клянусь Богом, не играй со мной.

«это нелегко, но выгравируй его на своей груди…»

      Танцпол вибрирует среди десятков тел, пульсирующих в одном ритме, в мерцающих лучах неона, под глубокие басы музыки и рваные вздохи, Баджи моментально забывает всё. И даже — о своей черно-белой, мутной, как вода в сортире, жизни. Слишком насыщенной ненужными факторами, но такими привычными и неотъемлемыми. У него по душе сейчас будто бульдозер проехал. В темноте сердца всё ещё пытаются мигать светлячки, нарушая неприятную, слишком мрачную атмосферу, разрушая образ кладбища похороненных чувств. Про мертвых бабочек, раскиданных по всем внутренностям, не будем говорить, им там самое место. Баджи слишком устал размышлять о том, почему при такой жизни, как у него, о которой мечтают многие, он немного, но всё-таки жалеет?..       Или нет?..       Его всё устраивает.       Ему становится полностью плевать на всё происходящее снаружи, в этом не очень элитном клубе; ему нет дела до сметающей всё на своём пути бури, находящейся внутри него самого. Та стихнет, сменяясь на серое, невзрачное небо, станет обыденным состоянием этого парня. А позже алкоголь всё исправит, окрасит внутренности ярким оттенком, избавив Баджи от этого ядовитого чёрно-белого цвета.       Вязкая атмосфера затягивает неотвратимо, как опасный водоворот. Кровь бурлит по артериям и венам, разнося алкоголь по организму, распаляя и обжигая нервные окончания и любую частичку в теле; каждая молекула сама научилась дышать. Сердце стучит под музыку, а тело двигается под какой-то очень популярный трек само по себе, оно сегодня отпускает себя в неизведанный дикий полёт. Руки подрагивают, зарываясь в собственные волосы, они оглаживают жилистую шею и каменную, поднимающуюся при вдохе и опускающуюся при выдохе грудь, задевая торчащие от возбуждения соски, спускаясь на сексуальные крепкие бедра в немного обтягивающих задницу штанах. Его бедрами можно задушить. И смерть эта будет самой сладкой и желанной.       Отовсюду тянутся небольшие шлейфы каких-то приторных сладких духов, которые Баджи терпеть не может, а от кого так таращит — неизвестно. Этот парень не любит вонючие ароматы, ему больше подходят нейтральные, еле уловимые, природные — когда вдыхаешь запах любимого человеческого тела, зарываешься носом в эти родные солнцем выбеленные волосы, сжимаешь его в своих объятьях — это то, что так отчаянно хочет Баджи. Никакие другие, только своё. Только вот этого «своего» у него никогда не было. На одну ночь — да. На неделю — окей, без проблем. Но не более. Баджи слишком хорош в подобных играх, что все называют сладко-приторно «отношениями» — он оставляет всех в проигрыше, себя же — в том числе.       Все посторонние мысли сразу выветриваются из головы, когда Баджи начинает растворяться в толпе незнакомых ему людей, что не будут смотреть на него свысока или с каким-то самомнением, презрением, с сердечками в глазах, охать безустанно, говорить всякие сопливые вещи и предлагать ему в подарок свою девственность, только чтобы Кейске провёл с ними этот незабываемый вечер. Баджи слишком сильно привлекает к себе внимание. И люди начинают от него чего-то ожидать, а после, как правило, разочаровываются, что сам Кей не оправдал их надежд.       Но здесь… Всем тупо наплевать — что делает сейчас какой-то парень, танцующий и ловящий кайф от всего происходящего; они не станут о нём рассказывать своим друзьям, потому что не заметят его вовсе; он, Кейске Баджи, уже давно живёт в потоке, как и все, ничем по сути не отличается от гудящей толпы в довольно известном клубе. Каждый здесь находится по своей воле, ради своей прихоти тащит ленивую, унылую задницу, напивается вусмерть до очередной белочки, принимает какую-то веселящую штучку, которую предлагает им тот тип в кепке, ухмыляющийся и на чужой боли зарабатывающий деньги. Они танцуют, веселятся, отпускают все проблемы, оставляя их за порогом собственного дома или временной лачуги, потому что родного места, куда можно вернутся, — у них нет.       Собственные руки распаляют разгоряченную кожу, даже через черную ткань футболки, по телу проносится дрожь и эйфория одновременно. Она обволакивает его словно пуховое одеяло, заматывает, уносит куда-то далеко отсюда, от этих чужих тел туда, где его ждут. А где ждут Кейске Баджи?..       Глупый вопрос, думает парень, его ждут в родительском доме, где же ещё, если не там? Но это не то, всё не то. Люди не те, места не те, город не тот. Страна тоже. Мысли пьяны и абсурдны, и Баджи — тоже, он полнейший придурок. Ему нужен собственный дом, остров, пляж, тихое, энергосберегающее море, которое не волнуется по пустякам и не насилует просто от скуки мозги Кейске. Что-то более постоянное и необходимое, чем связи на одну ночь.       Он ловит себя на мысли, что ему здесь кайфово, лучше и намного легче дышать вот этим смрадом, состоящим из приторных, сладких, вонючих духов, пота и так далее по огромному списку, чем вдыхать чуть загрязнённый воздух в его квартале, где пробудятся слишком много воспоминаний и навязчивых мыслей, кочующих в его мозгу. Его личные демоны, названные отчаянием, бессмертной скукой, шаткой сосредоточенностью и какой-то нелепой боязливостью, они выползут из всех темных углов, воскреснут вновь.       Боязнь остаться в полнейшем одиночестве жрёт его каждый раз, как он закрывает глаза. Захлебывается, тонет. Бесповоротно, безнадежно, бесправно, безропотно идёт к самому дну.       Баджи подходит к барной стойке с одной целью и одним желанием на эту ночь: нажраться и забыться, не замечать вокруг даже парочку целующихся подростков, окрыленных похотью и юношеской тягой к сексу и разврату. Это, кстати, обычное дело в клубах, барах, всяких пабах — малолетки лижутся по углам, никого вокруг не стесняясь, занимаются тем, чем хотят, наплевав на мораль и приличие. Ну, а хрен ли? И это, нет, не омерзительно, просто глаз хочется выколоть, чтобы не смотреть на эти жалкие потуги.       Парень и сам таким был — глупым с юношеским максимализмом.       Он понимает — каково это.       Если бы у Баджи спросили: «Что самое отвратительное в клубах?», то он бы определенно не задумываясь ответил: всё.       В курилку ходят, не чтобы покурить, потому что это можно сделать и в самом помещении, а дабы принять «успокоительное» или всё ту же веселящую штучку, которая шарахнет молнией и бабахнет громом среди ясного неба в голову и все. Пиши: пропало. Баджи бы посоветовал — лучше не заходить в общий туалет, потому что вам откроется мир жёсткого полового соития — слово-то какое! — и блядских стонов, закладывающих уши, или самой незабываемой в вашей жизни (нет, конечно, нет) камасутры, плавно перетекающей в самом конце в людскую драму: «О боже, для тебя это был всего лишь секс?! А как же наша любовь?..»       Но если это в пределах вашей нормы, тогда… добро пожаловать…

добро пожаловать в «drunkenness&freedom»

