leave the ruins where they fall

«Народ не должен бояться власти. Власть должна бояться народа» V — значит вендетта

— Доброе утро, Отмеченные жители Десятого Сектора! Я прерываю традиционную правительственную пропаганду ради увлекательной сводки новостей и эссе. Если вы слушаете меня впервые, я Хоуп. Добро пожаловать в революцию. На этом ебаном складе холодно — достаточно холодно, чтобы воздух выходил изо рта паром, а зубы стучали, — и он ненавидит, как звучит его голос в помещении, отдающем эхо. Ветер, задувающий в дыры на тонкой крыше, громыхает в металлических стропилах, заставляя их скрипеть и трещать. К счастью, они слишком высоко, чтобы его дерьмовый микрофон мог уловить это, но из-за непрекращающегося шума сложно услышать полицейский сканер, который он поставил на холодный цементный пол рядом с собой. И, блять, как же здесь холодно. Его потертый шарф и перешитое пальто практически никак не помогают справиться с этим. Одна из дыр на рукаве недавно снова открылась, и из-за холода, проникающего внутрь, вся его правая рука онемела. Даже в перчатках он едва чувствует пальцы, когда аккуратно настраивает приемник на импровизированном аудио-процессоре. Но если и есть одна вещь, которую Чон Хосок знает, как делать, — то это адаптироваться к условиям. Рейды вытеснили его из обычной, намного более комфортной радиовещательной точки на складе магазина, так что пока ему приходится довольствоваться заброшенным складом на окраине сектора. Что поделать. — Погода сейчас, как видите, дерьмо. Позднее на этой неделе ожидается снег, поэтому запаситесь одеялами и поскорее подлатайте одежду. Автобусы также, вероятно, перестанут ходить, как обычно, так что будьте готовы и к этому. Рейды проводятся по всему сектору, и патруль был усилен на пограничных пунктах, за что мы можем поблагодарить нашего светлейшего нового государя. Так что не высовывайтесь. Надеюсь, ему скоро надоест изводить нас, и мы все сможем вздохнуть немного спокойнее. Полицейский сканер трещит, заставляя его замолчать. Что-то намечается, но по звуку оно западнее от него — на другой стороне сектора, так что сейчас он в безопасности. Метка на шее все еще чешется — ебаный рефлекс Павлова или как там. Хосок подавляет желание дотронуться до вытатуированного символа и снова настраивает звук. — Но прежде, у меня есть новое эссе РМ. Это нечто, так что устраивайтесь поудобнее. Сделайте чашечку чая. — Он открывает зашифрованное электронное письмо на своем контрабандном ноутбуке и делает глубокий вдох. РМ — настоящее имя неизвестно — ничего не присылал им практически месяц. Хосок было забеспокоился, что их безликого товарища-революционера задержали, как… Тэхен получил это прошлой ночью. Не все пропало, кажется. (Только важные вещи.) — Так. Поехали. «За надежду, как всем известно, бывает трудно держаться. Она не обещает и не гарантирует нам светлого будущего. С ней нам приходится слепо верить. Что перемены настанут, что страданию придет конец, что завтра будет лучше. Многие сказали бы, что после сотни лет тьмы глупо верить, что солнце вернется к нам. Продолжающаяся жестокость нашего нового короля — рейды, растущее число задержанных, усиленное распределение — делает нашу надежду еще глупее. Но мы обязаны продолжать верить. У каждой ночи есть конец. Никакая несправедливость не длится вечно. И именно надежда, наша неугасимая сила перед лицом сокрушительных бед, позволит нам одержать верх. Не обращайте внимания на плакаты, которые знать развешивает по секторам, и вещи, транслируемые по радио. Неважно, что они говорят — мы не заслуживаем подобного. Никто не должен нести наказание за то, что не выбирал, за то, с чем родился. Король и его двор могут еще сильнее затянуть петлю, если хотят, но придет время, когда—» Его телефон жужжит на коленке, обрывая его на середине предложения. Хосок