Смерть – это точное дело.

Тьма.

Непроглядно склизкими лапищами затягивает на какое-то количество в сантиметрах порядком угробленного тела подростка каждую минуту все больше и больше, не смея передавать контроль или давать возможность выбраться из скользких клешен. На лоб капает что-то мокрое и леденящее, вызывая неумолимую толпу мурашек, пробирая до костей, но никакой возможности возразить. Руки словно прикованы ужасно тяжёлым одеялом или нагревшимися от длительного нахождения теплых запястий, кандалами. Время растекалось густой пучиной, не туманя и без того морочный рассудок, но и не собираясь выводить на белый свет. Никакого отклика внешнего мира. А он был вообще? Что было последним? Кажется, это была простая попойка с старым знакомым. И дальше все так же — тишина. Словно пустота заливалась в уши, ноздри, рот, перекрывая всякий доступ к воздуху. Нет, не она. Смоль. Смоляной запах горелого мяса, однажды Карума заигрался в старенькой но излюбленной приставке, и кажется все было так же. Почти сработала пожарная сигнализация. Если он в доме, и что-то горит, успеют ли они прибыть раньше чем он скоптится в собственной комнате, даже не имея возможности или хоть какого-либо намека на выбор? Кто «они»? Ну кто же ещё, спасатели. А сигнализация вообще включена? Но поток неумолимых мыслей заразился перекрытым кислородом в достаточном количестве чтобы вызвать рефлекторные попытки организма очистить легкие. Кашель. Удушающий не угасающим и словно стремительно нарастающим количеством гари вокруг. Глухие и бесполезные попытки выхаркать давящее изнутри давление. Кажется, словно даже и не пытается сделать это всерьёз, но руки и ноги все еще прикованы, так же как и погрязлая шея, торс, даже голову получится повернуть исключительно через огромное количество усилий и длительной концентрации. Нет никакой возможности помочь себе, помимо как медленно утопая только больше и быстрее, давиться, стараясь не вдохнуть грязной жижи вокруг.

А есть ли в этом смысл?