      У него теперь так каждые выходные проходят, потому что легче уйти в забытье и напиться, чем страдать от суровой реальности, где всем на тебя, грубо говоря — не поебать. Каждый лезет к нему, каждый пытается втереться в доверие и стать другом Баджи. Ему не нужны лишние люди, ему не нужны связи и паханы, которые чуть что — сразу прибегут к тебе на помощь. Они у него есть.       Ему нужен только он в жизни, как они не могут этого понять? Не они это, совсем чужие люди — у них противные руки, стеклянные глаза, наигранные эмоции, фальшивые улыбки, смердящие чувства. Пустышки. Они пытаются добраться до тебя и коснуться, а их прикосновения — раскаленный металл, оставляющий ожоги на коже.       Ему нужен был тот, чьи улыбки бы воскрешали; чьи глаза блестели на солнечном свете и в лучах неона; чьи руки подарили бы необъятное тепло; чьи касания несли в себе столько нежности, что можно было б сдохнуть от передозировки; чей шепот ласкал бы слух, заставлял замереть на пару мгновений, полностью потеряться в пространстве; чей голос убаюкивал и возбуждал одновременно; чьи губы были бы самым сладким, желанным и любимым наркотиком, от которого просто нельзя отказаться, потому что знаешь — без него не выжить, умрёшь, утонешь, захлебнёшься; чей запах кружил голову и пьянил разум похлеще всякого алкоголя, окрылял и возносил до небес словно морфий; чьё присутствие играло бы большую роль в жизни, чем кислород; чье отсутствие ранило бы сильнее остро заточенных лезвий, разрезающих живую, теплую плоть; чьи слова — это успокоение, вера в него; чей характер — предел мечтаний и кошмарных снов одновременно.       Баджи никогда не жаловался на жизнь, но сейчас он готов выть бездомной бродячей псиной, потому что он — не его.       А если упустить подобный момент, то ему и так нормально. Баджи сам сможет кому угодно навалять, размазать по стенке и диким животным голосом сказать, практически прорычав бедному пареньку и процедив со страшной гримасой тому в испуганное лицо: «Свали нахер, мудоёб, пока я в настроении!» И да, Баджи бывает груб в силу своего вспыльчивого характера. Но только… когда пьян. Или не только — всегда.       Это повезет ещё, если рядом не возникнет из ниоткуда его лучший друг, его единственный и неповторимый бро.       Если честным быть и правду в матку говорить, то Баджи уже все виды алкоголя перепробовал. Весь ассортимент, на который у него только денег хватило. Нельзя сказать, что он был до этого пьяницей и разгулявшимся пацаном, нет, никак нет.       Если начать с детства, то у него была довольно обычная среднестатистическая жизнь. Баджи усмехается, потому что действительно — он был обычным, не бросающимся в глаза — неприметным, бесшумным, не шибко активным мальчуганом. До определенного времени. Ему было намного легче, когда никто не замечал, не лелеял, не обожал и не смотрел на Кейске глазами, наполненными сердечками и сладкой ватой. Ещё и розовой до кучи.       Баджи мог спокойно затеряться в толпе, но выжить в ней всё равно не сумел.       Положение в обществе у него чуть выше среднего, но тоже является чем-то хорошим, ведь бедняком он никогда не был. Родители никогда не заставляли его что-то делать по принуждению, Баджи всегда сам выбирал и относился ко всему с большой ответственностью. Для своих предков в начальной школе Кейске был послушным, так как воспитание было довольно строгим, но терпимым. Иногда приходилось быть пай-мальчиком, слушаться учителей и преподавателей, не возникать, не ввязываться в драки и затевать ссоры, хотя в такие моменты Баджи проклинал себя за то, что «не имеет права» заступиться за свою же шкуру, получать только наивысшие оценки и баллы, — до какого-то момента у него это даже получалось, а потом всё пошло по одному всем известному месту — дабы не опозорить семью Баджи, по клубам не шляться, — время не то было — вредную дрянь не употреблять, не пить и не курить, девчонок — тем более, парней — в хату, то бишь — домой, не водить, но внутренне оставаться самим собой. Совсем другим человеком.       А потом… в конце начальной школы — в начале средней… к ним перевелся один ученик, который пай-мальчика Кейске Баджи уж слишком сильно заинтересовал, зацепил своей неординарностью и шебутным характером.       Баджи не знает — вознаградил ли Боженька его в тот день или наслал какую-то порчу в виде вечно дразнящегося Коко, для которого слово «нельзя» всегда означало «главное не попасться», да простят его господа легавые.       Баджи до сих пор помнит то время, когда сам терпеть не мог этих зажравшихся плохих мальчиков, которые только и знают, как выделиться на всеобщем фоне, как «быть круче всех», как затащить очередную принцессу в свою постель, а на утро сказать: «Было весело, а сейчас выход там, окей?»       А теперь… Он был таким в определенный момент своей жизни. И если уж говорить совсем честно, то ничего не изменилось. Коко как-то моментами поднадоела эта подростковая шалость, в виде раздетых девиц, встающих покорно на колени по первому их зову. Все они на одно лицо, как сказал когда-то Хаджиме. Баджи согласен, абсолютно точно поддерживает мнение своего бро, только останавливаться не хочет. Такие вечера скрашивают его чёрно-белую жизнь. Но Баджи, он, чёрт возьми, всё понимает и осознает, и это время хочется забыть и никогда не вспоминать. Иногда Кейске очень хотел бы заболеть Альцгеймером, чтобы просто не помнить жалкие попытки быть кем-то другим, отнюдь не собой. Такие мальчики — жалкие пустышки, как и те, кто спят и мечтают проснуться в их постели.       Они ничего не умеют, а славятся чуть ли не божеством, потому что и внешние данные у них на высоте, и всё те же бабки, и за гранью реальности дорогие тачки. Баджи фыркает себе под нос, потому что знает, что тем самым они пытаются скрыть свои недостатки, например: в члене или в отсутствии мозгов. Были у него и такие дружки, которым даже на полшишечки не светило.       Их с Коко окружение было невыносимым, но приходилось терпеть. Быть круче, стоять выше, прыгать лучше всех, бегать быстрее, быть ярче и неотразимей, более сексуальней выглядеть. Два бро просто сами поставили рамки, себя же начали ограничивать, сами и пожалели потом, что вообще в это ввязались. А время не отмотать назад, всё — точка невозврата, дальше идёт только пропасть в неизвестность, в которую прыгать совсем не хочется. Эти люди, их окружающие, слишком сильно давили молча, следили и не давали вздохнуть свободно и легко, не подавившись и не захлебнувшись. Так было до того времени, пока оба парня не увидели новую жизнь — в клубах, барах, пабах; там, где грохочет музыка; где толпа разгоряченных тел словно сплетается воедино, создавая огромную резвую волну; где запах сначала ударяет в нос, а потом сам же и въедается в твою кожу; где снаружи всё это считается аморальным, здесь — нормой. Они стали теми парнями, что видели один только смысл жизни: употреблять неограниченное количество всякого алкоголя, курить всё, что только душа пожелает, втрахивать какую-нибудь размалеванную куклу, а после снова затягиваться никотином или чем-то посильнее на балконе. Не в полном одиночестве, плечом к плечу, не произнося ни слова. Тут они вовсе не нужны, бессмысленны и абсурдны.       Они забили огромный хер на чье-то мнение.       И ночь вновь сменяется утром.       Баджи вновь остался таким же — фальшивым, механическим, неживым трупом.       Нравственная калека.       Так было около двух лет: каждая пятница, каждая вечеринка, каждый выход в свет глубокой ночью.       Баджи и Хаджиме в последний раз не пришли к своим «друзьям», которым не светило даже на полшишечки. Школа закончилась.       Но и сейчас нельзя сказать, что Кейске устраивает его жизнь, хотя он может иметь намного лучше, ту, что отчаянно описывают многие подростки. Быть одним из этих плохих мальчиков снова, или может, собой наконец-то? Вообще — охуенным во всех смыслах. Не подумайте, у него нет таких денег, чтобы раскидываться зелёными бумажками налево и направо, у него нет тачки — мерса там или того же, упаси господи, BMW, ламбо или ферры. Он простак. И душой, и телом, и принципом. У Баджи есть обеспеченная семья, которой в принципе на своего родного сына никогда не было наплевать с высокой колокольни, на его желания, чувства и предпочтения. Они могут позволить подарить сыну на девятнадцатый год его жизни новую машину, только вот у Кейске нет желания разъезжать подобно какому-то зажравшемуся мажору. Парень вообще к этому дышит абсолютно ровно, что иногда даже пугает. Родители очень часто помогали ему и наставляли на путь истинный, он благодарен им за это.       Но спасибо не скажет за эту подаренную жизнь.       Его ложь — моветон.       Коко стал ему братом, когда перевелся в школу. Баджи помнит и по сей день, как яркий, взбалмошный ребенок вошёл в его класс с этим не менее шумным «Хэй-хэй-хэй!!!», Хаджиме сразу же заметил на задней парте прикольного, по его словам, парня. Только дружба их началась всё-таки после многочисленных драк между собой, немного обидных оскорблений, пинков под зад, разорванных тетрадей или подножек на физкультуре, а после официально была закреплена фисташковым мороженым и спортивной формой баскетбольной команды. Ну, и смачным подзатыльником от обеих мам за жалобы директора и классного руководителя, чтоб жизнь легкой не казалась.       Обе семьи думали, что их дети так и останутся послушными после того, как Баджи будто сросся с Коко, а тот с ним. Стали сиамскими близнецами. Но правда была в том, что это был всего лишь старт их новой жизни. Это и привело парней к тому, что оба теперь считались хулиганами, вышедшими из школы и перешедшими в университет.       И вывод можно сделать теперь с особой легкостью: настоящего Баджи и его ночную жизнь знал только Коконой. Драки были обыденностью дня или ночи, просто последствия всегда были профессионально замаскированы. А родители будто смотрели на своих сыновей, но не видели истину, скрытую и в глаза не бросающуюся. И парням это было на руку.       И этот кто-то другой жил именно в ночное время, снимая весь этот грёбаный маскарад, вдыхая долгожданную свободу легкими. Он в этом месте, пропахшим алкоголем, сигаретами, потом, муссом тела, рвотой, не стесняется себя. Баджи недавно исполнилось девятнадцать лет, и когда нашлась их с Коко небольшая компания — они оба начали ещё больше цвести. В обратную сторону. Ну знаете, когда поддерживаешь друг друга, а потом находишь тех, кто сможет выручить в трудную минуту, прибежит, черт возьми, по первому, мать твою, зову — это охуенно.       По большей части — он, Кейске Баджи, не чувствует себя в дневное время раскрепощённо и свободно, будто цепи сковывают любые движения, а псы-надсмотрщики всегда бродят где-то в тени. В его тени. Только и ждут, когда этот далеко не тихоня — плохой мальчик оступится и сломается под весом взрослых проблем, под натиском конкуренции, под ответственностью, севшей ему на шею. Но это, к счастью или к странному сожалению, ещё не произошло — значит, что пока жить можно.       Баджи глазами ищет своего…бро…       Коко, танцующего, мать его, как элитная стриптизерша высшего круга, на барной стойке. Баджи делает вывод: что тот уже всё — готовенький и ничего не соображающий. Кейске не пытается даже подавить улыбку, достав телефон и быстро щелкнув пару снимков на камеру, дабы запечатлеть такое откровенное и немного, совсем капелюшечку зазорное, хотя…       Хаджиме Коконой — существо с крепким хребтом, но такое же прячущееся в тени, когда открываешь глаза и понимаешь, что опять дневной свет правит этой частью мира. Он, как и Баджи, — как и большинство — остается пай-мальчиком в университете, — хотя очень-очень плохо выходит! — пытаясь стать великим, известным баскетболистом. Он не просто любит шершавость мяча, Коко жить без этого не может. Хобби теперь перерастает в долгожданную профессию, даёт второе дыхание и расправляет затекшие крылья за спиной. Только вот быть собой — тот тоже не может. Не по правилам подобное, законы «нормы» совсем иное преподносят. И ни Коко, ни Баджи не сопротивляются, живя только ночью.       И жалея об этом каждый божий день.       Всё возвращается. По накатанной.       В прошлые выходные парни тоже были в этом клубе, так же пили, развлекались, провожали очередную трудную неделю, запивая крепким алкоголем на любой вкус и прихоть. В тот раз была текила, сегодня же — какая-то ало-багряная бурда от их любимого бармена, заглядывающегося на Коко уже второй год. Сколько тихий и очень милый Инуи не клеится к Хаджиме — всё без толку, тот же совсем не замечает этих ярких розовых сердечек в красивых серых глазах. А Баджи лишь сочувственно смотрит на грустные и обреченные вздохи бармена, обслуживающего двух шаловливых котят каждый субботний вечер.       Вот и в данный момент, когда Коко выплясывает откровенный танец прямо перед носом Сейшу, у того чуть ли слюнки не текут на прекрасное тело, скрытое в будничное время большими худи или толстовками, что очень разочаровывает. Хотя кто знает-то? Только Кейске Баджи. И вот этот (всем известный красавчик из бара) распрекрасный подтянутый парень, увидевший вкусную сладко-запретную конфетку. И Баджи вновь делает очередное фото, чтобы завтра, с утра пораньше, отправить этой стриптизерше и расквитаться с прошлыми уликами позора, на которых был сам Кей. В очень пикантной позе, в тигровых чулках и с такими же ушками на голове, с пьяным взглядом и счастливой улыбкой на лице, а не безэмоциональным таблом.       Баджи усмехается, кинув мимолётный взгляд на лучшего друга, который вовсе во всей этой ебучей атмосфере растворился, будто каждая молекула сама дышать научилась, тело только на рефлексах и двигается. Главная охуенная черта этого парня — его собственное тело, рельефное и обтянутое просвечивающейся светлой рубашкой, из-за чего каждый смотрит с толикой зависти или похоти, а многие и с тем, и с другим. Они жрут его, давятся слюной и мысленно умирают. Но сразу же наталкиваются, пугаясь и дрожа всем естеством, на разъярённый взгляд красавчика-бармена. А тот колется и вызывает такое отвратительное чувство, будто тебя вывернули наизнанку, срывают медленно и методично кожу с костей.       Он, Хаджиме, знает свою цену, откровенно этим пользуясь, — в этом весь Коко. Коконой вообще-то превосходный актер, научившийся со временем и с опытом даже усилий не прикладывать, чтобы опустить самооценку каждого, кто считает себя лучше него, втоптать абсолютно всякое чужое самолюбие, веру в себя и собственные силы в землю. Они не достойны его, это видно по каждому лениво брошенному взгляду, по каждому изящному и тонкому движению рук, ног, бедер, всего его охуенного тела. Каждый в клубе уже давно облизал эти сексуальные бёдра, обтянутые чёрными джинсами с порезами на коленках. Им так хочется прикоснуться, облапать, пометить чужое собой, себе не принадлежащее. Нет, ну, им ни хрена не светит. Совсем ни хрена. И это говорит, мать его, Сейшу Инуи.       Но эти картины не в новинку, поэтому парню надоедает наблюдать слишком быстро, и приходит в чуть прозревшую голову идея — найти ещё что-нибудь покрепче, чтобы вдарило в голову, чтобы только перестать быть какой-то ханжой, когда ты пришёл в родные края; в место, заменившее дом и уют, поэтому Баджи должен, нет, обязан расслабиться и получить улётный кайф. Нет, не подумайте, Кейске больше не принимает наркотики, не станет вновь опускаться до людей с низменными вещами мнимого «счастья»; ему бы коктейль, самый ядрёный и главное — ядерный, что есть у малыша Инупи. А тот знает в этом толк, никто так не уверен, как уверен Сейшу в себе и в своём таланте.       У него уходит всего около двух минут, чтобы пройти сквозь пьяную вусмерть толпу и добраться до бармена, забывшегося и полностью окунувшегося в танец его предмета воздыхания и причин утренних стояков. Баджи чувствует, как ошалевшая девица проводит своей шаловливой ручонкой по его упругой попе, немного сжимая и поглаживая, и поворачивается, с треском натягивая губы. Его улыбка походит в данный момент на дикий звериный оскал, думаю, многие могут с легкостью его понять — нарушать личное пространство не комильфо, друзья, совсем нет.       И произносит одними губами, ничего не говоря вслух:       «Отьебись, дорогуша.»       Читай по слогам и отвали. А та понимает, психуя, разворачивается на высоченных каблуках, вышагивая и расталкивая пьяных малолеток, рядом стоящих. На это Баджи лишь усмехается и понимает — пустышка, выделывающаяся, но не стоящая его внимания. Да, черт возьми, Кейске уже давным-давно научился себя любить и ставить выше других. Это очень важно в жизни, ведь если так и останешься бесхребетным или беспозвоночным — никогда не сможешь притворится одним из толпы. Это норма. Так люди существуют.       Баджи только подходит, положив руку, покрытую незаменимыми кольцами, как тут рядом с ней оказывается ещё один коктейль опять ярко-алого цвета, напоминающую артериальную кровь и цвет кишки. На такое сравнение Инуи лишь только закатывает глаза, но всё так же по-сучьи ухмыляется, заверив постоянного клиента — этот коктейль стоит любых денег. Кейске верит ему и не отказывается, примет из этих рук любой яд, ведь Сейшу в лепёшку разобьётся, но получит доверие друга «своего» Коко. От таких соплей у Баджи глаз дергаться начинает, поэтому пожелав Инуи удачи и терпения, кивнув головой в сторону флиртующего с кем-то Коко, салютует и уходит в глубь толпы, сразу же слившейся с ней воедино.       У Баджи уходит, наверное, не больше пяти минут, чтобы полностью допить и отставить на ближайший столик пустую стекляшку, а после начать исследовать и продолжить свой хаотичный круг кошачьими глазами по танцполу. Но и на опьянение и помутнение рассудка уходит не больше двух-трех минут, поэтому дальше… Начинается путь, проложенный алкоголем, расслаблением организма и затуманиванием разума, снятием вечных и таких ненужных в этом месте оков, до конца вверив себя в эту яркую ночную жизнь.       Кейске Баджи вдыхает полной грудью, понимая — он сейчас живее всех живых.       Секунда. И Баджи растворяется на танцполе. Он чувствует Вселенную, видит её в глазах опьянённых и окрылённых людей. Толпа шумит, кричит, развлекается, как только может, каждый выходит за свои рамки, за ту грань, которую установило общество. Баджи начинает чувствовать музыку кожей, легкими, сердцем, всем телом, с ней становясь единым целым, отдаваясь всецело, проникаясь каждой частичкой избитой временем души. И отделить её, свободу, не сможет никто, потому что она уже живёт в глубоко внутри, всегда, черт возьми, жила.       Шумный бит приятно туманит рассудок, тело покачивается в такт толпе, а руки сопровождают его, прокладывая свой путь. Баджи закрывает глаза и чувствует, как по венам течет эйфория, окрыляет и расправляет затёкшие невидимые крылья. Трек сменяется один за другим, разжигая потерянных людей ещё больше, Кей не открывает глаза, представляя себя кем-то другим, в совсем ином месте, где нет никого. Только он и Вселенная с мириадами мерцающих звёзд. Баджи чувствует телом эту приятную дрожь, покалывание в кончиках пальцев, экстаз и легкость от долгожданного отдыха. А мысли полностью спрятались подальше в уголках разума, потому что туманность, легкость и непринужденность делают своё дело, переставая мучать заебавшийся мозг. Он тоже сейчас расслабляется и наполовину растворяется в белой пустоте, дорвавшись до своего маленького островка «тишины и покоя».       