останавливается, открывает его. Одно слово: «беги». Блять. Сканеры снова трещат, а он не обратил на это внимания. Появилось что-то еще, и на этот раз оно лишь в нескольких блоках отсюда, на другом складе. Ему надо уходить. — Извиняйте, ребят. Кажется, сегодня мне уже пора закругляться. Однако я вернусь, так что держите ушки на макушке. А пока, это Хоуп, отключаюсь. Он обрубает сигнал и начинает собираться с натренированной скоростью. Переносное оборудование — старательно собранное по кусочкам, которые он начал собирать, еще будучи подростком, — он убирает в громоздкую сумку: сначала полицейский сканер, затем процессор, антенну, микрофон, наушники и трансмиттер. Две поддельные курьерские посылки кладет наверх, затем с силой застегивает древний замок и закидывает сумку за спину. Вокруг руки у него повязана курьерская повязка, любезно предоставленная Чимином, поэтому полиция не должна обратить на него внимание, когда он выберется отсюда и вернется в город. Он надевает маску, скрывая нос и рот, и низко натягивает шапку. Его телефон снова жужжит. «Чисто?» «Выдвигаюсь», — печатает Хосок — и ничего больше. Он закрывает склад, запирая на амбарный замок, который снял, чтобы пройти, и торопится прочь. Эта часть сектора по большей части представляет собой лабиринт из действующих и недействующих складов — некоторые до сих пор используют при распределении ресурсов и всего такого, в том числе тот, что он присвоил, давно впавший в непригодность. Элита Первого Сектора никогда особо не беспокоилась о том, чтобы поддерживать здесь приличный вид, и это видно. Он сверяется с часами и поворачивает за угол, держа путь к высокому зданию вдалеке. Циферблат треснул еще две недели назад, но Хосок не смог наскрести достаточно денег, чтобы починить его, но он хотя бы все еще может разобрать время. Семь вечера — что значит, у него есть два часа, чтобы вернуться в квартиру до комендантского часа. По идее, куча времени, учитывая, что автобусы ходят. Шум слева. Он останавливается, прижимаясь спиной к стене очередного склада. Похоже на полицейские рации, их голоса, но они все еще в трех складах от него — вероятно, допрашивают предпринимателей. Они любят внезапные проверки, и новый король дал им еще больше свободы их проводить. Хосок опускается на корточки и неслышно пробирается дальше, вздрагивая, когда голоса становятся громче: один сердитый, другой — напуганный. Он заставляет себя двигаться дальше. Если он остановится, чтобы помочь, то только навлечет на себя наказание. В конце концов он выходит из складского ряда и возвращается в основную часть города с высокими, уходящими вниз по улице жилыми домами и магазинами, которые изо всех сил пытаются продолжать работу даже после очередного ограничения поставок. Он сливается с потоком пешеходов, большинство из которых идут с работы домой, и не поднимает головы. Здесь тоже есть полицейские, но они не то чтобы высматривают кого-либо, всего лишь осуществляют ежедневный патруль, пока все стараются держаться от них подальше. На остановке, где он обычно садится, никого нет, только надпись: «Временно не работает». И рядом — совершенно новый, сияющий правительственный плакат. ПОМНИТЕ: СПОСОБНОСТИ ОТМЕЧЕННЫХ ГРАЖДАН ОПАСНЫ. НЕМЕДЛЕННО ДОКЛАДЫВАЙТЕ ПОЛИЦИИ О ЛЮБОЙ ПОДОЗРИТЕЛЬНОЙ АКТИВНОСТИ. ОТМЕЧЕННЫЕ, НЕ НАХОДЯЩИЕСЯ ПОД КОНТРОЛЕМ, МОГУТ ПРИНЕСТИ СЕРЬЕЗНЫЙ УЩЕРБ И НАВРЕДИТЬ ВАШЕМУ ЗДОРОВЬЮ Под обращением находится изображение треснувшей земли — будто ее раскололи надвое — и человека с символом Отмеченного на шее: его рот открыт в яростном, бешеном реве. — Классно оформлено, а? — раздается за спиной знакомый голос. — Они прямо всю душу вложили. Хосок оборачивается и видит стоящего на обочине Тэхена. Вокруг его шеи повязан шарф, шляпа надвинута на глаза. Маска, как всегда, и знакомая потрепанная кожаная сумка, перекинутая через