Последняя любовь

Военные быстро поняли, что их политика изоляции, ведущая к ускоренной эволюции, была ошибкой. Но вместо того, чтобы признать поражение, они перешли к тотальной зачистке. Другие заражённые города были преданы огню. Не бомбардировка, а целенаправленное выжигание: артиллерийские удары, напалм и пламя. Целые мегаполисы превратились в горящие, смрадные очаги, чтобы гарантировать, что ни одна другая тварь не эволюционирует до нашего уровня. Наше королевство — наш город — они оставили. Это был последний, живой полигон. Учёным этого было недостаточно. Наблюдение с дронов не давало биологического материала. Их целью стало новорождённое потомство. Ночью, используя малые, бесшумные отряды, они стали ловить детёнышей, только что вышедших из слизистых коконов, для экспериментов. Но затем они замахнулись на большее. На Королеву. Операция была быстрой и жестокой. Джон редко покидал гнездо, но его неутолимая жажда мести привела его к стене, где он в ярости атаковал дозорный пункт, пытаясь найти способ прорыва. Это была отвлекающая тактика. Пока он был на окраине, элитный отряд проник в руины кинотеатра. Я не успела даже зарычать. Жёсткие сети и химические ингибиторы, которые временно сковали мои движения и замедлили выделение слизи, обрушились на меня. Они вырвали меня из тёплого, безопасного логова, утащив прочь через дыру в стене кинотеатра. Меня доставили в укреплённый, подземный комплекс. Моим новым домом стала стеклянная камера — толстый, прозрачный куб, который, казалось, мог выдержать взрыв. Это было холодное, яркое, стерильное место — полная противоположность нашему тёмному, влажному логову. Я слабела. Учёные, облачённые в герметичные костюмы, постоянно вычищали камеру. Как только моё тело начинало выделять спасительную, питательную слизь, сильные струи воды под давлением били по стенам и полу, смывая её в дренаж. Без слизи, которая была не просто защитой, а ключевым элементом моего метаболизма и средой для потомства, я быстро хирела. Моя кожа стала сухой и потрескавшейся, рычание — тихим и хриплым. Они наблюдали за моей беременностью, документируя ускоренное развитие плода, в то время как я чувствовала, как жизнь уходит из меня. Через несколько месяцев им удалось поймать и его. Вероятно, он был обессилен своей яростью и отчаянием. Джона поместили в камеру прямо напротив моей. Увидев его, я издала резкий, стрекочущий звук, который стал нашим новым языком — звуком отчаянной связи. Начались настоящие пытки. Учёные знали, что его ярость — это ключ к пониманию эволюции. Они причиняли мне вред на его глазах: Они усиливали давление воды, смывая слизь, пока я корчилась от боли и обезвоживания. Направляли камеры на мой живот, где уже чувствовались резкие движения потомства, чтобы он чуствовал своего малыша.Джон приходил в абсолютную, неконтролируемую ярость. Его могучее тело билось о стены камеры, покрываясь слизью. Рычал, кричал — его звуки были мукой. Пытался пробить стекло, достать до меня, но его удерживал сверхпрочный материал и электрический разряд. Я отвечала ему. Стрекочущие звуки наполняли камеру, и, словно имитируя человеческий жест, чёрные, вязкие капли сочились из моих почерневших глаз. Это была не слизь, а чистая, биологическая реакция на боль — имитация слёз, вызванная гормональным всплеском и агонией. — Слышишь меня? — стрекотала я, моё тело скручивалось. — Они забирают... нашего малыша! Он отвечал рычанием, его разум, искажённый инфекцией, воспринимал мою боль как свою. Эта связь стала фокусом для учёных.