От людей, танцующих и хаотично двигающихся рядом, исходят искрящиеся волны, говорящие о том, что каждый здесь желает этой ночью остаться тем, кем хочет быть всегда, а не только тогда, когда наступают сумерки и к временной власти приходит Владыка Ночи. Каждый опьянённый разум твердит себе одно и тоже:       «Ты находишься там, где хочешь. Здесь нет знакомых, и это к лучшему…»       Сознание не просит остановиться, оно не до конца затуманенное и расслабленное, но тело всё равно не остановить. Тормоза непросто сняты, их попросту больше нет.       Все посылают свою жизнь нахуй.       Своих обидчиков и ненавистников.       Всех тех, кто любит поднасрать и кто любит смотреть, как загибаются другие люди.       И тех, кто друзей держит близко, а врагов ещё ближе.       И Кейске Баджи — не исключение. Он забывает обо всём на свете, у него нет сегодня преград и ограничений. Дракен отказался идти в клуб, свалив на дела в гараже.       Баджи знает — какие у него дела. Кейске усмехается, плавно двигаясь в центре толпы, он понимает, что Кен идёт далеко не чинить свой байк, а кое-кого другого, ещё не отошедшего от проигрыша в пиво-понг с прошлого раза. Майки очень эмоционально нестабилен, а Дракен не жалуется. Идеальная пара. Засранец и Кенчик.       «Они познакомились с Дракеном очень странно и сумбурно. Коконой около полутора года назад ввязался по глупости своей в драку, подумав, что девять против него — незначительная мелочь. Только вот Баджи словно собственной задницей почувствовал, что что-то грядет; что-то такое, что нельзя было проигнорировать и забить, поэтому резко достал телефон и посмотрел геолокацию своего бро. Его местоположение было недалеко от их спортзала по баскетболу. Добрался в считанные минуты, а позже в воздухе почувствовал запах керосина. Это говорило лишь о том, что Коко очень-очень-очень зол, у него крышу рвёт от такого мусора на улицах, цепляющегося ко всему, что движется и что имеет при себе кошелек.       Баджи не дурак, поэтому даже не начинал никаких мирных переговоров, а просто так же откинул все мысли, затолкнул голос разума подальше в угол, спустил своих цепных собак с поводков. А Коко только повод дай помахаться кулаками, у него руки никогда и не заживают до конца. Царапины или кровоточащие ранки всегда с ним, это стало смыслом жизни — выпускать пар и выливать ненависть на тех, кто так же спустил свою жизнь в унитаз и не стал этого предотвращать, поплыл по этому дерьмовому течению. Коко жизненно необходимо избавляться от этой кислоты, разъедающей душу, кипятка, текущего по венам, а драки — лучшее лекарство для таких, как он и Баджи, его незаменимый бро-братиш.       — Ты со мной?       — Базаришь.       И этого хватило, чтобы откинуть все сомнения, все страхи перед дальнейшими обстоятельствами. Каждый день ты должен быть тем, кем хочешь быть, а не тем, образ которого создает тебе общество. Они в тот момент чувствовали свободу легкими, каждой клеточкой своего тела. И приятная эйфория будто под кожу проникла и расползлась приятной дрожью по венам и артериям, смешиваясь с кровью. Им не нужно много, чтобы быть счастливыми, главное это то, что брат за брата — не предаст, не оставит одного, не уйдёт в одиночку в сторону лучшей жизни, а заберёт с собой и второго, насильно или по собственному желанию — без разницы. Их связь, она сильнее цепей, надетых на их шеи и связывающих руки и ноги, она прочнее и надежней, чем все эти сопливые клятвы до гроба.       Братьями может и рождаются, но своих людей находят на протяжении всей жизни.       Баджи улыбался безумно, скаля зубами, сжимая кулаки, боковым зрением видел эту искру, на секунду показавшуюся в глазах сумасшедшего Коко, и тут же почувствовал защитную реакцию Хаджиме, который привык абстрагироваться от источников боли и от неё самой, игнорируя на задворках сознания. Эта сила и уверенность по воздуху передается каждому из братанов, они дышат, носом втягивая запах керосина. Это их борьба со своими эмоциями, и плевать — что они нашли выход в насилии. Эти ублюдки сами нарвались.       Только вот они не в фильмах про великих бойцов и уравнителей, поэтому и не рассчитывали, что к этим девятерым добавятся еще несколько человек. И даже если бы они набрали Майки — тот бы не успел так быстро приехать, они бы уже лежали лицом в земле. А других своих людей у них не было.       Но здравого разума ни у обезумевшего Коко, ни у скалящегося Кейске не было, поэтому их тормоза на хрен отказали. Не в их это принципах отступать и бежать подобно крысам. Так и завязалась драка. Удар за ударом, боль ощущалась каждой клеточкой тела, адреналин бил в голову, ярость заполняла глаза. Они прикрывали друг другу спину, как всегда это было. С самой первой встречи и до конца так будет, потому что братьями можно быть не только по крови. Это как, чёрт возьми, души соединились черно-золотыми лентами, связались прочно и слишком крепко, что если разорвать её или перерезать — то уже не всплыть со дна. Баджи вспоминал тогда всю несправедливость жизни, ненависть и зависть, на них с бро направленную, и бил, вкладывая в каждый удар всю силу, проявляя полную концентрацию и сосредоточенность. Кейске и взглядом успевал следить за Коко, не собиравшегося отставать от братана. Но несмотря на то, какими бы они не были дикими псами, двое против толпы… Конец и последствия были очевидными.       Только вот от полного избиения их спас такой же цепной пес — Кен Рюгуджи, а если по простому — Дракен, появившийся буквально из тени. Тот предпочитал размахивать не битой, а собственными железными кулаками, отправляющими прямиком в рай, параллельно набрав номер знакомых корешей. Ни Коконой, ни Баджи так и не поняли — зачем тот вмешался, а когда после всего произошедшего спросили его об этом, Дракен сказал:       «У меня гараж в нескольких метрах. Трупы, менты, сечёте?»       Вопросов больше не было. Ведь и так было понятно, что адекватному человеку на ум бы такое не пришло, но они сдружились, а после их побитых, но удовлетворенных забрали Нахоя и Соя на своей колымаге, так и норовящей заглохнуть по дороге.       Они остались в гараже Дракена, усевшись кто куда: на пол, на коробки, стоящие около разобранной девятки и параллельно стоящего почти сверкающего байка, на еле живой стул. Их первая встреча — самая запоминающаяся. Они глушили физическую боль дешевым пивом, тем, на которое хватило денег. Разговаривали и узнавали что-то о новом знакомом. Дракен особо не вдавался в подробности о своей тяжелой судьбинушке, схожей с такими же, как у парней. У каждого из присутствующего было непростое прошлое, поменявшее их, сделавших их таковыми, какими они сейчас и являются. Глушили внутренние переживания и борьбу со своими чувствами, ведь когда тело болит — душа молчать не может. Только слова застревали где-то в глотке, они не будут произнесены вслух, точно не в настоящее время, возможно, в далеком будущем. Но не сейчас.       А немного позже в их пристанище ворвался шумным вихрем Манджиро Сано. Дракен той ночью всё больше и больше замечал за собой, что чаще поглядывает на непоседливого друга новых знакомых. Тот тоже в его сторону кидал нечитаемые взгляды. В самом начале Кен подумал, что его разглядывают как какое-то бледное, полумертвое животное. А тот вовсе начал звать его этим сладко-приторным «Кенчик», что Рюгуджи даже передернуло в первый раз и во все последующие. Пришлось привыкнуть.       Майки же допускал мысль о том, что у Дракена много красивых черт. А глаза его… они — невероятные и притягательные, несмотря на напускное холодное безразличие ко всему внешнему миру, были тёплыми и живыми. Настоящими, чёрт возьми, космическими и красивыми.       И Дракен, выпив пару банок пива, остыл и перестал раздражаться от простого любопытства парня. Майки не бросался словами, не пытался задеть кого-то, проявлял какое-то детское любопытство. Сано — человек понимающий и знающий цену своих и чужих слов. Хотя и казался со стороны парнем, у которого один ветер в голове. Только судить по первому впечатлению нельзя, «Кенчик» это прекрасно знает.       Оба видели в друг друге что-то схожее с собой. Оба так же делают, так же притворяются другими людьми, собой не являющимся. Но промолчали также оба, ничего не спрашивая и не докапываясь до правды истинной, им это незачем — ковырять чужие раны: выпили, проведя хороший вечер в не такой уж и плохой компании, а позже разошлись по разным сторонам. Своей дорогой.       И что-то пошло не так, когда Майки заявился в гараж на следующий день. Вусмерть пьяный и возбуждённый не на шутку. Кенчик даже попытку не предпринял, чтобы его выгнать. Сам впустил и в гараж, и в жизнь свою, и в трепещущее сердце.»       И от этих навязчивых мыслей про плотские утехи двух уже старых друзей, ставших одной из сладких парочек, окруживших Кея, ворвавшихся в их с Коко жизнь еще на первом курсе, отвлекают красивые обвитые синеватыми венами тонкие руки, обнимающие со спины осиную талию Баджи, а тот носом вдыхает это слишком знакомый аромат. Своё. Родное. Кейске чувствует телом каждое чужое касание, теплое дыхание, опаляющее лопатки, легкий совсем невесомый поцелуй в позвоночную косточку. Как он дотянулся?.. Баджи не хочет знать. Он затылком ощущает его хитрую улыбку. И сам невольно улыбается, не фальшиво и не наигранно. По-глупому влюблённо.       Чифую Мацуно.       Они встретились в этом самом клубе. Баджи, как всегда, в один прекрасный субботний вечер решил отдохнуть от повседневной суеты и тяжести, напился до чертиков; Коко танцевал с тремя девчонками сразу, не замечая расстроенного и очень сердитого взгляда Сейшу Инуи; Дракен разговорился с каким-то неизвестным парнем. А Майки безбожно опаздывал.       И тогда Баджи зацепился за танцующего в толпе Чифую, очень сильно отличающегося от других людей, выделяющимся в этой серой массе, пьяной и блеклой. Вокруг него словно нимб сиял, красивая синяя аура освещала его, отделяя от смертных, к его ногам павших. Баджи тоже почти там был, у чужих ног. Он видел его не впервые. Не знал — что в нём так цепануло, но факт остаётся фактом — Кейске Баджи думал о нём чаще, чем хотелось бы на самом деле, практически ежедневно. И в крови бурлил алкоголь, в нос ударил сигаретный дым, а глаза остановились только на Чифую, его красивом сладком мальчике, отдавшемся и душой, и телом, и рассудком этой вязкой атмосфере, танцующего с какой-то беловолосой девицей, вилявшей накаченной задницей и упругими бедрами.       Баджи наблюдал издалека.       Этот парень казался Кейске интересным и отличающимся от других своим поведением и принципом. «Он не осуждал других, не слушал их, жил своей жизнью.» — так говорили знакомые Баджи, когда тот о Мацуно спрашивал. Кей мог поставить свою душу на кон, что люди видят в Чифую лишь красивого пустого мальчика, счастливого и не обремененного ни прошлым, ни настоящим, ни будущим. Каждый из толпы судит по внешности, а без красивой обертки — никто не захочет посмотреть в нутро. И самое главное заключается в том, что тот сам выбрал эту роль пустышки; ему легче жить, когда люди не скрывают своего презрения и насмешек в его сторону, чем чувствовать за спиной крыс, иллюзионно любящих его и проявляющих омерзительную лесть. Они не знают его настоящего, поэтому и в душу плюнуть не смогут. Чифую принял для себя истину и эту несправедливую жизнь, просто плывя по течению, не создавая сильных волн от барахтанья. В то время, когда Баджи изо всех сил пытался это исправить и делал всё, чтобы прекратить подобное в своей жизни. Ничего у обоих не выходило.       И в этом принятии истины они сильно отличаются.       Его Чифую совсем другой.       Оно и понятно, Мацуно — человек, который предпочитает выдумывать небылицы о своём существовании, но не трогать правду о себе, касающуюся слишком уязвлённых мест, ран, которые нельзя тревожить. Баджи видит это, слышит обостренным слухом, чувствует всем естеством. Что-то здесь не так, что-то не клеится в этом идеальном образе Чифую, о котором так хорошо отзываются все знакомые. Пай-мальчик, хорошо учится, не сквернословит, иногда ходит в клубы, но это же норма.       Баджи не верил.       «Человек, сумевший раздробиться и соединиться вновь.»       Это видно в чужих зелёных глазах.       И Кейске его слишком хорошо понимал.       И в тот же вечер, когда Баджи надоело наблюдать за интересной личностью, несмотря на то, что они слишком схожи в чём-то, тот направился к барной стойке и перестал думать обо всем, что не касается этого вечера и что касается исключительно Чифую. Он пробовал разные коктейли, смешивая и довольно перебарщивая. Из-за чего и потерял бдительность и вообще заинтересованность в чём-то не касающимся выпивки и эйфории после каждого обжигающего горло глотка.       Чифую тогда словно испарился. Скользнул чуть заинтересованным взглядом по красивому подтянутому телу Баджи, шепнул что-то на ушко работающему Инуи, а после растворился в толпе. Кейске тогда и понял, что что-то в нём самом изменилось. Он же прирождённый натурал, который сейчас засматривается исключительно не на женскую особь. Не на девичье тело, но не менее искусное, прекрасное, как цветение лотоса.       А Коконой, уставший танцевать, решил присоединиться к своему бро, чтобы тоже перестать думать о лишнем, а Баджи и не воспротивился старой-доброй компании. Из бара их тащили на себе Дракен и Инупи, Майки мелькал рядом с телефоном в руках, всё подряд фотографируя, будь то нога Сейшу или ушная раковина Кенчика. Было это довольно эпично и тоже запоминающееся, отложившееся в памяти каждого. Просто у Баджи был фиолетовый синяк на половину лица, потому что начал буянить и чуть не влез в драку с Коко, висевшим на плече Сейшу и попутно целующим чужую шею, но получил люлей от внезапно встретившегося на пути столба. Воплей было много, хватило на весь квартал. А Хаджиме словил белочку, поэтому нашёл в себе силы и побежал в другую сторону, так быстро, насколько ему позволяло состояние, он удалялся от парней, пока в миг протрезвевший милаш-Инуи его не остановил. Жёстко и безапелляционно. Ногой по лицу за всё хорошее и не очень.       Когда двое откровенно заебавшихся человека уложили их на старые матрасы, а Майки наснимал огромного количества яркого, сочного добра — компромата на этих вечных алкоголиков, тогда и смогли спокойно выдохнуть, а собственное опьянение, как оказалось в конце, сошло на нет. Но этот момент они в считанные минуты исправили. Поэтому под утро на матрасе была игра наподобие твистера.       «Попробуй найди свою конечность».       Следующие встречи возникали неожиданно: Чифую учился вместе с Сейшу, поэтому тот время от времени с ним пересекался и звал в клуб, чтобы отдохнуть. Коко как-то тоже проникся к новому знакомому. А Баджи… просто сходил с ума. Медленно, верно, невозвратно и необратимо. Покорно и безропотно. Безнадежно влюблён.       Чифую Мацуно был тенью. Возникал из ниоткуда и неожиданно пропадал. Он полюбился каждому, даже просто молчаливо попивая очередной коктейль, сделанный собственноручно Инуи, к нему люди тянулись. Баджи… у него был полнейший бардак и неумение воспринимать собственные чувства должным образом. Был натуралом, а стал кем?.. Бисексуалом?.. Нет, другие ему были не то чтобы противны, но и не возбуждали вот так. Никаких эмоций и чувств не вызывали, виделись ему пустышками и серыми мышками. А Чифую, его красивый сладкий мальчик, он пьянил, чёрт возьми, доводил до грани, заставлял каждый раз сгорать дотла, а потом вновь восставать из пепла огненным фениксом.       Встречи происходили всё чаще и чаще, и Баджи уже постепенно начинал чувствовать себя относительно легче рядом с Чифую, никогда не задававшим глупых вопросов или лезшим не в своё дело, не ворошившим прошлое, не потрошившим душу, не метившим в друзья и в братаны — и это вызывало уважение со стороны Кейске. Быть другом своему предмету воздыхания — не комильфо. Баджи никогда не допускал ни единой мысли, что такой нетипичный человек сможет стать его другом, которого он по-своему начал оберегать и защищать от всяких уебков, как и Коко скрытно защищал, конечно же, не афишируя этого, своего милашку бармена. Про Дракена и про дикого Майки промолчим, там каждый день какое-то танго на костях происходило и происходит время от времени, с криками, с ссорами, с великолепным и весьма громким примирением.       И со временем… Кейске Баджи привык к присутствию Чифую Мацуно в своей ночной жизни. Привык к этой неправильной близости, которую нельзя было довести до максимума. Лишь наблюдать со стороны, быть только знакомым, возможно, хорошим другом. А решившись на отчаянный шаг, понять, что Чифую вновь ушёл, ни с кем не попрощавшись. Оставил после себя шлейф родных духов, приятного запаха его потрясающей бледной кожи.       И даже некоторым непонятным поступкам этого удивительного человека нет нормального, адекватного объяснения, хотя Баджи уже, казалось, ничем не удивить.       И Чифую Мацуно после доказал, что способен на всё.       В какой-то момент Баджи запутался. Знаете, это страстное влечение к своему другу, который большую часть времени проводит с тобой и вашими общими друзьями; эта не осознанная ревность к другим и желание заполучить хотя бы частицу заботы, тепла, его веры, что он готов дарить тому, кто его поймёт и примет таким, какой он есть.       Только вот близкого друга расценивать как… кого?.. Это ведь ненормально: когда тянет к нему, на большом или маленьком расстоянии — неважно; когда хочется обнимать его часами напролёт, потому что рядом с ним он чувствует себя лучше; когда ты смотришь на толпу в клубе, но глаза всё равно видят только его одного, будто нимб над головой светится, а ты задерживаешь дыхание и пытаешься не вдохнуть полной грудью, потому что боишься умереть от переполняющих тебя эмоций. Боишься задохнуться, так и не надышавшись. Боишься утонуть в любви к нему. Боишься не получить в ответ хотя бы крохотной частички той нежности, что сам ему даришь каждый проклятый вечер.       Если сгорать, то только дотла. То только в пепел между пальцами. Рассыпаться под вот этими невесомыми, легкими как пёрышко касаниями, под этими красивыми кошачьими взглядами, брошенными как бы невзначай, хищной улыбкой и блестящими в неоне губами. У Баджи глаза антрацитовыми становятся, зрачок заполняет всю радужку собой, напоминая черную дыру в космосе. У Кейске легкие горят, сердце заходится в бешеном ритме, играя на перегонки с клубной музыкой, с резкими битами, сотрясающими пол и потолок вместе со стенами. Чертов сладкий мальчик доводит его до… тахикардии. До блаженных стонов по ночам, потому что ощущается его присутствие даже через пару часов после того, как он вновь ушёл. Снова оставил его одного. Баджи понимает, что всё. Его финиш, его точка невозврата, когда осознаешь одну не очень приятную для сердца вещь: о-ой дурак, влюбился, чёрт возьми.       Ты проиграл, Баджи, уже которую битву.       Но следующие события всё равно всё переиграли на свой лад. Ведь другого объяснения у Кейске нет.       Они снова вчетвером пошли в клуб: Коко сразу же глазами зацепился за милашку бармена, поэтому направился прямиком к нему — а потом благополучно танцевал на барной стойке и флиртовал со всеми подряд. Майки доканывал Дракена и следил, чтобы к его парню не клеились всякие ш… шебутные другие, всё как обычно.       И тут одно «но».       Что Баджи, что Коконой решили для себя сегодня напиться вусмерть, чтобы душа, окрыленная редкой свободой, дышать снова научилась и подарила то самое блаженство, когда цепи с тела с противным звуком падают на пол, оставшись там до самого утра. Баджи был рад компании Коко, пока тот чудесным образом не зацепился взглядом за Чифую, стоящего напротив него самого. Милашка бармен прекрасно наблюдал за метаниями Баджи, знал, что так будет ещё в самом начале, поэтому и всякими мелочами пытался помочь Кейске прийти к одной мысли.