плечо. Заплатка на рукаве его пальто начинает отходить, и Хосок делает в голове пометку подлатать вещи в ближайшее время. По крайней мере, вся их обувь все еще в относительно хорошем состоянии. — И правда, — говорит он. В последние две недели по всему городу появилось обилие новых плакатов. Вероятно, из-за Отмеченного, чьи силы вышли из-под контроля несмотря на печать, вытатуированную на шее. Он вызвал крошечное землетрясение — его едва ли было достаточно, чтобы пошатнуть стены двух домов, — но это все, что нужно было монархии, чтобы тут же начать новую волну репрессий. Хосок хочет сорвать этот тупой плакат, но это тоже грозит наказанием, к тому же, полиция все еще поблизости. Он засовывает руки в карманы, но Тэхен не колеблется так, как он. Просто подходит и сдирает плакат со стены. — Тэ, — предостерегающе шипит Хосок. — Мне плевать, — огрызается Тэхен в ответ, засовывая куски себе в карман. Бесполезно спорить с ним насчет этого, поэтому Хосок вздыхает и меняет тему. — Что ты здесь делаешь? Тэхен кивает на скопление домов правительства вверх по улице. — У них лучшая сеть в секторе. Я пришел позаимствовать. Еще одна вещь, из-за которой они ругались весь последний год. — Ким Тэхен, если тебя поймают… — Я знаю, — перебивает Тэхен, пальцами в перчатках впиваясь в ремень своей сумки. — Я знаю, что произойдет, хен, все? Все они знают. Эта угроза нависает над ними на протяжении всей их жизни. С того самого момента, как они прошли проверку и получили татуировки, и были, блять, детьми. Она следовала за ними по наполненным детским домам в крошечные квартиры и на черную работу. Она дышит им в шеи, горячее и горячее с каждым нарушением — каждым предупреждением, набитым линией поверх их Метки. Но затем им исполняется шестнадцать, и с этого момента достаточно одной ошибки, и ты пропал навсегда — неважно, три предупреждения на твоей Метке или нет. Тебя отправят прислуживать правительству. На фабрики в промышленном секторе или фермы за городом, пытаться получить плоды от истощенной почвы. Или в аукционные дома Первого Сектора. Чтобы тебя продала и купила элита, как… как зверушку. Тебя отправляют туда, и ты никогда не возвращаешься. И Тэхен, с двумя предупреждениями на шее и огнем в глазах, знает об этом так же хорошо, как умеет дышать. Это его не заботит. Это не заботило его с того момента, как— Хосок обрывает ход своих мыслей, пока рана в груди не открылась заново, и качает головой. — Просто будь осторожен. — Я осторожен, — настаивает Тэхен. Хосок не уверен, стоит ли ему верить. Не то чтобы он имеет право говорить что-то со своей подпольной радио-программой. Они все играют с огнем. — Идем, — говорит Хосок. — Мы тратим время. — А дорога до дома без автобуса будет длинной. Тэхен идет рядом, длинные ноги с легкостью поспевают за быстрым темпом Хосока. В прошлом году он вырос — сейчас ему двадцать один, и он полон огня и ярости, которые когда-то умещались в небольшой фигуре Юнги, которые возвысили его и… и Хосок не думает о Юнги. Не сейчас. — От Чимина что-нибудь слышно? И как ты узнал о проверке складов? — Ничего от Чимина, — отвечает Тэхен, и они не говорят о беспокойстве в его голосе. — И я примазался к их сети, забыл? Я заметил, что прибыл отряд. Решил, что стоит предупредить. — Спасибо, — говорит Хосок. Затем, колеблясь: — Есть успехи? — Нет, — отвечает Тэхен, стиснув зубы — линия его челюсти видна даже через черную ткань маски. — Но я продолжу искать. Хосок не сомневается в этом. Тэхен, вероятно, никогда не перестанет искать. Пока его не убьют или заберут тоже. Или, чудо из всех чудес, пока у него не получится. — Я найду их, — добавляет он, и в этот момент он звучит как мальчик, которого Юнги привел с улицы четыре года назад, — решительный, храбрый, но в то же время такой юный. Хосок сжимает его плечо, и остаток пути они проводят в молчании.

