et cetera;

То, что пора завязывать, Сокджин понимает, когда засыпать на плече Юнги неосознанно входит в привычку. Облизывать сонным взглядом его прикрытые лишь майским рассветом плечи становится так же обычно, как тихо курить спросонья, прокрадываясь в лоджию, чтобы не разбудить. Разглядывать кольца на тонких пальцах незаметно превращается в рутину, и в одно такое растворимо-сладкое утро Сокджин, высыпая в чашки пакетики кофе, на пару секунд залипает, ловя себя на мысли, что растворяется тоже. В тот день солнце висит в небе картинным розовым кварцом. Сокджин, задумчиво вертя в длинных пальцах вейп, задерживает взгляд на полуопущенных черных ресницах и видит, как прячется под ними его следующий понедельник, а за ним и среда, пятница и суббота, его середина июля, конец декабря и десятки декабрей после. Сокджину не хотелось бы признавать, но с Юнги по-домашнему хорошо. Он как-то неожиданно быстро вписался в рутину, обжился в сердце и, прикрываясь поверхностным ʼсекс по дружбе’, стал в его жизни чем-то вроде константы. Сокджин своими губами спрятал ее от себя же под вуалью зацелованных век, размазал чернилами случайно разбрызганных чувств по дрожащим ресницам, где-то между одним кротким взглядом с порога и раздевающе-жадным часом позднее. Его силуэт виноградной лозой путается в саванне штор, а Сокджин — в паутине собственных мыслей. Он бросает в американо пару кубиков льда, а мысленно — Юнги на белый кафель лоджии и пачкает порочностью своих грязных желаний. То, что пора завязывать, Сокджин понимает, когда секс с Юнги перестает быть _просто_ сексом, непроизвольно перерастая в интим, коммуникацию не только тел, но и внутренних страхов, скрытых желаний, того болезненно сокровенного, чем не делятся с теми, кто «на раз». — Ты помнишь первый поцелуй? — вопрос из ниоткуда. Юнги усмехается, выскальзывая из развевающихся из-за открытого окна штор и шагая к зеркалу в полный рост, стоящему в углу сокджиновой спальни. Не отвечает. Сокджину его ответ и не нужен. Он и так знает, что Юнги помнит. Они оба — да. Как ни странно, но целоваться тогда Юнги лезет первым. Так настойчиво, будто с первого ему купленного сокджином апероля намечает пробраться не только меж губ, но и глубоко в мысли, чтобы Сокджин уже точно никуда. Проходит время, несколько понедельников и целый апрель перед тем, как сокджиновы ночи начинают плескаться в бокале медово-пряным буллет рай, а поверхностное ‘приезжай, потрахаемся’ отдавать шемяще-нежным ‘я скучаю’. Сокджин понимает, что пора завязывать, но вместо подкрадывается сзади, когда Юнги застегивает у зеркала ожерелье, которое снял вчера перед душем, и застывает, наблюдая как майско-бледное солнце белизной мажет по миндально-молочным плечам. Юнги почти улыбается, чувствуя на коже чужие губы, а Сокджина почти размазывает от вида еще оголенного торса. Рубашка у Юнги висит завязанной на поясе и, несмотря на его планы, там и остается. Он откидывает голову на щитом подставленную грудь, и закрывает глаза, когда Сокджин выдыхает виноградный дым своего вейпа прямо в шею. Сокджин целует его висок, наблюдая за своими движениями в зеркало и ему почти страшно от того, насколько правильным кажется этот жест, насколько привычным стало губами касаться этой фарфоровой кожи, дышать своим цветочным гелем для душа, который на его коже отчего-то пахнет со всем по-другому. Медово-пряно. И так почему-то намного лучше. Юнги в жизни Сокджина — неизменяемая величина, фиксированное значение. Его руки, обтянувшие талию, точно корсет, — стабильный ее элемент. Сокджин думает, Юнги — инвариант, такая себе непеременная его жизни, когда глядит, как тот в отражении расстегивает ширинку, как собственные руки помогают чужим бедрам избавиться от назойливой ткани. Сокджин, вставляя, понимает, что из Юнги пора выбираться (понять бы как себя в Юнги втянул). Тот просто в один день вихрем вторгся в его самодостаточное одиночество, каким-то загадочным образом обзавелся в квартире зубной щеткой и стал нужным привычным. Будто расплескавшийся апероль, рыжим пятном ускользнувший по стенкам бокала на белые джинсы, Мин проскользнул за джинов порог и, будто невзначай, сизым дымом нагло прокрался через колючие ветки ребер прямо к склеенной на скорую руку пепельнице меж, и, кажется, нашел там пристанище. С каждым пульсирующе-жарким «да», стонами срывающимся с губ, Юнги, будто назло, доказывает, что Сокджину уже никуда от него не деться. И Сокджин понимает, что пора бы завязывать, слезать с буллет рая по медово-одиноким ночам и выгонять из сердца незваного гостя, но Юнги, когда кончает, смотрит так, как смотрит, будто не только Сокджин позволил себе сойти с ума, будто в этом сумасшествии со вкусом виноградного дыма их двое, всегда было двое, будто весь минов мир, все его вторники и четверги, все воскресенья, эта весна, грядущее лето и много осеней после — осью вокруг Сокджина. Юнги кончает с его именем, сочащимся с алых губ; повернувшись, носом гладит чужой подбородок, утыкается своим в грудь, и Сокджин знает, что если не прекратить все сейчас, потом обязательно будет больно, но, к сожалению, даже на физико-математическом, который Сокджин с отличием планирует закончить в следующем году, не учат как вырвать константу из устоявшейся формулы. Юнги толкает лбом в сторону кровати, и Сокджин без слов повинуется. Уже накрывая ладонью его ладонь, он предпринимает последнюю попытку в надежде, что Юнги после его слов сбежит сам. Он говорит «перестань», и Мин хмурит вопросительно брови. — Перестать что? — спрашивает с насмешкой. — Делать это, — едва слышно произносит Сокджин. — Делать что? — не унимается Мин. На его губах искрится ухмылка, Джин видит отражение в зеркале. Юнги гладит мизинцем его костяшки, и уверенность в том, что пора завязывать тает с каждым взмахом черных ресниц. — Не заставляй меня влюбляться в тебя, — мажет Сокджин губами по чужому затылку. Ждет, что Юнги подорвется с места, скажет, что нужно идти, что все это не всерьез, что все, как в смсках, поверхностно и без обязательств. Сокджин ждет, сильнее сжимает сердце в клетке ребер, чтобы глупое не скулило, чтобы выстиранные миновы джинсы не закапало тем ненужным чувством на «л», которое совсем не про них. Сокджин ждет, он готов утопиться в медово-пряном, но Юнги не бежит, он все также гладит мизинцем его костяшки и отвечает медово-нежно: — И в мыслях не было. Джин плавно вытаскивает руку, мизинцем чертит по изогнутым в улыбке губам. Когда Юнги поочередно целует его пальцы, солнце за окном висит в небе картинным розовым кварцом. Сокджин находит в кармане вейп и задумчиво вертит в длинных пальцах, задерживая взгляд на губах, в игриво приподнятых уголках которых прячется его следующий понедельник, а за ним и среда, пятница и суббота, его середина июля, конец декабря и десятки декабрей после. Шепчет: — Врешь. И в ответ Юнги шепчет тоже: — Вру.