«Ты в нём по уши, Баджи.»

      А после этого Баджи стало никак. Всё стало таким непривычным. Фишка заключалась в том, что он тоже видел метания Сейшу и слепоту Коко, но не помог. Ни разу не сделал ничего, не предпринял ни единой попытки. И это он, конечно же, решил исправить. Не быть ему хорошим другом, если его бро просрёт такого замечательного человека, из-за их совместной глупости и куриной слепоты безумного кошака: Коконой был благополучно отдан в заботливые, надежные и очень теплые руки Сейшу Инуи.       Чифую вновь возник из ниоткуда, Баджи просто не хотел оставаться один, когда можно было провести отличное время с красивым парнем. Его неповторимым мальчиком, в одно мгновенье усевшимся на место Коко, попивая красивый приторный и не менее сладкий, как он сам, коктейль. Ему плохо одному, Баджи это заметил, Чифую ненавидит одиночество, но не делает ничего, чтобы его избежать. Баджи хорошо и больно, что тот так близко и далеко одновременно. Расстояние, сжирающее его целиком и полностью, отдаётся где-то глубоко внутри разгоряченного и возбужденного тела.       Они могли бы стать действительно хорошими друзьями, позволив себе перейти ту границу знакомых к почти родным людям, которым ты сможешь доверить и свою физическую боль, и душевную. Внутренние терзания и оголённую душу, ничем и никем не прикрытую. Чифую не позволил ни себе, ни Баджи. Кейске задыхался от невысказанных вслух чувств.       А когда он налакался горького дешевого виски с привкусом дерьма (Инупи был весьма занят, поэтому его подменили), тогда и Чифую, молчавший весь вечер, услышал: «Я не знаю, с какого такого хрена я такой, блять, особенный для всех. Я моральный выродок, я нравственный калека. Ничего хорошего во мне уже давно нет. А они все лезут и лезут ко мне, несмотря на то, что мне это нахер не сдалось. А вот ты, Чифую, откуда такой? Почему ты такой другой? Почему ты всегда неожиданно появляешься и так же уходишь? Кто ты, черт возьми, Чифую?.. Моё благословение или же проклятье?..»       Баджи уверен, что в прошлой жизни был серийным убийцей, а Чифую — его псалмокатара.       Близость Мацуно отвлекала, но Кейске старался расслабиться и уйти в забытье, не замечать чужих двусмысленных взглядов в свою сторону — видеть только зелёные глаза, оставаться самим собой — чувствовать его близость, ведь если он начнёт прятаться в темноте и ночью, то можно считать, что он предал, в первую очередь, себя самого — отрёкся от своего божества. Биты трека сотрясали всё помещение, от пола до потолка, включая и балконы и нижние этажи, отскакивали от людей и передавались по воздуху эйфорией и легким кайфом, оседающим в легких. Мелодия гипнотическая и резкая, скрывающаяся за громкими битами и криками гудящей толпы. Но Баджи её будто не слышал и смотрел на него одного. Чифую был слишком близко и так далеко. Недосягаемо.       Он заказали по три ядерных шота сразу, чтобы вдарило в голову в считанные минуты, и тело расслабилось, перестало быть натянутой струной, а стало легкой пушинкой. Чифую не начинал разговор — Баджи было приятно даже его молчание. Чужая близость убивала и отравляла, воскрешала и возрождала, соединяла и склеивала битое-перебитое стекло. Он мог сидеть рядом с ним, ни о чём не разговаривая, чувствуя его присутствие каждой молекулой, каждым атомом своего тела, кожей ощущая тепло, слыша прекрасный запах такого невероятного сексуального тела. Баджи никогда не был на другой стороне баррикады, в отличие от Коко, но он уже позорно сдался, поднимая белый флаг. Готов упасть на колени перед Чифую, чтобы тот хоть мимолетно скользнул по лицу Кейске, хоть какую-нибудь эмоцию выдал, кроме обычного на вид интереса. Настоящую, не фальшивую, не искусственную — живую.       Его взгляд — скальпель, он срезает кожу, полосует и оставляет глубокие раны. Его улыбка — бесконечный источник жизни для сердца Баджи.       И как было обещано вернувшимся Сейшу с раскрасневшимися щеками и довольным Коко, стало легче. Голова затуманилась, цепи ослабли, мысли перестали быть спутанными, а чувства были крепко заперты под стальным замком. Душа грелась в надежных руках, в крепких объятьях. Оба парня даже не заметили, как начали танцевать в центре толпы, но казалось, что они здесь одни. И этот мир только для них двоих создан. Они двигались в такт музыки, закатывали в блаженстве глаза, запрокидывая голову назад, руками цеплялись за тело напротив, бродили шаловливыми пальчиками, очерчивая мышцы и крепкое или худое тело и вызывая просто табун приятных мурашек. Поцелуй влажный, шумный, с привкусом сладости выпитого алкоголя, какой-то нереальной нежности и влюбленности. Баджи целовал Чифую совсем не в мягкой форме — ненасытно и нарастающе, набирая новые обороты. Причмокивал и наслаждался долгожданной близостью, он так давно не ощущал этого — обжигающего тепла и сносящей крышу эйфории от жадных прикосновений.       Чифую позволял всё — спустился с небес на землю ради этого смертного, растворился в ощущениях. Ему было впервые за долгое время так спокойно и хорошо.       Баджи просто терялся, он так отчётливо желал прикоснуться к нежной коже; ощутить её бархатность; подушечками пальцев прочувствовать чужое тепло, ему не принадлежащее, пересчитать все ребра, коснуться их трепетно и невесомо; зарыться носом в его потрясающие волосы; вдохнуть не сигаретный дым, стоящий в баре, а манящий чуть сладковатый запах шампуня; хотелось прильнуть губами к молочной шее; провести по ней ими, исследуя вдоль и поперек, поставить свои следы и метки, чтоб знали — чей он и кому принадлежит, языком оставляя мокрые дорожки по коже; прикрыть глаза и подняться выше, отдаваясь ощущениям и чувству, глубоко начавшему своё возрождение; добраться до желанных губ и показать — насколько он, Баджи Кейске, может кого-то до боли в ребрах хотеть; легким жестом попросить не останавливать его и тоже так же поддаться этой буре, обоих парней накрывающей; проникнуть шаловливым языком внутрь, очертив ряд белоснежных ровных зубов; полностью исследовать горячий рот, прикусив чужой язык, а потом оплести его своим собственным; целоваться долго и жадно, даже грешно и алчно; мазнуть губами по щеке и перейти на нежную кожу мочки; терзать её отнюдь не трепетно — немного грубо, ненасытно и хищно; голодно спуститься на шею вновь, потому что оторваться — выше его сил; укусить за кадык; почувствовать телом его приглушенные, но довольные стоны; усмехнуться удовлетворенно в кожу; прикусить её до фиолетовых цветов, распускающихся целыми букетами, и поцеловать вновь, затем — перейти на подбородок, следом — на ждавшие его томительные минуты чужие губы.       Баджи до дрожи по коже хотел свободной рукой притянуть ещё ближе Чифую к себе за талию; целовать долго и мучительно для двоих; горячие чувства отдавать человеку напротив; мокрые фантазии делить поровну; нежными касаниями доводить до исступления; мягкими словами шептать всю ночь напролёт нежности и пошлости. Чтобы грешно и развратно было. Чтобы никакого рая после. Баджи не хотел поддаваться животным инстинктам и быть грубым в такой момент с его Чифую, ему казалось — так нельзя. С этим человеком хотелось быть лучшей версией самого себя, быть тем, на кого можно положиться, и, несмотря ни на что, доверить и тело, и душу, и мысли, и собственное сердце.       Раздробить или сберечь — его решение. Баджи наплевать, он уже проиграл.

Game Over, Badji.