__

Их дом — это крошечная квартира на пятом этаже одного из этих облезлых зданий. Отопление здесь нестабильное, а электричество еще хуже. Горячая вода бывает раз в сто лет, когда их древний нагреватель готов сотрудничать. Их кровать — это два матраса, сваленные в углу; у их кухонного стола неровные ножки, поэтому он постоянно шатается; их электроприборы всегда на грани поломки, возвращающиеся к жизни снова и снова путем разнообразных обрывочных починок; и единственный доступный источник света — это одинокая лампочка, свисающая с потолка. Полы деревянные и протерлись без какой-либо надежды на восстановление, так что зимой холодный воздух пробивается сквозь них, сквозь стены и щели в окнах, которые не закрываются до конца, — пробирая до костей даже под горой одеял. Годами они ютились здесь впятером, перебиваясь, как могли. Ну, впятером до прошлого года. До— Но он не думает об этом. Сейчас их трое, и они все еще справляются, даже с зияющей дырой в самом центре. — Он опаздывает, — говорит Тэхен из-за кухонного стола, стуча пальцами по грубой поверхности. Хосок добавляет чуть больше воды в суп — им нужно растянуть его на три дня, потому что с тех пор, как Юнги и Чонгук больше не вносят вклад в общий доход, продовольственные карточки получить еще сложнее, — и смотрит на часы. Пять минут до комендантского часа. Его желудок скручивается в узел. Господи, он не может потерять еще одного. — Он придет, — говорит он и ставит конфорку на медленный огонь. — Он постоянно делал это раньше. — Ага, как и Юнги с Чонгуком, — огрызается Тэхен, и их имена разносятся громом в маленькой квартире. Достаточно громко, чтобы ранить. — Я знаю, — говорит Хосок тихо, и Тэхен вздрагивает и оседает на стуле. — Он придет. И, словно по вызову, входная дверь с грохотом открывается, впуская шквал ветра, ливневый дождь и насквозь промокшего Пак Чимина. — Блять, — произносит Тэхен, вскакивая, чтобы помочь Чимину закрыть дверь и снять мокрое до нитки пальто. — Две минуты, Чим, ты меня до инфаркта доведешь. Чимин проводит рукой по мокрым волосам, темные пряди прилипают ко лбу и щекам. Он выглядит измотанным, но все равно силится улыбнуться. — Ну, у меня получилось. Я в порядке. — Что случилось? — спрашивает Хосок, доставая из шкафа три треснутые миски. Чимин начинает сбрасывать одежду, пока Тэхен уходит взять одеяла. — Рейд, — отвечает он коротко. — Рядом с нами. Пришлось возвращаться длинным путем, чтобы не столкнуться с патрулем. — Они нашли что-то? — Нет. Но это было близко, говорит лицо Чимина и то напряжение, что все еще стекает у него по спине. Четыре года контрабандной перевозки товаров из других секторов, и у них никогда не было серьезных перехватов. Несколько продуктов потеряно тут и там, но ничего, что вело бы к Чимину и остальным. Юнги успешно создал эту сеть, создал ее так, чтобы она сохранялась и работала как хорошо смазанная машина, и она работает. Даже без него. Даже с Чимином, который отчаянно пытается оправдать его наследие и взваливает себе на плечи груз ответственности. Агуст — Юнги — ушел, и теперь она носит имя Чимина, вместе со всем грузом, который прилагается к этому. — Эти рейды, — говорит Чимин, беря из рук Тэхена свежее белье и натягивая его. Тэхен накидывает одеяло на его плечи и усаживает в кресло. — Никак не могу отдышаться. — Новый король пытается показать себя, — говорит Хосок, пожимая плечами. — Ага, выбирая легкую добычу, — раздраженно фыркает Чимин, расчесывая тату на шее. У него только одно предупреждение — карманная кража в те времена, когда он был голодающим детдомовцем на улицах Десятого Сектора. До того, как появился Юнги со своим обливающимся кровью сердцем. — Как будто жизнь и без этого не была достаточно дерьмовой… — Он качает головой. Хосок ставит перед ними миски и занимает свое место. Стул требует осторожного равновесия, потому что одна из ножек медленно ломается, и он ставит пятку на пол, чтобы сохранять устойчивость. Квартира кажется такой пустой без Юнги и Чонгука, и он все еще к этому не привык. Когда у тебя есть, куда поставить локти на столе, вместо того, чтобы быть зажатым между ними двумя — их теплом с обеих сторон. — Ты