Дергаясь почти что комаром в постепенно твердеющем янтаре, парень где-то на глубокой периферии сознания заметил совершенно мелкий отблеск чего-то яркого. Свет. Свобода от хрипа, грязи, мути и постоянной боли, всего лишь дотянутся. Увидеть. Открыть глаза, затаить затрудненное дыхание и высвободить хотя бы одну конечность. Что-то подсказывало что это, пусть и мелкий но шанс к спасению собственной, жалкой жизни. Но Гадкая смесь, только разбушевалась от более агрессивных попыток добычи — выжить, любой ценой, с неясной волной укрывая еще больше постепенно все более и более ощущаемую руку собой и обездвиживая к прежнему. Не удалось, и тусклый свет, яркой лампочкой зажегся по всему пространству, стоило только к нему потянутся с тем рвением, жаждой выжить хоть как-нибудь. Парень сильно дернулся, как при сигнале мозга проверки тела, ощущения падения во сне. Влажная тряпка со лба покосилась, в следующем движении уже явно норовя упасть. Асано до этого мирно сидящий рядом на постели и пялящий в всеобьятную пустоту пространства прямо перед собой, словно очнулся от движения тела рядом. Порядком резковато глянул, подсел, осторожно поправляя мокрую ткань. Акабане словно от боли нахмурился, будучи еще наполовину во сне тихо что-то проскулил. Хотя скорее это можно было списать на что-то «почудившееся», но повторившийся хрип быстро развеял всякую мысль. Гакуши притих стараясь понять, что делать и стоит ли вообще, вдруг кошмар какой, а разбудит с четким переживанием и убеждением что происходит что-то ужасающее, по меньшей мере хотелось верить в лучшее и наименее болезное для обоих во благо. Вместо же затишья «спящего», тот дернул рукой, пытаясь почти закрыться от чего-то. Точнее это было вялой попыткой её поднять, чтобы в последствии закрыться. Неразборчивый стон, измученного и сиплого голоса, медленно, явно не проснувшегося полу–мотания головой уже было достаточно чтобы понять, быстро взять себя в руки. Естественно, с чего бы наркотику, даже самому легкому проходить бесследно? Да и кто вообще будучи в здравом рассудке будет к такому прикасаться. А уж тем более думать в подобном ключе. Только беспокойное мычание, ничего дельного, руками шарит нервного и заторможено, в слепой попытке что-то стереть с рук, груди, шеи, головы. Асано пожалуй порядком будучи застанным врасплох бездельными метаниями враго–друга, только сообразил убрать тряпку со лба, чтобы не мешалась и обнять, медленно обвивая руками беспокойное, начинающее просыпаться от активности тело. Акабане притих на пару секунд, стянув руки в беспомощном жесте ближе к груди и что-то промычав, зашелся в попытке отстраниться, противясь достаточно слабо для того чтобы в целом хоть как либо изменить собственное положение. Не снится. — Карума. Я здесь. — Тихо, тяжело даются слова из-за длительного молчания и нервотрепки. Это первое что пришло в голову, помочь, попытаться вывести из кошмарного сна. Примерно так и работает гипноз, на памяти Асано. Человек слушает голос, и отключая напрочь механизмы самозащиты, слушается, выполняет без сомнений, коим и места не выделено. Цепкие лапы густой пустоты полностью объяли тело Карумы. надежды нет, есть слепая вера, в неровное распределение грехов, слепость Фемиды и возможность вернуться за правом жить. Теплая жижа, постепенно превращаясь во взаимодействии с телом парня, в раскаленную лаву, жжёт, щиплет, разъедает огромными зубами довольно скалясь добыче, запропастившейся в бездну по ошибочной случайности, радуя огромного до сели невиданного монстра. Руки прижатые к груди невозможно отлепить, голову прижимают горячим лбом к раскалённой пустоте, по спине проходится огонь. Прекрасный, чарующий огонь, сейчас впивается в лопатки и позвоночник, ломает ребра изнутри, режет сотней ножей не жалея и жаждет больше чужой крови, больше шума, больше зрелищ и боли, нескончаемого потока боли, бессмысленной и жадной. Из огня, где-то выше уха, прозвучали неясные глухие звуки, совсем отдаленно напоминающие человеческую речь, но искажённую, под толщей воды и земли. Второе «слово» через паузу, больше походящие на те звуки из хорроров которые издавали монстры поглощающие все на своем пути, булькающие, липкие, жидкие и грязные. — Родной, — пауза в пару секунд, говорить было тяжело, что-то душило изнутри. — если ты меня слышишь, проснись, пожалуйста. Мягкие тёплые руки по чужой, холодной и взмокшей спине, судорожно дрожащему телу. На выпяченных в силу положения рук, лопатках, плечах. Осторожно придерживая правой за затылок, как ребенка, второй Асано водил по спине Акабанэ, сверху вниз, словно стараясь согреть, дать тепло которое выведет из холодной пучины. В горле застряла холодная каша из грязи и плесени окружения, ещё не раскаленная временем и леденящая чувствительные зубы, язык, нёбо, гортань, глотку. Морозит изнутри, глушит, заставляет судорожно давится в попытках издать хоть какой-либо звук. Писк. Монстр внутри почти завибрировал от возмущения, получился звук. Больше вдыхая, резко, давясь, с огромной решимостью стараясь сжимать стенки горла, стараясь двигать языком в поиске букв из головы, начало получаться. Что-то совершенно глухое. бессвязное, отдающиеся эхом в черепной коробке, звуки. Через боль, через огонь и черные лапы чудовища разум захватившего. Пару минут, пару минут беспокойно дрожащего тела в руках. Гакуши сдался. Он не сможет ещё чем-либо помочь. Но все равно, в слепой попытке что-то изменить, совершенно осторожно, начал покачивать тело Карумы. Словно он, самая ценная фарфоровая кукла в семейной коллекции, с которой нужно осторожно убирать взгляд, лишь бы не исцарапать кусочек плоти искусства. Мягко, легко, тепло, безнадёжно и пусто. И в один момент, скулёж. Скулёж, глухой, побитого щенка или старой псины при смерти от колёс машины, с призванием добить, без мук умирая, рядом со старой свалкой, растеряев всех щенят. Надежда. Её секундный проблем отразившийся искоркой в тёмно-фиалковых глазах. Быстро, стараясь оставить в нервных движениях былую мягкость и надежность, Асано убрал немного прилипшие волосы со лба Карумы, дрожащие руки, признак плохого лидера, и с секундное сомнение прижал губы к чужому лбу. Совершенно лёгкое касание, немного отстранившись и чуть больше прижав к себе тело парня, начал беспокойно шептать что-то про его наличие рядом, про сны и кошмары. Нервы. От нервов в работе толку мало, но помощи это, в конкретном случае, очевидно не касалось. Ещё лёгкое касание чужого лба. Дрожит. И затих. Горячее тело в холодных руках, постепенно словно потеряло смысл и былую жизнь. Теряло планомерно, поступательно, крадучись по линии жизни как лиса за зайцем, но осознание пришло в момент резкого рывка и жалобного писка охладевающей добычи в цепких клыках и иклах.

Свет.