      Рушить только начавшуюся дружбу не хотелось, потому что первая за всё его существование неуверенность в себе не давала покоя и полной расслабленности. Хватит лгать, Баджи, какая ещё нафиг дружба? Друзей не представляют под собой, на себе, в своём сердце и доме как полноценного хозяина. Не любят так друзей, не хотят их так сильно, как хочешь ты, дорогой мой, Чифую Мацуно. Они уже давно всё разрушили. Никакой дружбы, никакого секса без обязательств. Тут только чувства и эта гребаная влюблённость, отчаянная и страстная одновременно. Тут зуд под кожей от нехватки поцелуев, касаний и крепких объятий. Тут столетняя война между сердцем и разумом. Тут красивые пёстрые фейерверки вместо взрывов бомб. Тут цветение лотоса и распускающиеся цветки сакуры, а не виноградная лоза и ядовитый плющ, прорастающий внутри, оплетающий органы. Тут нежно-пошлый шёпот на ушко или куда-то в район любимых ключиц. Тут без криков и скандалов, без агрессии и рукоприкладства. Тут сложные отношения, но по крайней мере — здоровые. Адекватные. Тут только так, никак иначе. Никому из них не больно. Тут вечная игра, прохождение одного этапа за другим. По-другому они не умеют.       Бесконечная жизнь. Глупая влюблённость и слишком прочная привязанность.       Чифую хочется раздеть и любить до самого утра. Чифую хочется одеть и согреть своим теплом, чтобы другие не смели о нём мечтать, как мечтает о нём Кейске Баджи.       Чифую казался в те моменты самым прекрасным существом на Земле, нет, во всей ебливой Вселенной, когда, закусив нижнюю губу, руками скользил по своему телу, а Баджи взглядом находил красивые изумрудные глаза, космические и неповторимые. Кейске следил за каждым его движением, а алкоголь в крови просто кричал о том, что может быть уже хватит играть в какие-то мутные игры и начать хоть как-то действовать? И они тогда одновременно прильнули друг к другу, отпуская все навязчивые мысли и смуту в душе.       И цепи до конца спали с двух сплетенных тел с характерным звуком, словно щелкнула зажигалка. Баджи делал глубокий вдох, выкидывая напрочь все мысли из своей глупой черепной коробки, почувствовав, что внутри него тоже зажигается подобно той же зажигалке. Легкие немного сдавливало тисками, когда он вёл по чужой тяжело вздымающейся груди, желая разорвать на нём всю эту глупую одежду, в этот отчаянный момент так сильно мешающуюся. Но Чифую не давал ему продыху и целовал вновь, вжимаясь всем своим естеством в тело Баджи, не создавая ни жалкого миллиметра расстояния между ними. Кей вкладывал все чувства, находившиеся в нём последние несколько месяцев, передал ему свою уверенность в каждом действии через этот долгий и мучительно-сладкий поцелуй, разделял и своё, и желание Чифую, отдавал всё, что у него на сердце и в душе. Всё что за душой — тоже.       Баджи топил своё отчаяние и забрал его у Мацуно, закапывал и ставил могильную плиту, без возможности воскрешения. Они стояли в центре танцующей пьяной толпы, оставаясь незамеченными, им было всё равно. Тот момент — главный шаг к другой жизни; этап, который перевернул всё на сто восемьдесят градусов.       Чифую обхватывал его ногами, а Баджи придерживал его за попу, чуть сжимая ладонями манящие ягодицы и прижимая к себе ещё сильнее. А между поцелуями шептал словно в диком бреду тому, обещая, что не будет жалеть ни о чём, что это осознанно и не под действием крепкого алкоголя в крови. А Чифую молчал, потому что сказать ему нечего, слов не находилось и так и не нашлось.       Наверное, он тоже не будет жалеть.       Но вместо любого другого обещания Чифую целовал его также хаотично и беспорядочно, в неоновых лучах иногда промахиваясь и попадая в приподнятый уголок губ, блестящих на мимолётном свету. Баджи плавился, ему до эйфории в душе нравилось чувствовать Чифую всем телом, нравилось ощущать собственную крепкую хватку на прекрасной попе, нравились смазанные поцелуи в шею, в острые, как охотничьи стрелы, ключицы, дерзкий и дразнящий шёпот на ушко, ласкающее уязвленную мочку дыхание.       И им обоим казалось, что это какой-то глупый фильм, что это происходит с кем-то другим, а не с ними, ведь они привыкли чувствовать только давящую пустоту и сжимающую сердце тишину. Получать либо оскорбления и открытую неприязнь в свою сторону от другого человека, либо приставучее излишнее внимание к собственной персоне. А вот это трепещущее нутро чувство — неизведанно, не пройдено, не испытано, не пережито.       А Баджи сделал для себя вывод:       В Чифую Мацуно больше жизни, чем думают другие.       В нём самом больше жизни, чем думают другие.       Та ночь закончилась даже лучше, чем они могли бы представить себе. Хотели напиться закачать в кровь алкоголь, чтобы душа была на последней ступени удовлетворенности, но получили намного большее. Насытились нежными касаниями, горячими мокрыми поцелуями, бродящими по телу руками, сорванным дыханием и желанием остановить этот момент, поставить его на бесконечный, вечный повтор, прожить его дольше, чем возможно.       И тогда на утро не было этих неловкостей и звенящей тишины, никто ни о чём не жалел, потому что не мог. Душа не позволяла находить минусы той ночи, ведь было потрясающе.       Даже тогда, когда Баджи проснулся в холодной кровати в полнейшем одиночестве. Его Чифую снова ушёл, написав короткую записку и положив её на свою сторону кровати:       «Прости, Баджи…»       И это его родное «Баджи…» снится каждую божью ночь, оно будто проникло под кожу, разгоняя кровь по артериям и венам, оно словно вдыхает по-новому жизнь в тело ходячего мертвеца, воскрешает, возносит до небес. И оно же может с них запросто и скинуть. Его душа разлетится кровавыми ошметками, Баджи и слова тому не скажет. Будет молча любить каждый его изъян, любой недостаток, тот или иной порок.       И сейчас те события прошедшего полугода кажутся такими абсурдными, но бродящие руки Чифую в настоящее время не дают покоя, выбивают из нутра трупы погибших бабочек, заселяя новыми жителями. Красивыми и редкими. Кладбище похороненных чувств теперь — новое плодородное лавандовое поле. Кейске снова ластится и лезет целоваться, ему просто необходимы эти нежные прикосновения к телу Чифую, как любому живому существу воздух, как рыбе вода, как человеку человек, чёрт возьми.       Баджи чувствует себя и сейчас живым, будто этот надлом в нём исчез, словно его никогда и не было. Ему Чифую катастрофично мало, и целого мира не надо, только лишь бы не чувствовать снова эту пустоту, горькое одиночество в сердце, где любовь должна заполнить всё тело до краев. Быть в излишке.       Они снова растворяются в друг друге, не замечая чужих взглядов в свою сторону, усмехающегося Коко, который соизволил присесть на пару минут и перевести дыхание, довольный «хмык» от очаровашки бармена, отмахивающегося от слишком влюбчивых подростков, не дающих ему покоя каждый вечер.       Баджи не знает, почему позволил Чифую так зацепить своё внимание и приклеить к себе намертво. Почему не воспротивился позже и не остановил это сумасшествие.       Игру, что приведет их к чему-то более значимому. Важному. Нужному. Необходимому.       Чифую вновь уходит, пока Баджи отвлекается всего лишь на жалкие доли секунд. Он уходит, не оборачиваясь и не прощаясь, растворяется в толпе, не замечает вновь треснутого от детской обиды и присущей только ему одному такой необузданной ярости взгляда его Кейске.       Он шепчет одними губами, не произнося ни слова:       «Game Over, Badji…»       «Это входит в привычку» — думает Кейске, продолжая вливать в себя ещё один шот, обжигающий горло, растекающийся и прорастающий виноградной лозой в желудке. Поворачивается в сторону, где по идее должен находится его бро, видит, как у того глаза блестят, горят, словно сотня фейерверков расписала ночное небо своими пёстрыми огненно-красными цветами, окрасила этот черно-белый мир. Коконой никогда так не смотрел. Никто его так не цеплял. Сейшу определенно выиграл эту жизнь. Баджи хрипло смеётся с глупости своего бро, восхищается милашкой барменом, тот действительно заслужил оваций.       Баджи пьяным вусмерть взглядом скользит по красивым телам, будь женские или мужские — разницы нет. Все пустышки. Они двигаются хаотично, иногда даже не попадая в ритм, это ни капли не волнует сейчас. Никто его не интересует здесь, ведь «собственность Кейске Баджи» уже давно ушёл. Не попрощался.       И Кейске Баджи это надоело.       Как говорил Шиничиро:

«Если ты чувствуешь, что вот-вот разобьёшься, то ускоряйся ещё сильнее. Ты ничего не потеряешь — только обретёшь.»

🤍🤍🤍

«Смысл заключается не в том, выигрываешь ты или проигрываешь, а в том, как ты играешь. Открою тебе один маленький секрет, мой родной… В этой игре, которую мы ведем, выиграть нельзя. Мы оба в проигрыше.»

      Пальцы Чифую слишком холодные и резко контрастируют с горячей кожей Баджи, отчего тот покрывается табуном мурашек, но никак этого не выдаёт. Он вообще не думает о себе, только этот красивый парень занимает все его мысли, в душе его уже давно поселился и заперся на тысячу замков. Только он и имеет значение. Баджи подхватывает на руки сладкого мальчика, усаживая на свои колени, и отвечает на их уже привычный ленивый поцелуй: язык Чифую неторопливо проскальзывает меж его губ и проходится по кромке белоснежных зубов. Игриво, но всё также флегматично прикусывает губы Баджи, а после, будто извиняясь, размашисто лижет нижнюю чужую, вызывая у того ещё более смешанные чувства. Мацуно улыбается не так, как все, он слишком не похож на других. Какой-то странный, будто пришелец с другой планеты, но Баджи всё устраивает. Он готов терпеть, готов вставать на колени, готов молить его о том, чтобы только тот не уходил вновь, не испарялся, словно приведение. У него сердце будет кровоточить, когда он вновь увидит уходящую фигуру, снова сдастся и упадёт в объятия алкоголя.       У Кейске кровь бурлит раскалённой лавой в жилах, сердце танцует дикое танго на своих же костях, мысли путаются, руки не слушаются, хаотично гладят и сильнее сжимают худые бока, тело слишком резко реагирует на эту такую нужную близость. Чифую рядом.       Чифую настолько близко, что спирает дыхание.       Близко так, что Баджи задыхается. Он думает, что ещё немного — и умрёт от переизбытка чувств, от передозировки тепла и нежности в каждом его касании, от хриплого шёпота обжигающего мочку правого уха, от поцелуев в обнаженный участок шеи — ядовитых и воскрешающих одновременно.       Баджи ведет не по-детски от такого родного Чифую Мацуно.       Чифую… он непозволительно красивый, непозволительно сладкий, непозволительно нереальный. У Кейске вообще крыша уже давно съехала куда-то в тартарары, а во всём виноват этот парень.       И их ленивый, тягучий, как патока, поцелуй будто чувства делит надвое, каждому по половине, напополам, самую важную частичку отдаёт, сберегая её до кончины. Баджи чувствует что-то неладное, первым неохотно отрывается от пылающего Чифую. И через секунду уже понимает, что внутри что-то тяжелое рухнуло, когда антрацитовые глаза встретились с затуманенными кошачьими, когда опухшие губы так приглашающе приоткрылись, а недовольство своё Мацуно и не скрывает, явно его решив показать во всей красе. Баджи думает, что Чифую — всё-таки его наказание за все грехи, но если это правда — Баджи и в следующих жизнях будет грешить, чтобы только вновь увидеть его, своего сладкого мальчика, недовольного недолгой разлукой.       «Кейске…»       И этого хватает, чтобы снова начать целовать его, по-своему подарить то, что нужно его мальчику, его всепоглощающей любви, его невероятной слабости, причины непоправимой желанной гибели его гетеросексуальности. Это всего лишь легкое касание губ к губам, но Баджи делает это быстро и едва уловимо, что каждое касание обостряется в миллионы раз. Чифую зарывается в смоляные волосы на затылке Кейске и молчит, когда тот снова оторвался нехотя от Чифую и смотрит тому в бездонные глаза, в самое нутро, прожигая внутренности, залечивая их же своим одним присутствием. Мацуно молчит долго, уходя в себя, но не дрожит от холода, потому что Баджи видит эти метания, это чувство, жрущее его мальчика изнутри, дарит ему то тепло, что не заменит даже самый большой костер или камин, всю нежность вкладывает в каждое прикосновение.       Баджи прижимает его к себе ещё ближе, чтобы не было ни миллиметра расстояния, вплотную, непозволительно близко, заставляет его спрятаться в своей груди, чувствует теплое дыхание в районе собственных ключиц, холодные пальчики, сжимающие ткань, собравшуюся где-то на ребрах Кейске. Чифую молчит, долго и протяжно, не нарушая восстановившийся ритм биения своего сердца. И это его шатко-стабильное в последние дни состояние убивает Баджи, он хочет ему помочь, хочет вылечить от каждого недуга, хочет набить морду каждому обидчику, если такие вообще существуют, ведь Чифую — настоящий двуликий ангел, его невозможно не любить.       Баджи не хочет докапываться до жуткой правды, лезть в его дела, ведь и права у него на это нет. Они не встречаются. Никак нет. Просто практически жили вместе последние дни, отсыпаясь в объятьях друг друга после каждой пьянки; каждый день Баджи пытался выловить его в университете, а после увести его подальше от заинтересованных студентов, провести с ним как можно больше времени; целовались и обнимались каждый раз так, будто никогда больше не увиделись бы вновь, как сейчас. И это тоже приносит боль. Кейске не нравится это всеразрушающее чувство, поселившееся глубоко внутри его тела, оно разрастается виноградной лозой, ядовитым диким плющом, отравляя всё его существование. Ему кажется, что они словно прощались?.. Словно Чифую позволял себе и Кейске делать всё, что тот пожелает, зная, что их рай на двоих будет разрушен, будто чувствовал предстоящий конец.       И эта мысль пугала каждого из них, ведь будет больно. Нет, они не встречаются, просто наслаждаются и по сей день этой приятной близостью, теплом, исходящим от другого человека, заботой, когда понимаешь, что если что-то случится — тебя найдут и помогут, не оставят подыхать в водосточной канаве. И это воскрешало, убивало, обжигало, разрушало, ломало и дробило. Делало странно счастливым. А позже вновь начинало всё по-новому. У Баджи сердце не на месте, он отдал его в эти холодные руки, что могут раздавить этот ненужный кусок мяса, но и Кей… он тоже был не нужен. И это пугало, разве такое было с ним? Разве Баджи позволял так собой манипулировать? Иметь над Баджи такой контроль, ведь если Чифую захочет, тот будет меняться, будет совершенствоваться, будет лучшей версией самого себя. Он никогда не был преданным щенком, и в тот момент, в первую их встречу, всё пошло по одному месту.       Кейске не поднимал тему насчёт их странных отношений, говоря себе, что слова в принципе ничего не решат, ничего не изменят. Ведь можно начать встречаться, когда даже не испытываешь ничего, никаких правильных или наоборот — неправильных чувств. А они, явно не один Баджи, чувствовали, жили этими ощущениями, каждый день открывали глаза и знали — они не одни. Только Кейске всё равно непроизвольно ждал сметающей на своём пути бури.       Так было легче Чифую, но не Баджи. Но он больше думал о нём, чем о себе, поэтому просто засовывал свои «хочу» глубоко в задницу: ему не нужно было это обговаривать или приходить к какому-то определенному выводу, собственные чувства говорили красноречивее всяких слов. Баджи достаточно было того, что ему хорошо, он рядом с Мацуно, что пару раз порывался уйти от Кейске, но безбожно проиграл; Баджи не в тяжесть встречать после учебы Чифую и провожать до самого дома, не в тяготу сходить и купить стаканчик кофе из Starbucks, потому что он, как оказалось, полночи не спал и еле стоит на ногах. Баджи менялся, становясь лучшей версией себя из всех возможных, потому что хотелось быть самым лучшим только для Чифую. Коконой же крутил у виска, но сам поддерживал всеми силами своего бро. Инуи тоже менял Коко, незаметно, медленно, но верно идя к своей цели.       Баджи пытался быть сильной опорой для Чифую, чтобы тот наконец-то поверил ему, открылся бы, не сбегал и не уходил, остался с ним до конца. Баджи думал, что только так его сладкий мальчик смог бы почувствовать полную отдачу с его стороны. А для Кейске это очень важно — знать, что он нужен ему; что это всё непросто так; что это не проекции его собственного разума; что он не совершает самую глупую ошибку в своей жизни; что если что-то случится, Чифую придёт в первую очередь к нему. Баджи старался быть по возможности рядом, потому что чувствовал себя лучше, легче, забывая напрочь о том, что когда-то его Чифую не было рядом, они словно всю жизнь знакомы, будто с самого своего возникновения были связаны.       — Чифую?..       Голос Баджи хриплый от долгих поцелуев, словно прокуренный, из-за чего мурашки снова начали покрывать кожу Мацуно, заставляя поежиться и вновь сильнее вжаться в тело Кейске. Баджи сегодня впервые отвёл кого-то в самое свое сокровенное место — на крышу многоэтажки, в которой живёт уже не первый год. Да, черт возьми, банальная банальщина, как думает сам Баджи, но Чифую нравится, он это видит. И нежность проникает под кожу, расползается приятной томной негой по внутренностям.       За всем этим хладнокровным безразличием скрывается детское любопытство, а в кошачьих глазах искрится азарт. Чифую не любит холод, рядом с Баджи он всё равно выбирает теплые объятья, нежели специально приготовленный плед. Эта крыша ему кажется волшебным местом даже тогда, когда Мацуно понимает, что не смотрит на небо, не глядит по сторонам и на многочисленные проезжающие машины внизу, на яркие огни, искрящиеся и переливающиеся в темноте ночи. На мириады мерцающих звезд, простирающихся над их головами. Он жмётся к теплой груди, зарывается руками в волосы цвета вороньего крыла, утыкается холодным носом в обнажённую шею, тянется непроизвольно к чужой мочке уха, вновь игриво прикусывает.       Баджи млеет, его ведет.       Кейске от нежности и переизбытка чувств усыпает, сжимая в тёплых объятьях Чифую.       Мацуно накрывает его двумя принесёнными пледами.       И вновь уходит, не прощаясь.