нашел что-нибудь? — Чимин спрашивает Тэхена, и Хосок едва может вынести надежду в его голосе. — Нет, — говорит Тэхен, взгляд опущен в суп. — Но я найду. Чимин снова улыбается, изнуренный, и поворачивается к своей еде. Позже, когда Тэхен и Чимин собираются спать, Хосок ставит ведро под их протекающим окном и смотрит на огни города. Отсюда он почти может видеть на горизонте сияющие небоскребы Первого Сектора. Надежда, писал РМ. Надежда — никнейм, который Хосок использует для передачи. Надежда — огонек, который он сохраняет в груди — что где-то там, в далеком секторе, Юнги и Чонгук все еще живы. Теперь прошел уже год с тех пор, как их забрали, и столетие с тех пор, как Старый Мир сгинул в голоде и разрухе, а Новый вырос на его месте — преисполненный авторитаризма и жестокости во имя выживания. Так много времени было проведено во тьме, с надеждой на свет. Хосок кладет ладонь на тату, практически чувствуя фантомную боль с того момента, когда ребенком он получил ее. Она заряжена чем-то — он никогда не знал, чем, — что должно держать в узде его предполагаемую разрушительную силу. Это Отмеченные, написано на правительственных плакатах, разрушили мир. Они вызвали голод, природные катаклизмы, отравили землю, которая все еще пытается давать плоды, чтобы прокормить всех. И он никогда не хотел в это верить, но иногда тату жжется, и он размышляет над тем, что дремлет внутри него. Насколько великим и ужасным это может быть. Ты всего лишь Хосок, сказал бы Юнги. Хватит хандрить. Но Юнги больше нет, и Чимин кладет ладонь ему на плечо. Говорит тихо: — Пошли спать, хен. И он идет, Чимин и Тэхен по обе стороны от него, и они все прижимаются друг к другу, чтобы согреться. Дождь настойчиво стучит за окном, залетая в комнату через щели в нем, и Хосок закрывает глаза, скучая по двум телам, которые должны занимать место рядом с ними. Смерть и перемены постоянны здесь, на окраинах. Люди умирают, люди исчезают; потеря — это такая же общая вещь, как дыхание. Но почему-то, по какой-то причине он никогда не думал, что потеряет кого-то из них. Каким он был наивным. Как и практически каждую ночь в последнее время, сон приходит не сразу.

__

Дождь громко барабанит по крыше машины, практически заглушая поток Намджуновых мыслей. Но у него не получается не обращать внимания на то, как живот скручивается в узел от тревоги, и трудно перестать ерзать: дергать рукава своего дорогого пиджака, чистить брюки от воображаемых пушинок. Сокджин напротив него выглядит собранным, как всегда, — истинный аристократ в своем элегантном костюме. Его двоюродный брат всегда хорошо вписывался в этот сияющий мир, в то время как Намджун предпочитал безопасность и надежность своей квартиры. На планшете Сокджина открыт профайл, и он пробегает взглядом по фотографиям и информации, отправленными им аукционным домом, где они обычно бывают. Мужчины и женщины, все изящно одеты и накрашены лучшей косметикой. Спутники — это официальное название. Рабы, вот кто они на самом деле. Как только ты купил их, тебе позволено все. Калечь их, убей, никто и глазом не моргнет. Намджуна тошнит от этого. — Думаю, эта подойдет, — говорит Сокджин, протягивая планшет. Женщина возраста Намджуна, с мягкими чертами лица и короткой стрижкой. Три владельца до этого, три задокументированных предупреждения — была определена в рабочие дома, пока ее не купил кто-то достаточно великодушный для того, чтобы дать ей последний шанс. Или кто-то вроде Ким Сокджина, кто покупает безнадежных, чтобы получить удовольствие, мучая и убивая их в одиночку в собственном доме вместо каких-то грязных рабочих домов. По крайней мере, таковы слухи. Про них обоих. — Что в личном деле? — спрашивает Намджун, подавляя очередной рвотный позыв. Сокджин поворачивает планшет обратно к себе. — Три попытки побега. Почти выбралась за пределы сектора в последний раз. Хотя без агрессивного поведения. Просто ленивые владельцы. Что ж. — Это хорошо. Звучит идеально. Сокджин вздыхает, и маска спокойствия на мгновение сходит с его лица — Намджуну достаточно этого, чтобы увидеть под ней проблеск усталости. Он узнает в этом тот же груз, что лежит у него на сердце. Они