой сильнейшей воронки тебя вытащит, что сердце твое вырвет, собственным заменяя, что под километрами воды на самом дне, даже если у вас уже не будет возможности всплыть на поверхность, заставит делиться последним кислородом.              Брюнет отстраняется, всё еще боясь столкнуться с испугом или неожиданным пониманием ошибки данного порыва, но тонет в отражении собственных мирных вод.              Тихий наконец-то успокоился, пучины очистив и научив своих брошенных детей одной только истине:       «Жизнь — это не ожидание, пока утихнет буря, это обучение танцам под дождем».