🤍🤍🤍

      Из Коко вышел бы отстойный врач, славу Богу, что он прирождённый баскетболист, спортсмен, алкомэн, потерянный грешник, но не хирург, не психолог, не терапевт.       Но и он прилагал максимум своих усилий, чтобы вытащить из этого состояния своего бро, уже месяц страдающего по ушедшему не весть куда Чифую.       Прошёл чертов целый месяц. Хаджиме тоже считает эти ненавистные дни вместе с Баджи, страдает вместе с ним, пьёт как в последний миг своей жизни, прокуривает легкие, деля одну сигарету на двоих. Сейшу не говорит ни слова, он тоже не знает, куда ушёл Чифую, в университете того не было, сказали, что тот взял небольшой академический отпуск по семейным обстоятельствам. Хотя какие уж тут обстоятельства, когда родители Мацуно думают, что их сын каждый день бывает на учебе, ведёт святой образ жизни.       Кейске Баджи ни в какую не соглашается ходить по клубам, барам, пабам, даже на детскую дискотеку отказался идти, а это был удар по кокоро его братишки. Сейшу облегченно выдохнул, потому что его парень — тот ещё овощ. Баджи знает, что Чифую не придёт, что он, Кейске, зайдёт в клуб и прождёт весь вечер и всю ночь его одного, а когда рассвет окрасит небо в нежно-розовый — сердце вновь начнёт кровоточить, душа — раскалываться и расходиться трещинами.       В следующий раз вернуться вновь в этот же клуб и ещё раз пережить этот ужас — вновь не встретить того человека, которого непросто любишь больше жизни, без него уже и дышать не получается. Ему одному простишь любую выходку и ранящий сердце поступок, отчаянно будешь ждать его каждую минуту своего существования. Каждую ночь продолжаешь не спать — ждешь звонка, хотя бы маленького самого короткого в твоей жизни сообщения, что даст понять — он жив.       «Где ты, Чифую?       Почему ушёл?..       Тебе так плохо со мной?       Почему ты такой, Чифую Мацуно?..»       Воспоминание о любимом человеке засело напрочь в его голове — глаза цвета зеленого луга. До боли родные, космические и нереальные, словно потусторонние. Чувства скрывающие на несколько замков от чужаков и от самого Баджи, в душу и сердце не пускающие.       Этот загадочный парень — его личный армагеддон, преследует Кейске вот уже целый месяц. Покой ему даже не снится. Чифую появляется во снах, мерещится, видится в чужих людях, вовсе не похожих на этого сладкого мальчика. Баджи возобновил тяжёлые тренировки в спортзале, загружал себя с головой, ходил на все пары, посещал лекции, каждое занятие, не пропустив ни одного дня, чтобы Бог смиловался и вновь столкнул их. Но он не услышал Кейске.       Коконой от бессилия своего лишь закатывал глаза на эту суету Кея, которую видит уже целый месяц, сам он никогда не был человеком, спокойный и любящим умиротворение, но даже он не мог понять своего бро, носящегося с делами какими-то, не отдыхая и не переводя дыхание. Коко бы даже позавидовал бы ему по поводу вечного двигателя, но сам прекрасно видит уставшие глаза Баджи, его молчаливое неспокойствие, вечную отблескивающую боль в антрацитовых глазах. Никто не думал, что с появлением Чифую Кейске так изменится. Перестанет барахтаться и качать свои права, что-то кому-то вечно доказывая, буквально жить в клубах, в этой вязкой атмосфере клубной движухи, заливать в себя всё, что попадётся только под руку — дешевое пойло или элитные ало-красные коктейли, цвета кишки и крови, приготовленные милашкой-барменом Инупи. Баджи даже перестал практически курить, потому что сладкий мальчик не должен дышать этой гадостью — не хотелось ему целовать Чифую, разделяя с ним этот мерзкий запах сигарет.       «Как мне быть без тебя?.. Скажи, как мне быть?..»       «Без тебя я б не знал — где небо, а где земля.»       «Ты показал мне, Чифую, каково это попасть на небеса и каково быть с них же скинутым.»       «Почему я всё ещё не могу от тебя отказаться?..»       «Почему я всё ещё держусь за эти поблекшие воспоминания?..»       «Это моя жадность?.. Это мой эгоизм?..»       «Идёт ледяной дождь, мне же всё равно. У меня столетняя война переросла в смертельный апокалипсис. Моё холодное сердце находится на отметке 248 градусов ниже нуля.»       «Я так скучаю по тебе. Неужели потерял тебя?..»       «Я хожу кругами, если такова бесконечная жизнь — она мне не нужна.»       «Наше прощание бесцветно, этот неизменный цвет.       Не могу смириться, как бы не хотел.»       «С деревьев падают крошащиеся мертвые жёлтые листья.       Я смотрю на них и думаю, что точно такой же.»       «Я проклят тобою. Я всё ещё чертовски влюблён в тебя, детка.»       Он так и жил теперь: то возносясь на крыльях надежды, то низвергаясь в бездну отчаяния.       А потом Коко пришло сообщение от их общего знакомого, который часто выручал их и прикрывал ещё в школе. Санзу был редкостным мерзавцем, но хорошим другом.       «Слушай, бро, помнишь, как Баджи приходил к нам и спрашивал про его ангела? Так вот, он здесь, мне его вырубить???»

«Сдурел? Баджи и мне, и тебе голову оторвёт за него, присмотри за ним, мы собираемся.»

      Ближе к полуночи парни подтянулись к клубу «Бешеный Пёс» или просто — «БП», принадлежащему Харучиё Санзу. Это заведение было названо в честь самого парня, когда тот получил подобное прозвище, играя в баскетбол вместе с Баджи и Коко.       В их окружении каждый знает Санзу, уважает его, дружит с ним, никогда не начиная бессмысленной вражды, в который ты же и проиграешь. После школы Санзу не поступал ни в какие университеты, потому что не видел смысла — ему перешел по наследству этот небольшой бар, который тот позже и начал обустраивать. И уже через полгода это заведение стало один из самых известных мест, в которые хотели попасть многие, но проходили лишь единицы.       Все посетители каждый раз остаются в полнейшем восторге от этого прекрасного владельца. Санзу весёлый, громкий и весьма язвительный. Ему нравится дразнить своих подопечных, иногда подшучивая и над клиентами, флиртуя и развлекая, особо не заморачивается над своей репутацией, ему на неё плевать с высокой колокольни. Однако иногда он становится другим, более пугающим человеком. Но это моменты мимолетной слабины. Ран Хайтани, его парень, всегда рядом, поэтому они очень редко случаются.       Санзу — весёлый заводила, легко справляется с коктейлями и с управлением клуба. С документами и счетами возиться приходится, конечно же, не ему, а его парню. У Харучиё уже появилась привычка — сваливать всю бумажную работу на своего Хайтани.       У Санзу длинные розовые волосы и немного тусклые голубые глаза с обрамлёнными ресницами. Он имеет схожую внешность со своей младшей сестрой, Сенджу Кавараги. Обычно его можно увидеть в форме бармена, в черной маске и с невозмутимым выражением лица. В обоих его ушах есть ряд проколов, включая два хеликс пирсинга и два пирсинга в мочках ушей, всего не менее четырех проколов на каждом ухе; одет он просто: черная футболка с принтом «Токийский гуль», вечные цепи на шее, черные джинсы с дырами на коленях, антрацитовые кроссы. На спине находится кандзи ручной работы Рана, означающий «азартная игра» (賭, каке). Он предпочитает по ночам работать барменом, знакомиться с кем-то необычным, с неординарными посетителями, налаживает связи и так же устраняет конкуренцию. Клуб имеет не очень хорошую репутацию, конечно же, для полиции и мирных граждан, ведущих здоровый образ жизни и легальный заработок. Но его прикрытие — это братья Хайтани, сынки подполковника. Они не просто отводят взгляды легавых в другую сторону, подальше от «БП», сами работают в заведении. Риндо является Пит-боссом в подполье. А Ран — заместителем самого хозяина клуба.       — Привет, Санзу, — уселся перед барменом Коконой, сразу же поднимая стопку текилы, протянутую ещё одним бро, — за тебя, дорогой мой.       — За тебя, старый, как какаха мамонта, мой друг, — Санзу не отстаёт и вливает в себя такую же стопку.       — Ты всё такая же прелесть, Санзу.       — А где твой ангел? — поиграл бровями Харучиё, высматривая парня своего бро.       — И тебе привет, Санзу-сан, — здоровается Инуи, усаживаясь рядом с Коко, начавшим хмурится и смотреть с какой-то детской обидой на Сейшу.