оба так сильно устали. Они оба ненавидят эту часть. — Вот бы я мог купить их всех, — бормочет Сокджин, листая дальше. На этот раз — парень с кошачьими глазами и гладкой бледной кожей. — Привлекает внимание, — напоминает ему Намджун. Удивительно, что они вообще продвинулись в этом за последние три года — они не могут подвергнуть опасности свое и без того шаткое положение. — Знаю, — отвечает Сокджин. Затем: — Ты должен кого-то выбрать. Намджун пожимает плечами. Он ненавидит смотреть на профайлы, видеть жизнь и страдания очередного человека, изложенные сухо, черным по белому. — Я решу, когда приедем в аукционный дом. Сокджин качает головой, но не настаивает. Намджун импульсивнее, чем Сокджин с его осторожным планированием, но инстинкты еще его не подводили. Или, возможно, его ведет полное сострадания сердце. Или чувство вины — за то, что он является членом могущественной королевской семьи, защищенный от трудностей их сложного мира, в то время как Отмеченным, которых показывают ему, суждено прожить мучительную жизнь и унизительно умереть, и это чистая случайность, что они родились по разные стороны. — Ты слишком много думаешь, — говорит Сокджин, протягивая руку, чтобы поправить Намджуну пиджак. — Взбодрись. Это должно быть весело, забыл? Намджун морщится, и Сокджин смеется, хотя звучит совсем не весело. — Мы на месте, господа, — сообщает водитель, и Намджун выглядывает из окна и видит огромный аукционный дом с сияющим фасадом. Этот — самый большой в Четвертом Секторе, один из наибольших во всем городе, и он дышит напыщенной роскошью: валет-паркинг, фонтан у главного входа и темные, тонированные окна из уважения к частной жизни. Дворецкий на входе забирает у них пальто и провожает их в фойе с мраморным полом и двумя огромными хрустальными люстрами, мерцающими над головой. Здесь расположен бесплатный бар и удобные кресла, а слева, как Намджун знает из собственного опыта, — главный зал, где время от времени проводятся крупные аукционы. Множество спутников по сниженной цене. Или специальные предложения — когда организаторы считают спутника достаточно желаемым, чтобы попытаться получить еще больше выгоды с его продажи, превращая ее в незабываемый опыт: презентация, алкоголь и куча ненасытной элиты, соревнующейся за право владеть им. Можно встретить редкие произведения искусства на стенах и цветы в вазах, расставленных вокруг — все для того, чтобы обеспечить доброжелательную обстановку и скрыть, какие ужасные вещи на самом деле здесь происходят. Каждый раз, когда Намджун заходит сюда, он хочет сжечь это место. Но вместо этого он цепляет на себя маску. Ким Намджун, член одной из восьми могущественных королевских семей Сеула, которые являются приближенными короля. Не наследник, конечно, но все еще значимая фигура, заслуживающая почтения, — чья семья предоставляет все транспортное и энергообслуживание в городе. Поэтому женщина, которая встречает их внутри, одетая в костюм кремового цвета, кивает им, приветствуя их с блаженной улыбкой. Несмотря на то, что он часто бывает в этом доме, ее он ни разу не видел. Здесь наблюдается большая текучка аукционистов — возможно, их тоже грызет чувство вины. — Добро пожаловать, господа, — говорит она. — Позвольте мне проводить вас в смотровой зал. Это наверху, обойдя фойе. Там можно рассмотреть потенциальную покупку наедине. Их провожают в отдельные комнаты, и Намджун делает вдох перед тем, как опуститься на кожаный диван у стены. На столике сбоку стоит бутылка охлажденного шампанского, но его слишком мутит, чтобы пить, хотя он наливает бокал для виду. Глядит на современные картины на стенах — формы, которые он не понимает, все в разнообразных оттенках голубого. Возможно, это должно успокаивать. Открывается дверь напротив — та, через которую приводят спутников. Перед ним та же аукционистка. Она не назвала имени, и ему не настолько интересно, чтобы спрашивать. — Была ли у вас возможность просмотреть профайлы, что мы отправили, сэр? Намджун откидывается на спинку дивана и накидывает высокомерие, словно плащ. — Нет. Приведите мне самого проблемного. — О, — говорит аукционистка с понимающей улыбкой на красных