Шёпот, знакомого голоса. Больно знакомого. Когда-то Карума заслушался чего-то и заметил как периодически, читая, Асано проговаривает губами строчки из книги. Так же периодически делала Рио, когда плохо понимала что вообще только что прочитала, а периодически возмущенно вскидывала руками и громко заявляла об отказе в чтении такой «Хламовщины. Нет, ну ты только посмотри что пишут!» и моментально занималась спичкой в бурном обсуждении. Они имели похожие черты. Одна импульсивность в противопоставлении мыслей или ценностей чего стоила, загорались как звезды после яркого заката. Закаты очень любил Нагиса. Он периодически старался их нарисовать, но в силу отсутствия какой-либо практики прежде, выходило похоже в чертах, суть каждый раз утекала. Он часто фотографировал особенно красивые закаты и показывал Каруме. И Каяно. Та каждый раз дивилась так, словно впервые в жизни закат видит. Каждый раз когда лицо девушки косило безмолвным восхищением, она напоминала удивленного котенка. Или глубоко обиженную сороку, но в лучших чувствах. Коро-сенсей тоже любил показывать фотокарточки закатов, даже несмотря на их размытость, классу они нравились. Как и другие картинки из путешествий не убиваемого учителя, он часто их делал, практически всегда когда что-то редкое случалось. Пленка не заканчивалась, кажется никогда. Как они там? Лишь бы хорошо себя чувствовали. И ели, у Нагисы и Рио случались провалы в памяти когда дело касалось еды, они или заучивались до глубокой ночи, или просто были заняты другими делами глубочайше плюнув, по ощущениям, на потребности своих тел. Каяно наоборот, в школу таскала сладости и часто их раздавала. Периодически складывалось впечатление словно она просто задабривает класс, или отдельных учеников, когда как, для чего-то совершенно личного. Спрятанного. Но чего — загадка. Боль в какой-то момент заглушались громким писком, который кажется доносился отовсюду и из. никуда одновременно. Не было страха, не было грусти или тоски. Пусто. В голове, мыслях, горле, ушах, глазах, по спине не разливалась огнем лава, руки не сковывало натяжением чернотой. Однако длилось это, или слишком долго, или слишком коротко. Сразу после осознания, по всему телу накатила кошмарнейшая волна боли, ощущение сломанных в одну секунду костей, вырванный позвоночник, раздробленный череп, раскаленные угли, все это чувствовалось, скорее всего, именно так. Крик, зародившийся где-то в грудной клетке, рядом с диафрагмой или сердцем, с волной кошмара вырвался. Долгий, испуганный, словно собака которую переехала машина, но момент затянулся, и у псины на минуте смерти открылось второе дыхание с запасными легкими. Жалобное зрелище. Крик. Громкий, испуганный, от огромного количества боли, словно тебя ошпарило кипятком, резко и агрессивно, еще пару минут назад укачиваемое «мертвое» тело парня начало метаться в чужих руках, пытаться двигать своими конечностями, что получалось крайне нелепо и глупо, Асано слишком быстро сообразил, постарался прижать беспокойно метающиеся руки в попытке найти что-то материальное или стянуть с себя кожу, ближе к грудной клетке, ноги, согнуть, придерживать второй рукой чтобы не ударился ни о что, или скинул что-либо. Тяжело, безусловно сложно удержать почти бешеного парня в одиночку, особенно когда он на голову выше в физической подготовке, но стараясь осторожно приблизится к чужому лицу, Гакуши продолжил, продолжил говорить совершенный бред, шепотом, тихим, в меру возможности спокойным, базовые фразы, «я здесь, ты дома, все в порядке, проснись, это всего лишь кошмар.» Прижимаясь холодной щекой к чужому уху, Асано смолк в безрезультатном заговоре, пока Карума несколько стих, но продолжал пытаться двигать руками, продолжал пытаться «стянуть» с себя кожу, безуспешно, нисколько не пытаясь высвободится целиком. Успокоился, хоть сколько-то, но глухой крик, превратился со временем в страдальческий плач, точнее редкие, неуверенные, напуганные всхлипывания и подергивания головой им почти в такт. Живой. Дышит беспокойно, резко ходит грудная клетка. Тянет руки к своей шее, беспомощно, напугано. Асано только тяжело вздыхая прижимать Каруму к себе ближе. Тот заходится в новом приступе рыданий. Жмурится от фантомной боли, слезами без умышленно пачкая одежду. Словно совсем маленький которого обидели, птенец выброшенный из гнезда собратьями в погоне за наживой и двойной порцией корма. Только человек, а не птица, и выброшенный из реальности на некоторое время. «Будь он один, умер бы сегодня.» — пронеслось в голове у русоволосого. Немного дернув головой, стараясь избавиться от навязчивой и давящей мысли, Асано продолжал заботливо прятать в одеяле Каруму с непрекращающимся около приступом боли, пока тот снова не провалился в кошмарную пучину тьмы и бесформенного «ничего».