🤍🤍🤍

      Баджи выходит из тренажерного зала, попутно захлопывая дверь на замок, чтобы, не дай Бог, кто-то сунется в его пещеру, убьёт. Весь этот месяц был невыносимым, и тянулись даже минуты, показавшиеся ему вечностью. Но Кейске действительно пытался жить дальше. Звучит так, будто у него кто-то умер. Звучит правдоподобно. Может, его сердце? Возможно, это его душа отдала последние минуты? А может, всё и сразу?       Первые две недели он держался как мог, совмещая учебу, тренажерный зал, подработку, а после Баджи начал сдавать позиции. С легкостью мог разорваться, потому что ничего не выходило, ничто не получалось. Все мысли были о ком-то другом, светлом, ангельски красивом, чьи холодные ладони спокойно помещаются в ладонях Баджи, чья улыбка — божье благословение, чье тело — дьявольское проклятие. Душа металась из стороны в сторону дикой пантерой, оставляла царапины от длинных острых когтей.       В чем, собственно, его проблема? Всё до смешного просто.       Кейске влю-би-лся.       Чифую — яркое солнце, осветившее мрачный, тёмный, черно-белый мир. Мацуно заставил поверить Баджи во что-то хорошее, заставил почувствовать — каково это любить по-настоящему. Не на одну ночь, не на неделю. Эта опухоль в груди никуда не уходит уже целый год. Боже, сегодня уже год, как они знакомы. Его глаза цвета изумруда, переливающегося на свету; волосы — солнечные лучики, красивые, мягкие наощупь, пушистые; улыбка — как родной дом, где тебя ждут и любят, никогда не забывают и поддерживают; его детский азарт — что-то такое забавное и милое, не вызывающие желание закатить глаза, испортить момент; его потрясающее тело сводит Кейске с ума, и дело не в грязном желании, а во всём Чифую. Он невероятный, он сердцу нужный, душе необходимый. Божество, на которое хочется смотреть, хочется трогать, владеть им, быть с ним единым, полноценным. Баджи никогда не чувствовал подобного. Ни разу в жизни так сильно не хотел быть любимым и нужным кому-то. Это не любовь с первого взгляда, но что-то близкое к этому.       Их связывает всего лишь мимолетная страсть? Взаимное любопытство? Нет, надо называть всё своими вещами — всеразрушающая привязанность, неудержимая тяга к друг другу, любовь, чтоб её, во всей своей красе. Но разве сердце можно обмануть? Баджи давно уже понял, что ему было намного комфортнее, чем с левыми знакомыми, которых он знает почти всю свою жизнь. Они напрягают его больше, заставляют тело становится натянутой струной, скрывать всё своё нутро, чтобы только не лезли с этими типичными и надоедливыми вопросами. А для Кейске комфорт — это самое главное, что должно присутствовать в общении, в дружбе, в семье. Дружил Баджи исключительно со своими идиотами-бро. И то, скорее всего, потому что сам такой — отбитый на всю голову. Семья… Сложно, но он рад, что его родители счастливы.       Баджи камень пнул, отлетевший прямо в мусорный бак, а оттуда высунулась пьяная и довольно грязная головешка, которая в своих алкогольных думах пребывала, а её видите ли потревожить соизволили.       — Ты че ахуел, малолетний пиздюк? Да, я, блять, щас встану… — начал завывать заплетающимся языком алкаш, но только недобрые искры в черных глазах увидел, сразу заткнулся, снова присел в бак, а после крышкой закрылся, чтобы только не зацепило. Он что-то пробубнил про Тора и его сумасшедшего брата, потерявшегося на земле этой бренной, и снова присосался к чуть надколотому горлышку какого-то, хрен пойми, дешевого пойла.       Он видит эту ярко-разноцветную табличку, где большими буквами написано: «БП». Из редких окон этого заведения показывается голубой и фиолетовый неон, это раздражает глаза. Открывая дверь, внутрь шаг делая, в нос ударяет довольно нормальный запах, не сказать, что благоухает, но жить можно. В глаза резко светит неон, из-за чего парень немедленно закрывает их и ничего не видит, слишком ярко, Санзу любит все эти штучки. В уши ударяют ритмичные биты музыки, она не режет слух, лишь втягивает в свое волшебное путешествие. Но у Кейске нет ни желания, ни сил на какие-либо лишние телодвижения. Ему кажется, что он постарел лет так на семь, стал стариком, у которого всё всегда плохо и всё всегда болит. А ещё уже привычная ворчливость проскальзывает довольно ярко и отчетливо, заменяя шутки и подъебы.       Баджи не понимает — зачем его срочно — прям пожар горит, тушить надо — вызвали в клуб Санзу и братьев Хайтани.       Кейске подходит к барной стойке, где Санзу сидит со стаканом чего-то яркого, воркует с подвыпившими клиентами, смотрит на танцующих людей, которые уже давно ушли в разгул, нафиг все законы морали и правила приличия посылая. Это их момент. Так живут, так дышат, так учатся существовать.       — Вау, кто пришёл, бро, — протянул Харучиё, поставив перед тем стопку текилы с солью и долькой лайма. Баджи замечает в другом углу лежащих Майки и Дракена друг на друге, которые уже забыли о существовании друзей и знакомых. Антрацитовые глаза находят уже поддатого Коко, вовсю трогавшего по-хозяйски чужое тело, водящего руками по заднице Сейшу, который уже тоже знатно наклюкался. Эти два всегда такими были — независимыми от чужого мнения и освобождённые от всяких правил, за своими принципами следуя, они в данный момент настолько счастливые, что Баджи сам становится на какую-то долю не таким ворчливым. Бро рад за них. По-настоящему и искренне. Сейшу уже танцует в центре с Коко, какой-то медляк, не обращая на музыку и людей. Никого не ебёт — что с ними; что они творят; о чём думают.       — Бро, ты пей давай, не хорошо здесь быть трезвым, — чокнувшись с Баджи, Санзу снова опрокидывает в себя какую-то жижу, улетая окончательно в алкогольные странствия. Ему там хорошо, но одиноко без Рана. А он как чувствует — где-то рядом постоянно маячит, издалека наблюдая за Харучиё.       Баджи тяжело хмыкает и опрокидывает в себя сразу же две стопки текилы, запрокидывая голову так, чтобы обычно закрывавшие большую часть лица черные волосы не мешали. Биты заставляют чуть двигать телом в такт, иногда не попадая в ритм.       — Я всё равно не узнаю Кейске Баджи, переставшего приходить к нам и веселиться как раньше, — грустно тянет Санзу, а после улыбается хищно и самоуверенно.       Баджи же лишь пожимает плечами, вливая в себя ещё одну стопку текилы, а позже поворачиваясь лицом к залу. Бегая глазами по посетителям, но сразу же останавливаясь на знакомом затылке, стянутым в один небольшой небрежный хвостик. Золотистые волосы. Кошачьи зелёные глаза. Хитрый прищур.       Он в центре. Танцует подобно дикой опасной кошке, двигает бедрами, плавно и изящно, поднимает руки вверх, а после будто скользит по собственным конечностям, рисуя только ему известные узоры. Этот парень затмевает всех, оставляя их на заднем плане, второсортных и не таких привлекательных. Кейске уставился, увидев его, в такой момент его разум потерялся. Дьявол добрался до танцпола, снова всей душой и телом отдаваясь музыке, её ритму. Чифую слился с ней воедино, став единым целом, парень чувствует эту стихию, владеет ею, управляет профессионально.       Мацуно — рыба, добравшаяся до своего озера, до своей среды обитания. Блондин ощущает на себе взгляды голодных шакалов и гиен, завистливые и обиженные, надменные и гордые, но все они идут на хрен. Он ждал его одного. Музыка течет по венам, становится частью кровяного состава и каждой клеточки. И прикрытые глаза довершают, полностью унося сознание в другое пространство. Приятная дрожь по телу проносится, затуманивая мозг ещё больше, но ты чувствуешь эту легкость и непринуждённость. Ты находишься там, где хочешь, где чувствуешь себя полноценно. Сознание уже не просит остановиться. А тело всё равно уже живёт своей жизнью, хозяину средний палец показав, уходит в разгул. А от этого божества все млеют, открыто пялятся на солнце. А Чифую в неоновых лучах цвета апельсина светится, будто что-то изнутри рвётся наружу.       Баджи завис. Это заметил и ухмыляющийся Санзу, пьяно подхихикивая и наблюдая за его реакцией, и Коко, с трудом оторвавшийся от изучения, точнее, от повторения материала по изучению шеи Сейшу Инуи, почти висящем на нём, обнимая и к себе вплотную прижимая.       Чифую чувствует что-то, не понимая — что именно, но это будоражит его, заставляет адреналин ударить в голову, кровь бурлить кипящей лавой. Это точно не алкоголь, выпитый за вечер; нет, он, конечно же, сыграл большую роль в помутненном сознании блондина, но не в этом дело. Знаете, иногда перехватывает дыхание при виде кого-то или чего-то? Так вот Мацуно задыхается, он глаза цвета леса открывает, лениво по чужим лицам скользя и видит…       Любимые глаза цвета антрацитовой печали.       Легко было войти в ритм. Это была стихия Чифую, не важно, был ли он в университете, в своей комнате, в клубе или на домашней вечеринке, окружённый группой людей. Его бёдра двигались почти сами по себе, тело легко следовало за ними. Рядом с ним сиял и какой-то парень, двигаясь так, что это выглядело, как вызов, и Чифую был только рад его принять. Был принять подразнить Баджи.       Тот, кто контролировал музыку, повысил громкость. Чифую быстро растворился в ней, в басах, в ритме, его тело уже освободилось от алкоголя. Вокруг него и того парня начала собираться небольшая толпа, крича и подбадривая, когда тело неизвестного поворачивалось или Чифую быстро падал на пол. Когда зазвучала следующая песня, хорошо известная и тяжёлая, в плане хореографии, толпа взволнованно взревела, и Мацуно, который где-то потерял свой пустой стаканчик, который ему сунул в руки Санзу, пьяно и ни хрена не по-доброму улыбаясь, не смог удержаться от громкого смеха, который сорвался с его губ, опираясь на неизвестного парня и побуждая его начать танец. Снова. Этот смех, эта улыбка.       Баджи ловит её, впитывает в себя, в памяти запечатывая на сотни миллионов замков, чтобы никто не забрал это у него. Он эти моменты татуировками на стенках разума бьёт, чтобы до конца были с ним, не смели стираться, не смели попадать под влияние времени.       Тут на танцпол влетает Коко… Он начинает танцевать свои дикие танцы. Адская смесь, но именно этот человек независим от чужого мнения, он растворяется в собственном флексе.       Чифую хищно усмехнулся, глядя на танцующего бро своего Кейске. Но быстро отпустил всякие насмешки, зарождающиеся внутри, понимая, что это то самое, которое имеет место быть. И вот те, кто танцует сейчас, отдавая всю душу, телом ловя кайф, незабываемый и скрашивающий этот вечер, разумом очищаются, убирают эти мысли навязчивые и совсем ненужные.       Коконой что-то крикнул, а толпа, наблюдавшая и сама в темпе двигающаяся, начала радостно кричать, попутно нахваливая пьяного кошака. Тот неизвестный парень тоже не отстает. Они чем-то схожи, что внешне похожи, что внутренне.       Толпа снова радостно закричала, когда заиграла следующая песня, что-то, наполненное кувырками тел и толчками бёдер. Чифую вернулся к своему обычному образу, двигая плечами, когда они сталкивались с Коко, к большому волнению их пьяной аудитории. Хаджиме, сверкая глазами и поблескивая белоснежными зубами, наклонился очень близко к Мацуно, его бёдра прижались к его бёдрам, когда он начал подниматься по шее Чифую.       Да, черт возьми, Коко знает — что он творит. Пора Баджи выйти из своего кокона, даже если в процессе пострадает лицо Коко. Сейшу залечит любые раны, он в этом профи, поверьте на слово.       Чифую засмеялся, запрокинул голову и игриво оттолкнул его, когда понял, что Коконой тоже не совсем трезвый, но после того как он глоток какой-то жижи делает… теперь будет показано его стиль «бухого моряка». Ничуть не смутившись, Хаджиме продолжил свой танец, непонятно кому подмигивая, а после резко притягивая Инупи в свои объятья. Чифую отодвинулся с дразнящей ухмылкой, а затем группа людей за плечом Коко переместилась, открывая вид на барную стойку и Баджи, сидящего на этой грёбаной барной стойке, даже не на стуле. Парень, облокотившийся об что-то, что глаза цвета изумруда не могут разглядеть, следит за каждым его движением, за мимикой и ебучими губами Чифую. Его злило то, что к его Чифую кто-то прикасается, что кто-то точно так же, как и он, задыхается, когда Мацуно делает на вид обычные движения бедрами.       Сука.       Чифую чуть не споткнулся, чуть не отвёл взгляд, но удержался. Алкоголь придавал ему смелости, не говоря уже о том, что он танцевал и знал, как выглядит в данный момент. Чёрт, если судить по тёмным глазам Кейске, он знал, как выглядит. И это придавало сил, уверенности и смелости в лошадиной дозе.       Чифую переступил с ноги на ногу, шагнул вперёд, ухмыляясь шире, почти высокомерно, скользя руками вниз по груди и сгибая колени, когда он перекатился на руки, едва слыша хор возгласов, вызванных этим движением. Они всё ещё смотрели друг на друга, и на этот горячий момент, Чифую забыл о людях вокруг них, забыл об Сейшу Инуи, о Коко, об ухмыляющемся Санзу, о неизвестном парне. Он видел только его Баджи- Кейске с изогнутой бровью и опасным, почти предупреждающим блеском в глазах.       Чифую смотрел в глаза так долго, как только мог, видел, как Баджи поднёс руку ко рту, прежде чем тела скрыли его из виду, но Мацуно был в восторге, зная, что он наблюдает за ним, и он почувствовал волну возбуждения, пьянящее, томное, безнадежное, влюблённое.       И он двигается в его сторону. Шаг за шагом. Руки чуть сжимая, парень не отводит взгляд, его учащённое дыхание так сильно заметно, что некоторым уже кажется — Баджи задыхается. Шаг за шагом. Что это такое? Это не романтизация ситуации, это полный тотальный аут. В голове пусто, внутри будто что-то рождается, но в эту же секунду саморазрушается, оставляя после себя горочку пепла. Но ловя глазами его взгляд, чистый и отнюдь не невинный, небесный и неземной, снова из этого возрождается огненный феникс. Неужели один человек заставляет чувствовать себя этой несуществующей, сказочной птицей? Неужто кто-то способен подарить это возбуждающе-болезненное ощущение в районе груди, там, где находится сердце. Оно бьётся. Рвано и дико. Может ли один человек подчинить твоё тело?.. Определенно — да. Этот кусок мяса заходится в ритме танго, будто на раскалённых камнях прыгает, а от этого мысли в клубок скатываются, не распутываясь. Это не назвать романтикой, не назвать случаем из сопливого фильма, которые Баджи уже порядком пересмотрел под довольное пыхтение Коко. Но сейчас…кажется, что это его звёздный час, когда уже судьбой их встреча предрешена.       Чифую бедрами не перестает вилять, танцует для него одного. Опьяненный и окрыленный их близостью просто не понимает — как выглядит сейчас, что говорят его глаза, какой смысл несут его плавные движения и приоткрытый ротик. Баджи пантерой двигается в его сторону, не осознавая своих же мотивов; это не рефлекс — это уже инстинкт хищника. Чем же, чёрт возьми, ты так сильно зацепил его? Санзу уже стакан с розовой жижей крутит в руках, понимающе хмыкая и улыбаясь, а после чувствует теплые руки, скользящие по его телу, поворачивается с блаженной улыбкой и видит Рана. Сегодня хорошая ночь, и луна такая красивая, правда?.. Коконой же просто отвернулся от этой слишком меланхоличной картины, покачиваясь из стороны в сторону с Сейшу, который уже переходит на стадию: «Я не львица, а императрица». Он шепчет что-то грязное, возбуждающее, с нервными смешками, кусает за мочку уха, а Коко уже рыкает от испорченного своего ангела. Ему нравится, продолжай.       Чифую глаза прикрывает, растворяясь в музыке, его ресницы чуть дрожат. Мацуно отошел от той толпы, создавшейся благодаря ему, но двигаться в одиночестве и представлять его руки на своей талии, его обжигающее дыхание в районе шеи, затылка, на собственных губах — нечто. Он чувствует этот взгляд на себе, тот лениво скользит по красивому телу, рассматривая худые ноги, изящные руки, божественное тело, лицо, умиротворённое и спокойное. Блондин бы соврал, если бы сказал, что не скучал по Кейске, он сходил с ума, мучил и себя, и Баджи этим томным ожиданием, этой болезненной разлукой. Но чувства свои понять хотелось сильнее. Парень сам не может себе объяснить — почему он так рьяно пытался утихомирить надоевшую за целый год мысль об этом человеке; почему он просто не пришёл к нему, когда в груди разрасталась эта опухоль, распускалась виноградной лозой, обвивала шею.       Он так сильно скучал по Баджи, что сейчас в груди расползлась несвойственная ему нежность при виде уставшего парня.

«We found each other (Мы нашли друг друга.) I helped you out of a broken place (Я помог тебе выбраться из-под обломков.)»

      Баджи ближе подходит к Чифую, блондин останавливается, что-то в голову ударяет, а позже уже тащит в затемнённый уголок Кейске, а тот, завороженный и послушно двигающийся, идёт за ним, следует, несмотря на то, что это может оказаться его погибелью. Неон снова светит в лицо, но его резко закрывает Чифую, из-за чего Баджи видит, как он светится. Боженька. Оранжевые лучики окутывают тело Мацуно, а Кейске уже всё, он кончился как человек, становясь обычной растекшейся лужей.

«You gave me comfort (Ты утешил меня), But falling for you was my mistake (Но влюбляться в тебя было моей ошибкой).»

      — Привет… — шепчет Баджи, боясь, что он сейчас же и проснётся, что Чифую снова не будет рядом, его тепла и нежности, его искрящихся глаз, переливающихся изумрудной камедью. Они опускаются на один из бордовых диванчиков. Их здесь не увидят, хотя уже просто плевать на это. Выпитый алкоголь и дурман в голове разрешает творить всё, что угодно душеньке.       Чифую не смущенно улыбаться начинает, а хищно, возбуждающе, призывно, из-за чего Баджи шумно сглатывает, взяв в руки какой-то полупустой стакан, который притащил с собой.

«I put you on top, I put you on top (Я вознёс тебя на вершину, я вознёс тебя на вершину). I claimed you so proud and openly (Я с гордостью и открыто заявлял, что ты мой).»

      — Ты такой красивый… — тянет Кейске.       Чифую улыбнулся ему. Что-то в его глазах заставило Баджи подумать, что он точно знал — Мацуно хочет это сделать. Он посмотрел на их соприкасающиеся руки, взял одну руку блондина в свою и начал водить пальцами по коже. Чифую никак не мог привыкнуть к тому, какими маленькими казались его руки в руках Баджи.

«And when times were rough, when times were rough (И когда наступили тяжёлые времена, когда были тяжёлые времена), I made sure I held you close to me (Я убедился в том, что привязался к тебе).»

«Game Over, Chifuyu.»

      Они смотрят друг другу в глаза, не говоря ничего вслух. Давно не виделись — это казалось целой вечностью. Чифую старался смотреть куда угодно, только не на рот Баджи, и в результате уставился прямо на его потрескавшиеся губы. Больше всего на свете ему хотелось прижаться к ним. Но разум, не до конца опьянённый и затуманенный, кричит ему о том, что нельзя. Он сам же выбрал это… И также сильно всей душой своей жалеет об очередной глупости.       Кейске выпустил руку Чифую, и тот хотел было что-то возразить, но затем почувствовал палец, его палец, мягко прижатый к своей губе.

«So call out my name, (позови же меня), Call out my name when I kiss you so gently (Произнеси моё имя, когда я буду нежно целовать тебя).»

      Баджи увидел фейерверк, вспыхнувший за его закрытыми веками, волны света и тепла, он почувствовал их, проходящие через всё его тело и воспламеняющиеся на кончиках пальцев, которые сильно сжимали бёдра Чифую. Руки Мацуно потянулись к лицу Кейске, нежно, но твёрдо, он поднял его голову, его влажные губы накрыли чужие.       Баджи фигурально умер.

«I want you to stay (want you to stay) (Я хочу, чтобы ты остался. хочу, чтобы ты остался), I want you to stay, even though you don't want me (Я хочу, чтобы ты остался, даже если я тебе не нужен.)»

      Они выходят из клуба, дабы подышать воздухом или просто остаться наедине. Неважно, не в этом суть. Баджи легким движением закуривает, делая первую затяжку, а после притянул Чифую ближе. Он взглянул на сигарету, потом на парня. Кейске зажал конец между губами и сделал затяжку снова, противоположный конец загорелся красно-жёлтым, создавая новый цвет — огненный. Когда он закончил — держал Чифую за бок, другая рука поднялась, чтобы обхватить его за шею и притянуть к себе. Мацуно вовремя понял, что происходит. Ему нравится. Не останавливайся. Не смей. Не разрешаю.