губах. Репутация Намджуна всегда идет впереди него. — Бросаете себе вызов, сэр? Намджун хмыкает. Крутит в руке бокал шампанского. — Само собой. Мне нравятся трудности. — У меня есть как раз то, что вам нужно. Секунду. Она быстро и грациозно исчезает в дверях. Намджун разглядывает потолок. Посередине висит очередная люстра чуть поменьше, и он наблюдает, придавая себе решимости, как точечки света отражаются через хрусталики на бежевой поверхности. Эту часть он ненавидит больше всего. Слишком скоро дверь снова открывается, и аукционистка заходит с охранником и человеком с того профайла, на который Намджун бегло взглянул. Этот парень такой же бледный, как на фото, и такой же красивый. Они подвели ему глаза и покрыли щеки румянами, а его губы красные-красные-красные. В другой вселенной — отличающейся от этой, лучшей — Намджун, возможно, ощутил бы искру симпатии. В этой вселенной нет ничего кроме печали и злости из-за потупленных глаз этого парня, из-за синяков, что видны там, где свободный черный халат сползает, обнажая его грудь. Из-за печати вокруг его худых запястий, помечающей его как нарушившего закон. Из-за инициалов всех его прошлых владельцев, вытатуированных на руке выше — три суммарно, и каждые с линией, пересекающей их. — Это Глосс, — говорит аукционистка, взмахнув рукой. Парень послушно кивает. Намджун скрещивает ноги и кладет руки на подлокотники, с ног до головы — властный представитель элиты. — И почему же с ним будет трудно? — Три задокументированные попытки побега, — рассказывает аукционистка. — Один случай применения насилия. Если вы не заберете его, он отправится в рабочие дома. Где он скорее всего заплатит по полной. В этих гадюшниках, куда отправляют нарушителей, которых никто больше не хочет покупать, и где с ними обращаются самым безжалостным и садистским образом, любят тщедушных и хрупких существ. — Применения насилия? — переспрашивает Намджун, изогнув бровь. — Он… напал на последнего владельца при попытке побега. У того было сотрясение. Черт. Они не шутили насчет трудностей. — Но это не должно повториться, — продолжает аукционистка. Голова парня (Намджун отказывается называть его Глоссом даже в мыслях) опущена, плечи сгорблены. Намджун встает, сохраняя хладнокровие, и грубо поднимает его лицо за подбородок. Темные, темные глаза — еще более бездонные благодаря подводке. И за деланной пустотой все еще скрывается огонь. Достаточно сильный, чтобы разгореться, если Намджун будет неосторожен. Замечательно. Ему всегда нужны бойцы. — Он определенно красивый, — признает Намджун, делая шаг назад. Аукционистка щелкает пальцами, и парень развязывает халат, позволяя ему распахнуться, чтобы можно было его рассмотреть. Он ожидаемо обнажен, и Намджун пользуется возможностью быстро составить список его еще не заживших повреждений. В основном синяки на животе и руках с уже побледневшими следами на бедрах и спине. Парень слегка придерживает левую ногу и, скорее всего, будет прихрамывать, и он слишком худой, но не болезненно. Он поправится. Никаких угроз жизни или причин для помощи врача. — Я вижу, вы основательно подошли к делу, — тихо говорит Намджун, указывая на самый большой синяк, расцветший на правом боку парня. — Понадобилась и более серьезная реабилитация, сэр,— возражает аукционистка. — Учитывая характер нападения. — Конечно, — Намджун понимающе кивает головой. У него скручивает живот. — Он должен полностью поправиться через пару недель, — добавляет аукционистка. — Если вы не против запастись терпением. — Вовсе нет, — Намджун кривит рот в уродливой улыбке, насквозь пропитанной кичливой жестокостью. — Так даже лучше: ломать их заново после. Парень не вздрагивает, но его челюсть на мгновение напрягается. После кивка Намджуна он снова затягивает халат, крепко завязывая его вокруг талии. — Я возьму его, — решает Намджун. Парень подходит по всем критериям — молодой, но не слишком, несерьезные раны, несломленный дух, — и Намджуна вряд ли хватит на большее количество «осмотров». Его внутренняя броня не так хороша, как у Сокджина. Слишком много проскальзывает на лице. — Замечательно! — провозглашает аукционистка, хлопнув в ладони. — Мы