«Girl, why can't you wait? (Why can't you wait, baby?) (Милая, почему бы тебе не подождать? Почему бы тебе не подождать, малыш?) Girl, why can't you wait 'til I fall out of love? (Милая, почему бы тебе не подождать, когда я разлюблю тебя?)»

      Губы Баджи приоткрылись, соприкоснувшись с губами Чифую, когда он выдохнул, облако дыма попало тому почти прямо в рот. Блондин вдыхал до тех пор, пока не смог сделать глубокий вдох. Он думал, что потерпел неудачу, пока не выдохнул, чувствуя удовлетворение, когда облако дыма, хотя и не такое большое, как у Кея, омыло его лицо.       Они снова стоят и смотрят друг на друга, не отпуская другого и не отталкивая. Зачем? И что, что они пьяные и глупые, и что такого — что целуются, не состоя в отношения, не думая о морали и нравственности. Если их тянет к друг другу, словно они магниты; если они чувствуют себя по-настоящему живыми рядом, сейчас, обнимаясь, улыбаясь, вновь целуясь, снова поднимая глаза и встречая напротив такие, что хочется сдохнуть на месте от счастья, почему нет? Жизнь слишком коротка, чтобы лишать себя этого. Баджи все равно уже все решил за них.

«Won't you call out my name? (Call out my name) (Ты позовёшь меня? Позови меня) Girl, call out my name, and I'll be on my way (Милая, произнеси моё имя, и я уже буду в пути.)»

«I'll be on my- (Я пойду…)»

      Подняв глаза, Чифую забывает как нужно дышать, у него в голове становится резко пусто, звенящая тишина и только тяжелое дыхание напротив окутывает его слегка вскруженный разум, коленки немного в бессилии подгибаются, сердце учащает ритм, заходится в бешенном танце, норовя выскочить из грудины, пробить себе путь на свободу. Птица рвётся наружу, как и любовь внутри Чифую. Та раненая, скулящая, очень ранимая, всё ещё любящая и преданная, прятанная месяцами. Сердце Кейске тоже ёкнуло, забилось в бешеном ритме, словно он бежит целый марафон. Баджи смотрит в глаза цвета изумрудной камеди и чувствует себя легко и непринужденно.       — Ты мне нравишься, Чифую, — я так сильно тебя люблю, ты не сможешь представить насколько, — медленно растягивая слова, шепчет Баджи, подходя вплотную, невесомо касаясь мочку уха губами. Улыбается. Чифую чувствует это кожей.       Будто орбиты соединились. Упала с неба комета, желание исполнилось. Магнитом к нему всю жизнь безбожно тянуло, и вот он здесь, так близко, совсем рядом, что Чифую чувствует его дыхание на своих щеках. Прямо напротив него, такой любимый и родной. Самый нужный и необходимый.       Он тоже улыбается.

«I said I didn't feel nothing, baby, but I lied (Я говорил, что ничего не чувствовал, малыш, но я лгал,) I almost cut a piece of myself for your life (Я чуть не лишился части себя для сохранения твоей жизни.)»

      Баджи никогда никого так не любил, не ценил. Никогда не чувствовал такого уровня бабочек в животе, не чувствовал себя раскрасневшимся и застенчивым, даже смущённым. Он не знал, сможет ли Чифую сказать то же самое ему; да, он только что сказал: «Ты мне нравишься, Чифую», но в голове было совсем другое.       «Я люблю тебя.»       «Я так сильно люблю тебя.»       «Чифую, останься со мной, проживи эту жизнь рядом со мной, больше не попрошу. Разделим лапшу напополам, кровать, душу, сердце — всё что захочешь.»       «Люблю тебя так сильно.»

«…клянусь Богом, не играй со мной.»

«Guess I was just another pit stop (Кажется, я был очередным пит-стопом на твоём пути, 'Til you made up your mind (Пока ты не принял своё решение).»

      И то, как он сейчас смотрит на Баджи, лёгкая улыбка на губах и искрящиеся кошачьи глаза — они заставили Кейске подумать, что это, может быть, значит то, что должно было.       — Похоже, ты слишком много о чём-то думаешь, — заметил Чифую, вернувшись в то же положение, что и раньше. Его руки потянулись к любимому смазливому лицу, — иди сюда, Баджи.

«You just wasted my time (Ты просто потратил моё время.) You're on top (Ты на вершине.)»

      Баджи не пришлось просить дважды, его вообще просить не нужно, он подался вперёд и крепко прижался ртом к губам Мацуно, высунув язык, чтобы облизать розовую нижнюю губу. Чифую резко выдохнул, пальцы сжались на лице Кейске, низкий стон прозвучал где-то глубоко в горле.

«I put you on top (Я вознёс тебя на вершину,) I claimed you so proud and openly, babe (Я с гордостью и открыто заявлял, что ты мой.)»

      Они сходят с ума вместе.

«And when times were rough, when times were rough (И когда наступили тяжёлые времена, когда были тяжёлые времена, малыш,) I made sure I held you close to me (Я убедился в том, что привязался к тебе.)»

      — Нет, не уходи, — пробормотал Чифую, когда Баджи хотел совсем на секунду приостановиться. Вдохнуть воздух, но Мацуно не позволит, не отпустит. Ни сейчас, ни сегодня, ни завтра, никогда. Он уже хлебнул последствий своих «а может?..»       Весь месяц был адом, когда не знаешь — где Кейске, с кем он, думает ли он вообще о нем, также скучает или нашёл другого, другую?       Баджи запустил одну руку в волосы Чифую и схватил немного прядей, другая опустилась, обвиваясь вокруг его тела и крепко сжала его зад, грубо притянув его к груди Баджи. Чифую что-то тихо простонал, из-за чего Кей остановился, посмотрев на него.       — Что такое?       У Чифую не было ответа, поэтому он снова поцеловал Баджи, отмечая про себя, что понимает его без слов. Они им не нужны, по крайней мере сейчас. Ему казалось, что он плывёт, не чувствуя, как ноги касаются земли. Единственное, что удерживало его, были руки Баджи, пальцы, сжимающие его волосы, медленно массирующие мягкую кожу ягодиц, вызывая тихие вздохи и всхлипывания, когда его язык скользил по внутренней стороне рта Мацуно.

«So call out my name (call out my name, baby) (Так позови же меня. Позови меня, малыш), So call out my name when I kiss you so gently (Произнеси моё имя, когда я буду нежно целовать тебя.)»

      Он, Кейске Баджи, потерял счёт времени, как долго они оставались там, целуясь друг с другом, как пара похотливых старшеклассников, хотя Чифую был лучше всех — это неоспоримый факт. Только он заставлял чувствовать себя невесомым и легким, счастливым и не обремененным тягостью взрослой жизни, а Мацуно чувствует, как сзади расправляются крылья, которых до этого никогда не было. Он будто чувствует Вселенную, а Вселенная — его. Хотя… Баджи — его всё.       «Game Over, Chifuyu.»       И он говорит об этом:       — Ты целая Вселенная, — шепчет словно в диком бреду Чифую, снова проводя языком по уже опухшим губам Баджи, а тот останавливается, будто ослышался, что-то в груди резко сердце забилось, вновь тахикардия?.. — прости меня, Кейске, — добавляет он, а Кей улыбается.

«I want you to stay (I want you to stay) (Я хочу, чтобы ты остался. Хочу, чтобы ты остался), I want you to stay even though you don't want me (Я хочу, чтобы ты остался, даже если я тебе не нужен.)»

      — Я чуть не умер, тебе придётся постараться залечить мои душевные раны.       — Как скажешь…       Никто никуда не уйдёт, просто не посмеет.       Его движения были вялыми, все они были сделаны с ясной целью. Он продолжал делать это — кусать нижнюю губу перед тем, как пососать мягкую кожу, и только когда Чифую начал скулить в его рот, он смягчился, медленно проводя языком по чувствительной плоти, прежде чем, наконец, прижаться нежным поцелуем к тому же месту и повторить процесс снова. Чем больше они целовались, тем больше Чифую старался не шуметь, губы Баджи были такими мягкими и податливыми, а руки крепко сжимали тело парня.

«Girl, why can't you wait? (Girl, why can't you wait 'til I?) (Милая, почему бы тебе не подождать? Милая, почему бы тебе не подождать?) Girl, why can't you wait 'til I fall out of love? (Милая, почему бы тебе не подождать, когда я разлюблю тебя?)»

      Чифую почувствовал, что у Баджи стоит, издавая сдавленный стон, когда их эрекции прижались друг к другу. Он просунул руку под чужую рубашку, кожа его обжигала холодную ладонь.

«Won't you call out my name? (Ты позовёшь меня?) Girl, call out my name, and I'll be on my way (Милая, произнеси моё имя, и я уже буду в пути). Girl, I'll be on my- (Милая, я буду…) On my way (Я уже в пути).»

🤍🤍🤍

      — Баджи, я безумно тебя сейчас хочу… — теплый воздух щекочет правое ухо Кейске, а тот немного дёргается, возвращаясь к своему парню и переставая ухмыляться с забавной картины.       — Правда?.. Докажешь? — хрипло спросил Баджи, медленно покачиваясь из стороны в сторону с Чифую, он руками проводит вдоль позвоночника, мысленно ругаясь, что на его ангеле сейчас слишком много одежды, хотя сам бы точно также одел бы его, чтоб всякие уроды не пялились на занятое, на собственность Кейске Баджи. Длинные пальцы бродят по спине, а позже переходят на более сексуальное место, Кей по-хозяйски начинает мять мягкие половинки Мацуно, ухмыляясь и улавливая тихие вздохи и слишком шумные выдохи. Скулящее и возбуждающее, приглушённое завывание.       — Хватит, засранец, не издевайся… Ты прекрасно знаешь, что мне всегда будет мало тебя.       Парень резко тянет своего уже бойфренда в сторону кабинета Санзу, да плевать, что там может быть и Ран, и сам хозяин «Бешеного Пса». Эти две прелести поймут, не осудят, пошутят пару месяцев, но всё окупится первой же бутылочкой дорогого абсента.       Баджи дверь чуть ли не с ноги открывает, задевает все возможные косяки, а после к стене свою любовь прижимает, попутно дверь на замок запирая. Не нужны им сегодня гости.       — Ты ведь любишь меня?.. — воркует пьяненький Чифую, слегка откидывая голову назад, чтобы чужим губам была доступна большая территория для исследования.       Баджи улыбается, ярко и открыто, счастливо и глупо, и это чувствуется кожей, вмиг покрывающейся приятными мурашками. Они так часто флиртовали с друг другом, что это казалось уже привычкой. Каждый раз как в первый. Это ли не настоящая страсть между двумя людьми? Это ли не любовь, когда всегда мало, катастрофически не хватает мгновений друг с другом, даже если вы минуту назад были рядом. И душой, и телом, и сердцем, и разумом вместе. Рука об руку.       — По-другому никак. — его руки скользят чуть назад, сжимаясь на мягких подтянутых ягодицах.       Баджи намеренно задевает кончик его носа своим и аккуратно трётся об него, не отрывая взгляда от глаз напротив — зрачки в тех стремительно расширяются, затапливая тёплую радужку. В книгах это описывают как омут, в котором ты тонешь, не успевая надышаться, и парень сам в этом убедился. Хочется не только утонуть, но ещё и притянуть ближе, надышаться родным запахом кожи, изучить её каждый сантиметр языком и расставить на ней засосы, как флажки на завоёванной территории. Что он и сделает. Обязательно.       Чифую слишком умело скользит языком по нёбу и ряду чужих зубов, что у Кейске, млеющего от сладкой пытки, ноги подкашиваются.       — Я так обожаю, когда ты ласкаешь мой рот, — между их губ тянется тонкая ниточка слюны, но оба не обращают на неё внимания, будучи слишком занятыми рассматриванием друг друга. — Хочу сделать…       — Ты и так всегда делаешь то, что тебе приспичит, Баджи, — рвано выдохнул Чифую, когда его парень ведёт носом по линии его челюсти, оставляя лёгкий поцелуй на тёплой щеке, и переходит к уху, попутно лаская уже обнажённые бёдра, от чего чужой член под тканью толстовки начинает выпирать всё сильнее.       Собственное возбуждение оттопыривает растянутые штаны, но Баджи это стойко игнорирует, скользя кончиком языка в ушную раковину, от чего пальчики Чифую судорожно сжимаются на его плечах.       — Но всё-таки как насчёт того, чтобы сесть мне на лицо сегодня? Я так давно не ласкал твою дырочку языком, малыш, ты просто обязан подчиниться…       Чифую фигурально умер. Игра окончена.       Баджи резко разворачивает того, заставляя руками держаться за стол. Мацуно дышит тяжко, загнанно. Когда тот такой нетерпеливый, дерзкий (всегда такой), грубоватый в движениях, — Чифую ведёт, заводит не на шутку, сносит крышу и каждый барьер. Им это нравится. Это их игра, это их любовь — красивая, необыкновенная, совсем непростая, наглая, дерзкая, дикая. Иногда ранимая, слишком меланхоличная, нестандартная.       В этом вся фишка и заключается.       Баджи с восхищением осматривает оттопыренную попку и по-хозяйски кладёт ладони на аппетитные ягодицы, осторожно раздвигая их и открывая вид на сжавшуюся розовую дырочку, выглядящую слегка покрасневшей.       — Кажется, она ждала меня — то, как Чифую стремительно покрывается мурашками при его низком шёпоте, не может не подстрекнуть нагнуться ещё ближе, прижимаясь грудью к напряжённой спине и захватывая зубами уже ранее атакованную мочку уха. — Расскажи мне, насколько ты меня хочешь? Хочешь грубо или может… ласково и нежно, — он медленно трётся членом между чужих половинок, от чего Мацуно недовольно мычит и подаётся назад, вжимаясь задницей ему в пах и заставляя Баджи на мгновение зажмуриться и шумно выдохнуть через нос. Если бы не его целеустремлённость и выдержка, он бы уже давно насаживал этого парня на свой член, но ему слишком нравится доводить их обоих до грани одними лишь разговорами и смазанными прикосновениями, — Хотя я думаю медленно и тягуче… Хочу увидеть, как ты ласкаешь свою дырочку, а потом… Потом бы я посадил тебя на законное место и трахнул бы так сильно, что ты не смог бы сам добраться до дома, а я бы продолжал двигаться в тебе даже после того, как ты кончил, чувствуя, как сжимаешь меня и хнычешь мне в ухо.        Возбуждение растекается по венам раскалённой лавой, и Баджи имитирует грубые толчки, прижимая Чифую за талию к себе и буквально рыча тому в загривок:       — Черт возьми, Чифую, я так сильно хочу тебя трахнуть… И любить до гроба — тоже хочу… Клянусь Богом, не играй со мной.

«…продолжай. Детка, я чертовски влюблён…»