подготовим и доставим его к вам завтра утром, если вам подойдет это, сэр? — Так будет отлично, — соглашается Намджун. Это дает и ему время на подготовку. Охранник уводит арестованного из комнаты, и Намджуна провожают обратно вниз, чтобы заполнить все необходимый бумаги. Сокджина нигде нет — значит, он либо уже закончил и ждет у бара, либо его осмотр длится дольше, чем ожидалось. Намджун надеется на первое, когда быстро ставит подпись на очередном документе. Ему не терпится уехать отсюда. Наконец, с последним подписанным бланком о передаче права имущества, гарантирующим ему абсолютное право собственности, Глосс официально его. Он в тысячный раз за ночь напоминает себе не блевать. Прошли годы, он должен был к этому привыкнуть. — Поздравляю! — говорит аукционистка, протягивая ему карту данных. — Полный профайл и вся медицинская информация. Если он не подойдет вам по какой-то причине, мы примем его обратно за небольшую плату. — Я уверен, что проблем не возникнет, — уверяет ее Намджун. В конце концов, никто не уходит от братьев Ким живым. Такие ходят слухи. Аукционистка кивает в последний раз, и Намджун выходит из кабинета в просторное фойе, пытаясь идти медленно и небрежно. К счастью, он находит Сокджина попивающим виски у бара. — Готов? — спрашивает Сокджин, когда Намджун встает у стула. — Ага. Говори им подогнать машину. Сокджин кивает и просит бармена рассчитать его.

__

Снаружи все еще идет дождь, и Намджун наблюдает за тем, как вода стекает ручейками по окну машины, отражая сияние мелькающих огней города. Сокджин присвистывает, пробегаясь по профайлу Глосса. — Он напал на последнего владельца с вазой, вау. — Я буду за ним присматривать, — обещает Намджун. — Тебе придется, — соглашается Сокджин, откладывая планшет. Выражение его лица становится мягче, затем таким, какое может видеть только Намджун. — Ты в порядке? — Мне нужно принять душ, — хмуро отвечает Намджун. — Но я не думаю, что перестану от этого чувствовать себя ебаным монстром. — Это необходимое зло, — тихо говорит Сокджин. — Это зло, — возражает Намджун. — Но не необходимое. И мы не делаем достаточно, чтобы остановить это. — Мы делаем то, что можем, пока не наступит время, когда мы сможем делать больше. Это мантра, которую он слышал от Сокджина месяцами, но она никогда на самом деле не помогала ему почувствовать себя легче. Они планировали это годами, стараясь выровнять фигуры на сложной доске. И, в конце концов, предполагается, что мир станет лучше, но кто знает, когда настанет конец. Они продолжают заходить в тупики и сталкиваться с трудностями, поэтому сейчас они покупают спутников, которые никому не нужны, и предлагают им хоть какое-то будущее за пределами Сеула, и этого никогда не будет достаточно. Потому что на кучку людей, которых им удается спасти ежегодно, сотни умирают в рабстве — на фабриках, фермах, в рабочих домах и пентхаусах знати. И кровь в венах Намджуна кипит. — Я знаю, — говорит он Сокджину, которому не нужны его сомнения или страх. — Я знаю. Сокджин сжимает его колено и откидывается обратно на сидение. — Я начну собирать документы. Сколько, по-твоему, времени понадобится твоему парню, чтобы поправиться? Глосс. Намджуну интересно, каково его настоящее имя. — Пару недель, как сказала аукционистка. Я думаю, скорее три. Может, две, но не меньше. — Удобное окно, — соглашается Сокджин. — Просто будь осторожен. — Буду, — успокаивает его Намджун. Конечно, он продержится пару недель. Он делал это уже бесчисленное количество раз. Он берет планшет, который лежит на сидении рядом с Сокджином, и еще раз открывает файл. Двадцать четыре года; наказан за то, что перешел дорогу полиции; три владельца, все заявляют о трудном поведении и неповиновении, вместе с многочисленными попытками побега, хотя он ни разу не ушел далеко; по всем критериям здоров, даже после двух реабилитаций. Но именно искра в его глазах не может выйти у Намджуна из головы. Чистый огонь, пусть лишь на мгновение. Он надеется, что этого будет достаточно. А пока Намджун откладывает в сторону свои страхи, тревоги и постоянное чувство вины и наблюдает, как город проносится за размытым от дождя окном.